Быть по милосердию его

      Чего ты ждёшь, о проклятая судьба?

Каких свершений ожидаешь?

Какой конец ему ты подберёшь?

Какое счастье ты ему оставишь?

Чего ты ждёшь, о проклятая судьба…

…от погибшего юнца?

      Едва не рухнули остатки совести в последний миг. Карих глаз с теплотой медовой он больше не увидит. Так тому и быть, так тому и предрешено. Мерлин всё ещё стоит на коленях возле спящего Ланселота. Всё ещё не решился отойти. — Как глупо, — смеется он, — решиться на смерть, но не решиться признать своих чувств.       Повязав свой красный шейный платок на запястье рыцаря, Мерлин, наконец, встает. Пускай этот кусок ткани станет последним напоминанием о том, что когда-то по священной земле Альбиона ходил юный, но великий Эмрис. Может последнее желание его человеческой души продлиться немногим больше нескольких мгновений?       «Будет ли он вспоминать моё лицо, прикасаясь к грубой текстуре? Будет ли ругать меня, такого дурака?» — Мерлин совершенно по-идиотски улыбается. Как было бы хорошо стать пустоголовым. Чтобы не было лишних мыслей. Не было последней надежды остаться рядом. — «Но смог бы я видеть его счастливым, уходя дальше по дороге жизни? Смог бы остаться в тени без шанса пройтись бок о бок? Убежал бы, как только зазвенел бы колокол Золотых Времён. Нет, Артур, ты прав. Я тот ещё трус».       В последний раз он обводит взглядом каждого присутствующего и спящего. Для каждого бы он нашёл свои прощальные слова. Те, что они заслуживают услышать… — «Элиан, юноша чьё сердце горит сильнее огня в кузнечной печи. Твоя любовь к семье достойна восхищения, не забывай о своих узах. Твоя сестра — твоё счастье. Ты не теряешь своей веры в Артура, так не теряй еë и после» — темнокожий рыцарь хмуриться во сне и сильнее укутывается в плащ. Словно слышит слова их худощавого друга и те ему не нравятся. — «Персиваль, крепкий детина, чьи силы будут звать легендарными. Твои родители дали хорошую почву для твоего будущего, постарайся сохранить тот темп, который выбрал для себя. Не забывай, что сердце твое доброе и мягкое. Береги его, именно оно делает тебя рыцарем» — рыцарь сжимает челюсти вместе с кулаками, мычит. — «Леон, мужчина олицетворяющий верность. Нет, ты само воплощение её на этой земле. Твой ум острый, твои принципы живые и опыт твой никому более не принадлежат. Я вверяю в твои руки заботу о них всех. Как от «отца» к «старшему сыну». Ничего если я использую твои шуточки, ведь так? Думаю, ты простишь это простому слуге. Не забывай только о самом себе, не потеряйся в своей преданности короне. Ты тоже живой человек» — в рыжих кудрях играют отблески пламени. Губы становятся тоньше и бледнее. — «Гавейн, мой лучший друг, чья улыбка заставляет меня забыть о тяжести когтистой судьбы на своих плечах. Ты силен и непомерно изворотлив. Всю жизнь считаешь игрой и живёшь в свободных ветрах. Даже если твои шансы один к десяти, ты все равно будешь пытаться победить. И ведь сможешь вырвать этот единственный шанс даже в кандалах и без рубахи. Твои дух и озорство не сломить никому. Оставайся самим собой, не смей становиться марионеткой в руках «благородных». Я всегда буду верить в тебя» — только гляньте, пинается. Бедный Леон, у того останутся синяки на боках от такого недовольства своего младшего брата по оружию. — «Ты правда веришь, что они спокойно примут твою жертву?» — Мерлин смотрит на Ланселота, борясь с желанием убежать отсюда как можно скорее, — «Они не простят тебе этого поступка» — «А если бы они узнали о моей тайне?» — упертость Ланселота поражает, даже в чужой голове достанет, а может он его совесть, поэтому так хочет отговорить. Но Мерлин не менее упрям, — «К счастью, я никогда уже не узнаю об этом».       Через силу отворачивается от любимого лица, справляется со своей совестью. Душит пальцами и топит в болотных водах. Не глумится, плачет где-то внутри себя, понимая, что ничего светлого оставить не может. Один единственный лучик солнца — его ноги окаменеют. Поэтому он смеется над своим обещанием приготовить рыцарям обед. Может всё-таки исполнить эту маленькую глупость? Исполняет. Поддерживает магический огонь под котелком, уговаривает пламя жить до их пробуждения. Он хочет, чтобы еда оставалась горячей и вкусной. Добавляет мяса и овощей, подкидывает различных трав для силы и здоровья и сдабривает магией поддержки. Им ещё предстоит путь обратно, в сверкающий и ожидающих своих спасителей Камелот.       Ещё стоит сделать их плащи теплее. Тут он тоже смеет использовать родную ему магию. Какая уже к чёрту разница, его уже не смогут отправить к плахе или на костер. Так почему бы не сделать дорогу людям легче? Будь его воля, Мерлин бы покрыл их кольчугу защитными чарами, но нельзя — тогда он может не дойти до Каэлих. Теперь Мерлин готов отправиться в последний путь. — Пора, — последний раз склоняет голову перед своим принцем, который не догадывается, что проснётся он уже в восстановленном мире. Без духов смерти, чьи крики заставляют молиться даже безнадежно пьяных бродяг. — Ты станешь великим королем, Артур. И рыцари твои прославят Камелот, обязательно.

«Всё получиться. Я смогу».

      Мерлин сохраняет улыбку на своих губах, не может не сохранить. Она такая родная и привычная. Так начиналась его жизнь в Камелоте — с этой глупой улыбкой дурака. Так и должна закончиться. А ещё это намного проще. Легче думать и верить, что всё будет хорошо с улыбкой на устах. Даже если она лживая, зато отдает сладостью королевского винограда. Мерлин его очень любит, так же сильно он любит улыбаться и лгать. Хотя последнее скорее вредная привычка, вросшая в него до самых костей.       Он не спешит, времени хватит для того, чтобы насладиться пыльным воздухом острова Блаженных. Этого времени хватит для того, чтобы убедить нахальных виверн улететь подальше от излюбленных каменных арок. Клыкастые подчиненные не должны помешать рыцарям покинуть священные земли. Поджимая хвосты и недовольно рыча, они улетают прочь от своего повелителя. Оставаться без лакомой добычи обидно, но и противиться силам, укрощающим их инстинкты, они тоже не могут.       Жертвенный стол, покрытый трещинами пол и поросшие мхом арки — он на месте. Перед ним сияет своей темнотой рана мироздания. Крики, стоны и мольбы — души мёртвых желающих вырваться из болезненного круга. Это проклятье покинутых душ, что не нашли свой покой в землях Авалона.       Тело мелко трясёт. Станет ли его душа таким же призраком жаждущим чужих страданий? Потеряет ли он своё сознание, перестанет мыслить и ощущать? Он всегда без задней мысли был готов отдать свою жизнь, но когда смерть уже раскрыла объятия перед ним — страх сделался невыносимым. Лишь стук старого посоха о плиту смог отвлечь Мерлина. — Эмрис, — кажется она была удивлена, — совсем один. Без принца и без рыцарей. Куда же подевалась свита? — Тебя это не должно волновать. Я знаю, что ты хочешь за закрытие врат. И я готов заплатить любую цену, — нет пути назад. Хватит, он уже решил. Отринуть все лишние эмоции. У него есть цель. — Да-а? — хранительница улыбается дрожащими от старости губами. — Ты отдашь себя духам ради принца? — Это моя судьба, — он подходит ближе к старухе, не отводя взгляда. — Твоё время среди людей ещё не закончилось, — а вот Каэлих смотрит прочь, туда, откуда он пришёл. Ожидая кого-то иного — не твоя это судьба. Не твоя! — посох гневно трещит под её ударом. А юный маг облизывает нижнюю губы и качает головой, отвечая: — В этот раз судьбе придется принять моё решение, — он делает шаги к вратам. — Чего бы не хотела судьба, я хочу самостоятельно создавать своё будущее. — В будущем, которого у тебя не будет, если ты отдашь себя духам? — непозволительно громкий голос для такой пожилой дамы. — Зато это будущее есть у других, — он кивает ей, почти кланяясь. — Эмрис, ты совершаешь ужасную ошибку.       Смешно, он каждый раз их совершает. Создает ситуации, которых можно было бы избежать. Идёт прочь от судьбы, пытаясь от неё убежать. Спасать тех, кому предначертано умереть. Убивать тех, кто должен был жить. Связывать свои руки сильнее. Склонять свою голову ниже и упёрто игнорировать советы старой ящерицы.       Разве спасение Мордреда было ошибкой? Лично он так не считает, он ведь маленький мальчик, который способен стать достойным друидом. Может попытка убийства Морганы была ошибкой? Думается ему, что да. Если бы он был храбрее, если бы открылся ей. Она ощутила, что не одна. Её доброта не ускользнула бы из мягких женских ладоней. Не захватила бы её сердце тьма. Сейчас же он не просто спасает или убивает. Он не идёт наперекор — он рвёт предначертанное в клочья. Потому что надоело. Куда бы он не двинулся, везде стоит стена. Он словно крыса бегущая по намеченному маршруту к своей крысоловке. Только вот эти серые паразиты очень умны, о чём часто забывают окружающие их существа.       Если нельзя бежать назад, а идти навстречу подобно греху — он прогрызёт стену и вылезет сбоку. Вот так. Никак иначе. — Пускай. У меня их достаточно. — Глупец, — оставив попытки вразумить юнца, хранительница закрывает глаза. — Я часто это слышу, — он улыбается сильнее, теперь он стоит перед тёмной гладью иного мира.       Рука прикасается к порванной материи, она подобно воде. Пускает круги по поверхности и с легкостью принимает его плоть. Он закрывает глаза, опустошая свой разум и позволяет телу качнуться вперед. Утопает в липкости, сначала ощущая всю тяжесть тела. А после небывалую легкость, дарующую ощущение полёта. Того самого полёта со скалы, когда ты всеми силами игнорируешь обгладываемые волнами камни под собой. Мерлин расправляет руки и пропадает во вратах — добровольно жертвуя себя духам другого мира. Ревут последние драконы, провожая своего брата и повелителя. Кричат лесные духи теряя поддержку. Вздрагивают друиды, слыша плачь природы. Плачет юный друид, вторя губами имя своего спасителя Эмриса. Молит он и просит:

— «Не бросай сей мир!»

— «Спасение — моё решение».

— «Хоть бы и ценой жизни своей?!»

— «Да».

      Края раны мироздания затягиваются подобно человеческой коже, не хватает лишь лекарской иголки с тонкой нитью. Ими является человеческая жизнь отданная взамен спокойствию мира земного. Мира потерявшего нечто большее, чем мог себе представить любой живущий. Мира опустевшего.