Быть по милосердию его

Холод       Он царствует повсюду. Забирает ценные человеческие жизни. Оставляет хорошие дома, наполненные воспоминаниями, пустыми. Посевы и скот, за которыми должны были ухаживать эти люди, погибают вслед за своими хозяевами. Всё вокруг превращается в жуткую картину какого-то излишне увлеченного садизмом художника. Ланселот никогда не любил мрачные картины. Подобные виды пустых деревень вызвали в нём… Страх       Это чувство, наверняка, самое губительное на свете. Оно делает нас хрупкими и уязвленными. Вытравливает из темниц наших душ всё самое тёмное, противное и зловонное наружу. Мы предаем сами себя и свои убеждения под влиянием страха. Устраивает нашим моральным устоям проверки. Порою сильно ранит, оставляя на издыхании, но дарит шанс. Иногда оставляет прах и топчет его тяжелыми сапогами опустошенности. Но также страх делает нас сильнее. Воспользуемся ли подаренным шансом, используем прах для удобрения будущего — стремимся ли мы быть лучше. Живее. Попробуем ли преодолеть низость своих хрупких душ. Будем ли мы оплакивать потерянное или найдем способ? Спастись или воскресить? Способ       В такие жуткие времена с холодом и страхом помогал справляться — огонь. Своим светом и теплом, отгонял тень и дрожь. С приближением темноты жизненно необходимо было поддерживать огонь внутри даже самой затрепанной землянки. Поэтому Мерлин подходил к этому делу со всей ответственностью. Он проверил поленья, что остались от прошлых хозяев домика и теперь осторожно помешивал, покрывшиеся белым пеплом, останки догорающих деревяшек. Костер разгорался, а Мерлин подкидывал жадному огню новые поленья. Мелкие искры вспыхивали и разлетались во все стороны, а маг лишь сосредоточенно наблюдал за их играми.       «Если повезет, то этого хватит на всю ночь. Если повезет, то это отпугнет Дорокко. Если повезет…»       Сохранять позитивный настрой в данной ситуации у Мерлина получалось не самым лучшим образом. Он мог стучать пальцами по коленям или цокать языком. За чем наблюдал Ланселот накрывавший в это время на стол. «Пир» был небогатым: какая-то сваренная Мерлином на скорую руку похлебка, пару ломтей хлеба и бурдюк воды. Ланселот садясь за стол то и дело поглядывал на мага с интересом. Не справившись, тихо, как будто их кто-то мог услышать, спросил: — Почему ты продолжаешь это делать, как обычно, когда мог бы просто… — Ланселот поднимает руку над столом, растопырив свои пальцы и выдыхает, произнося нечленораздельные звуки. Отдаленно напоминающие заклинания, которые произносил Мерлин, когда использовал магию. И который, теперь наблюдает эту нелепую импровизацию от своего лучшего друга.       Мерлин какое-то время смотрит на лицо Ланселота, на растопыренную руку и возвращает свое внимание костру. На его лбу парочка хмурых морщин, а сам он немного горбится. Такая молчаливая реакция вызывает у Ланселота смешок. Однако Мерлин всё-таки отвечает на заданный ему вопрос: — Мог бы, — слишком спокойный голос для такой темы, — но это уже привычка. Стараюсь не делать этого на виду, особенно в Камелоте, — возможно, здесь можно было бы нервно улыбнуться, но лицо Мерлина выглядит серьезным и уставшим. — Это слишком опасно.       Ланселот видит, как напряжена спина Мерлина, и мог только догадываться, как тяжело тому приходиться каждый день. Ему и раньше думалось о судьбе юного мага. Какого просыпаться, жить и засыпать в таком мире? Построенном из хлипкой лжи. Среди острых лезвий, готовых пронзить тебя — задень хоть одну ниточку. «О его секрете не знает никто… Только я да Гаюс… А это ещё сложнее».       Он опускает брови, переплетает свои пальцы и глухо выдыхает. Мерлину приходится постоянно быть настороже. Каждый его день — это борьба за собственную жизнь. Его дар делает его могущественным и одновременно уязвимым.       Мерлин встает с корточек и подходит к столу, усаживаясь напротив Ланселота. Вполоборота, боковым зрением поглядывая за всполохами огня. Если тот начнёт затухать, то он сможет вовремя его восстановить. Ланселот же выпрямляется, он не уверен, что стоит об этом говорить, однако он хотел бы узнать. — Должно быть… это тяжело, — наблюдает за тем, как Мерлин отреагирует, выжидая пойдет ли тот навстречу, решит промолчать или сменить тему. Ланселот знает, что не обидится. Он поймет и не осудит. Но надеется, что Мерлин доверит ему свои переживания. Это будет драгоценным и очень важным откровением. «Я же знаю… тебе нужно сказать».       Терпеливо подает другу тарелку, подталкивая её поближе. Намекает, что если тот не хочет говорить, то всегда может просто приступить к трапезе. На удивление, Мерлин не уходит от темы. Но отвечает излишне резко, ерзая и полностью отворачиваясь от огня. — Раньше я считал это проклятьем, но теперь я понимаю, что это мой дар, — тараторит, отвлекается на кувшин с водой, старается не устанавливать зрительный контакт. Знает, что Ланселот никогда не будет его осуждать, считать уродом или чудовищем. Однако, страх зародился и пустил корни в сердце еще в детстве. Стоило тому начать понимать слова матери и когти напряжения тут же защекотали маленькие косточки ребер. Возле быстро бьющегося детского сердца. «Ты — не монстр и совсем не урод».       Реакция может быть любой, но Ланселот заслуживает доверия. Он не торопит Мерлина, склоняется к нему и внимательно слушает. Даже смотрит не отрываясь. Лишь руки сжимает в кулаки периодически — так сильно хочется сжать в объятьях. Прижать глупую голову к плечу и позволить эмоциям просто течь. Вместе со словами. Он бы хотел. Очень хотел. И ведь совсем это просто — протяни руку. Возьми чужую. Боязно. — Теперь я понимаю для чего был рожден и почему я именно «такой», — ему нужен ещё один вдох, чтобы продолжить так же быстро как в начале. — Магия — это не просто часть меня, это я сам… это… Вот, кто я такой, — даже улыбается, подергивая плечами и понемногу натягивая привычную для себя улыбку. Он принял самого себя или хотя бы пытается принять. Уже такому небольшому шагу он рад. Теперь Мерлин надеется, что Ланселот поймет. Даже не так. Желает, чтобы тот его принял. — Это то же, что я почувствовал в первый раз, когда взял в руки меч, — Ланселот улыбается, а у Мерлина расслабляется лицо, глаза наполняются мягким светом. — Тогда я понял. Это то, для чего я был рожден.       Они вместе немного глупо улыбаются, ощущают эту невидимую ниточку между сердцами. Все так просто, они склоняются друг другу в разговоре и не уводят взглядов… Мерлин был рожден, чтобы стать магом. Ланселот был рожден, чтобы стать рыцарем.       В одно лишь мгновение хрупкое спокойствие рушиться. От того, как лицо Ланселота напрягается и от неожиданно серьезного взгляда, у Мерлина дергается кадык. Взгляд, таящий в себе то, что сам маг старается игнорировать уже многие годы жизни в Камелоте. Вопрос, который может уничтожить всё, ради чего живет. Ради чего готов пойти на страшное. На жертву. Отдать свою жизнь.       Ланселот собирается задать этот вопрос. Он с твердым намерением решил поставить Мерлина перед этим. Была бы воля рыцаря, то он схватил бы Мерлина за шкирку и всеми силами удерживал на месте. Чтобы тот, наконец-то, решил его. Ведь именно он больше всех душит и разрушает душу. — Ты… когда-нибудь расскажешь об этом Артуру?       Мерлин борется с желанием отвести взгляд, подальше от пронзительных карих глаз, ожидающих такого… сложного ответа. Подбородок дрожит, и он должен ответить. Иначе было бы нечестно. Хотя Мерлин точно знает, что если сейчас трусливо сбежит на улицу, тем самым буквально убегая от вопроса, то Ланселот не станет на него давить. Подождет возвращения и больше никогда не спросит об этом.       Может быть, попытается позднее, но в ближайшие месяцы он не притронется к этой теме. Сохранит нейтралитет и после попытается вновь зажать Мерлина в угол с этим вопросом. Словно пытается всеми силами освободить в сердце мага местечко для кого-нибудь ещё, кто бы смог хранить такой важный секрет. Или ищет замену… — Мне бы хотелось рассказать ему об этом сегодня вечером, — Ланселот кивает, не перебивает и ждет продолжения, — увидеть всего лишь раз… — он не произносит «его реакцию». Но оба слышат проглоченное продолжение. Знают, что это самое важное в признании. Реакция Артура.       Ланселот склоняется и понижает голос. Околдовывает, располагает и подталкивает к пропасти. Видит насквозь и надеется, что Мерлин видит хотя бы один положительный вариант развития событий. Он должен видеть. Должен испытывать доверие к своему венценосному другу. Почти брату. — Как ты думаешь, что бы он сделал?       Похоже, что Мерлин на пару мгновений представляет этот момент, его блеск в глазах пропадает — утопает в мыслях и вырисовывающейся картине перед глазами. Что там: всполохи костра на площади или понимающая улыбка?       Маг лишь мелко трясет подбородком из стороны в сторону, отказываясь думать об этом слишком много. — Нет смысла думать об этом, — на лице расползается привычная улыбка. Такая простодушная, но Ланселот слишком прозорлив, чтобы понять, что эта улыбка — попытка скрыть всю боль внутри и всякие надежды хоть раз поднявшие свои головы. — Этого никогда не случиться, — всё ещё удерживает на своем лице эту чертову улыбку. Ланселоту больно на неё смотреть, очень. Он хотел бы, чтобы тот не улыбался с такой отчаянной надеждой и болью, но понимал — ничего не может сделать. От этого ещё печальнее и больнее. Ведь не он должен расколоть эту маску боли. А Мерлин встряхивается и встает из-за стола, подгоняя. Или сбегая от своего друга и его слишком печального взгляда: — Давай, — чуть хлопает по столешнице пальцами, хватает почти полные стаканы, — давай, пора за работу… — Да, пора спешить к нашим друзьям.

      Среди тяжелых волн. Холодной воды. Далеких огней и каменных стен.

Там где всегда пусто.

Одиноко.

Там где отсутствует звук.

Тишина.

Там где отсутствует свет.

Темнота.

      Хватает за руки и ноги. Тянет ко дну. Волочит по гальке. Режет бледную кожу. Но кровь не идет. Застыла в недвижимых более венах. Голубые глаза не засияют горячим златом. Закрыты они. Не откроются вновь. Мир потерял больше, чем мог бы себе представить. Мир потерял сердце магии.       И Голос твой так же не слышим для потерянного. Ушедшего в небытие Авалона. За черту жизни. Не протянешь и не схватишь руки. Не ощутишь горячего сердца. Не будет шанса сказать, что на сердце лежит. Не будет ничего… Это могло бы быть обычным кошмаром. Сном, показывающим боль и страх. Показывающим истину твоего сердца. Но всё это обман…

Ведь это уже не сон… Дорогой Ланселот, пора просыпаться.