Пятнадцать лет

      Блеск, шёлк, лоск… непривычные слова, даже спустя пятнадцать лет. Мне всё мерещится картинка, как я и папа вместе спим на твёрдом диване под одним смятым одеялом в нашей гостинке, где темно и тесно, где бьющаяся о лампочку моль напоминала удары молотка, где сделал шаг-два и уже у двери на выход, где быстро становилось холодно осенью и так же жарко летом.       Мне всё мерещится, что я меньше папы, что он берёт меня на руки, поднимает над собой, кружит и говорит: «Кто летит? Кто выше всех? Кто сильнее всех?» Только спустя много лет я понял, что папа стеснялся так делать, что он не был готов быть родителем — ещё бы, в свои восемнадцать лет, когда мне уже было три, но он говорил, смотрел, смеялся, только бы показать мне, что я нужен, что я здесь, с ним, что я им любим. Пусть он многого не говорил, пусть он не заикался о том, что я любимый сын, я чувствовал это в его прикосновениях, объятиях, несовершённых поцелуях, в крепкой хватке мальчишеской руки, которая тогдашнему маленькому мне казалась самой большой, самой взрослой, самой необъятной.       Мне всё мерещится, что папа не стареет. Что он застрял в промежутке между двадцатью и тридцатью годами, оставшись навечно мальчишкой, который вырастил меня, а сам я стал старше. Стал выше, шире, крепче. Я долго не мог отойти от того, что начал смотреть на папу сверху-вниз, а он говорить: «Какой же ты большой, Дём… точно не в меня», а сам улыбался смущённо, словно и нет его заслуги в этом, словно не его гены во мне, словно не его воспитание позволило мне стоять на ногах и держать голову высоко. Словно не он, он тут не при чём, а я хочу быть как раньше — его маленьким мальчиком, которого можно обнять и прижать себе, к которому можно прикоснуться губами, которого можно пожалеть, к которому можно подойти и сказать: «Поплачь, поплачь, Дём, отойдёт».       Не отходит. Никогда не отойдёт.       Ничего папа не знает. Ничего папа не помнит, а мне всё мерещится, что моя жизнь может поменяться. Она обязательно изменится, когда я скажу: «Да», но я хочу… хочу всё испортить, всё разрушить. Избавиться от тридцати лет своей жизни. Жизни, которую растил сначала он, а потом уже собирал по кусочкам я сам, только бы ему не было так стыдно за меня, только бы он не печалился от того, что я испытываю к нему, только он не плакал, когда думает, что я ничего не слышу.       Был ли я причиной этих слёз или желание матери увидеть меня спустя двадцать лет, очередные выпады со стороны бабушки и дедушки, которые всё просили с папы долги за то, что они заботились обо мне, пока ему не исполнилось восемнадцать, что они смотрели за мной, когда он постоянно был на работе, или осознание того, что ничего в жизни, кроме меня, у него нет, но и я получился тяп-ляп. И лучше, даже ради папы, я стать не мог.       Я пытался, я делал всё. Я молчал, я глушил, я встречался с девчонками, знакомил их с папой, а он мне улыбался, поощрял выбор, говорил: «Раз ты так хочешь, если тебя она устраивает, если это твой выбор…» но мне хотелось кричать: «Это не мой выбор, меня никто кроме тебя не устраивает, я хочу… хочу, чтобы со мной был ты, только ты, ты один, но… но…»       Это же не нормально. Мне всё мерещится, что если я скажу — когда я скажу, что всё это время, все эти свои пятнадцать лет я испытывал к тебе одно и то же, и оно ни капли не менялось, ты потеряешь последнюю веру в меня, испугаешься, оттолкнёшь того, кого хотел пустить в этот мир свободным человеком, а не прикованным к себе. Но я… я рад быть с тобой, мне так хорошо, мне… мне так любимо то, что я вижу каждый день, то, что я слышу каждый день, то, как ты постоянно взлохмачиваешь отросшие волосы, то, как ты рассматриваешь сосредоточенно своё лицо в зеркале, спрашивая меня: «Эти морщины всегда тут были?» То, как ты спокойно и размеренно дышишь, и то, как можешь потянуться ко мне и погладить по голове, будто я ещё там, в детстве, когда учился считать: один, два, три…       Но я не хочу тебя огорчать, я хочу, чтобы ты был счастливым, чтобы ты наконец-то жил для себя, чтобы тебе открылась другая жизнь. Без гири на шее в виде меня, без долгов перед родителями, без напоминания о том, что ты несёшь ответственность за других. За меня. За меня, который не может отказаться от тебя.       — Дём? — Папа стучится и заходит. На нём чёрный костюм не по размеру: висит, будто на вырост взял, волосы в высоком хвосте, а внизу немного болтаются, под глазами неизменные фиолетовые синяки, которые он носит с начала моей жизни, а на лице, при виде меня в белом, кремовом костюме цветёт улыбка. — Красиво, — шепчет он и закрывает дверь. Подходит ко мне, а я пытаюсь пятую минуту справиться с галстуком. — Помочь?       — Ага…       Не надо помогать, но я хочу, чтобы его последние прикосновения ко мне были именно здесь. Он подходит близко-близко. Не боится меня, не знает, о чём я думаю, что вижу. Берёт концы такого же кремового галстука, повязывает его вокруг моей шеи, поправляет воротник. Смотрит и улыбается с гордостью.       Мне тридцать. Ему сорок пять. Уже сорок пять. И больше половины своей жизни он положил на меня: не дал мне пойти работать после школы — сказал, что ещё наработаюсь; не дал съехать в общежитие, когда я поступил в универ — сказал, что будет дешевле, если я останусь дома; не дал мне съехать, когда я выпустился — сказал, что будет проще накопить на свою квартиру, на свою жизнь, на свои желания, если не придётся каждый месяц тратить по пятнадцать-двадцать тысяч на съём квартиры или комнаты, а я… я хотел воспротивиться, но не мог. Под каждым его аргументом сыпался мямлей и растекался лужей неуверенности и желания, что всё поменяется в этом году — я всё ему расскажу, я всё ему покажу, он узнает, кто такой Демьян на самом деле, но каждый год я молчал и продолжал жить как раньше. Как самый обычный врун.       Папа вяжет узел, продевает концы. Его пальцы дрожат от волнения, мои от предвкушения. Я чувствую запах его дыхания — мятная пластинка, одна сладость из тех, к которым он пристрастился. Отрезвляющий, манящий запах, свежий, чистый. Его взгляд прикован к моей шее, а сухие губы сосредоточенно приоткрылись, оголяя мелкие зубы.       Папа прикрывает глаза, сводит ресницы и затягивает галстук, хочет поправить мне ворот, но я хватаю его за плечи, рву на себя и целую в губы. Губы, которые так долго ждал, о которых так долго мечтал, которые звали меня с самого детства, которые любили меня с самого рождения. Папа не вырывается, он просто ничего не понимает, трепетает в моих руках, как крылья бабочки, а я держу, хватаю за ткань пиджака, чтобы не сжать его кожу, чтобы не сдавить, не переломать его крылья, не стереть пыльцу.       Я вжимаю его в себя, подставляю ногу под его пах, сую свой язык и трогаю его, ощущаю его: как он скользит, как выводит знакомые буквы моего имени, как из них течёт его и моя слюна, которая бежит по подбородку, по шее, впитывается в рубашку, а мне хватает разума перестать терзать его губы и слизать с его кожи влажные дорожки.       Он стонет в моих руках, трётся о мою ногу, хватает меня за рукава и тянет на себя, оттягивает к дивану, и мы вместе валимся на него. Папа весь красный: от стыда, от смущения, от недостатка воздуха, от того, что я первый за все эти тридцать лет. Первый — его собственный сын, а он для меня нет. Не первый, но один-единственный.       Я распускаю его волосы, перебираю их, вдыхаю запах нашего общего шампуня, жалкого три в одном, покусываю шею и продолжаю насыщаться им: знаю, не оставлю, никогда, ни за что, мы будем вместе. Здесь, на этом диване, полные грязных желаний и…       — Дём, — зовёт папа и смотрит на меня, поправляя воротник. — Не туго?       — Нет, спасибо.       Мне всё это только мерещится.       Кожа, лишённая влаги, сухая, как бумага, уставшая под синим цветом, уже давно не может похвастаться тем, каким красивым раньше был её обладатель, но для меня папа самый красивый, для меня он застыл в том времени, когда всё только начиналось. Когда я заморозил свои чувства и пообещал, что не пойду против него.       Я сильно люблю, страстно желаю и молчаливо защищаю.       — Ты хорошо себя чувствуешь? — всё-таки беспокоится он и тянет свою ладонь. Кладёт мне на лоб, убирает пару волосков, а я беру его за руку. Опускаю её, мол, не надо тут разводить, мне уже тридцать, а не тринадцать.       — Всё хорошо, пап.       Он строит брови домиком, а глаза влажные, и мне самому горько на это смотреть. Самому невыносимо его отпускать.       — Ты уже такой взрослый, — говорит он и открывает рот, застыв с улыбкой. — Всё, я сейчас реветь буду… — Он отходит к вешалкам, берёт мой пиджак и возвращается обратно ко мне.       Я разворачиваюсь спиной и разрешаю себе помочь. Накинуть мне на спину последний элемент. То есть я думал, что последний, но папа нашёл ещё: маленький искусственный букет, который он поместил в мой левый нагрудный карман.       — Вот теперь всё.       — Ну да, — смотрю я на это и думаю, что только одному человеку я бы подарил букет, — ловить будешь?       — А разве не девушки ловят?       — Ловят все.       — Да мне незачем, — смеётся папа. — Я уже… мне уже не надо.       И из-за кого не надо? И почему не надо? Но я не спорю, киваю сам себе, и замечаю, как папа трёт рукой по щеке. Вижу, как скользят слёзы, и во всём хочу винить себя, но уже не надо беспокоиться, пап, я всё: я накопил достаточно денег, у меня уже стабильная работа, я уже готов сам создать свою ячейку общества и стать таким сыном, о котором никто не подумает, что он настолько влюблён в своего отца, что готов забыть и о свадьбе, и о невесте, готов взять его тут же, зацеловать до смерти, забрать все слёзы.       Я дышу через рот, пока папа тихо стоит и приговаривает:       — Блин, нашло же… — и говорит как раньше, и ведёт себя как раньше.       Он ничуть не изменился, и я тоже.       — Пап… — Я знаю, сейчас вырвется. Сейчас скажу. Сейчас натворю ошибок. Но папа этого не знает, поднимает глаза и смотрит доверчиво, а я на него — сверху-вниз, и вспоминаю: это я должен его отпустить. Это я стал взрослым, это я принял решение, это я… я буду сыном, которым он будет гордиться.       Я прижимаю его к себе, утыкаю его в своё плечо.       — Уже скоро идти, не раскисай, — повторяю я, а сам жмурю глаза, выталкиваю вместе с тошнотой слова, — ты видел, какое Кристина платье выбрала? Я увидел… и подумал, сколько, твою мать, оно стоит? А она сказала, что взяла напрокат, потому что потом всё равно надевать будет некуда. Она прямо как ты, смотрит наперёд. — Я глажу папу по плечу, а сам задыхаюсь. — Мы с ней договорились, что отдельно собираться будем, но теперь я вообще ни в чём не уверен… блин, и её ещё ты вести будешь… Справишься? Мне кажется, я бы не справился… — И слёзы в глазах стоят, и уже бегут по моим щекам. — Всё будет хорошо, пап, правда. У нас будет классная семья… а ты будешь самым классным дедушкой. Никто и не поверит, что ты дедушка, да? Сначала… не верили, что ты папа, а теперь дедушка… М-мы будем к тебе вместе с Кристиной приезжать, и ты к нам приезжай. Мы же не в другой город, просто в другую квартиру… просто… — Я уже не разбираю, насколько сильно меня колбасит, какое лицо мокрое, а ресницы влажные, что ничего не видно. — Всё будет так классно, что ты завидовать ещё будешь, — улыбаюсь я, а слёзы и не думают останавливаться.       — Точно буду, — хлопает меня папа по спине, и я знаю, он мне улыбается. Он желает мне самого лучшего, он любит меня больше всех, но до сих пор мы любим друг друга по-разному. Но я не дам его чистой отцовской любви пропасть перед тем грязным и ненасытным, что я сам в себе взрастил.       Сегодня я скажу вместе с Кристиной «да» и мне перестанет всё мерещиться.