Привычка

             Небо раскрасили яркие полосы цвета фуксии и шафрана.       Ранним утром ноября Дилюк произносит: «этого больше не повторится», пока будет собирать разбросанные по комнате вещи, успев надеть на лицо только маску полного безразличия, больше ничего. Кэйа же, в которого только что кинули его мятой рубашкой, горько и хрипло смеётся, из одеяла чуть высовываясь, в кровати сидящее положение принимая. От внезапно яркого света льющегося из окна он хмурился, хотя казалось бы — пасмурно.              — Ты отвратительно врешь, да и ладно бы врал, но самому-то себе… По сей день, Дилюк. Так кого же ты пытаешься обмануть?              Рангвиндр вздыхает. Тяжело, раздраженно, — в принципе как обычно, когда Кэйа в поле его зрения и слышимости находился. Дилюк произносит на удивление спокойно, застегивая неспешно пуговицы на рубашке и стараясь не обращать внимание на виднеющееся на ней пятно вина. Кэйа же старался не думать, что под рубашкой спрятаны следы его же ногтей.              — Не пытайся создать впечатление, что все обо мне знаешь.              — Но что-то же, все таки, знаю.              — Вряд ли твои представления верны.              Взлохмаченные волосы собираются в неаккуратный хвост.              — Так говоришь, будто тебе вовсе не нравилось трахать меня этой ночью.        В Кэйю полетели его же брюки. И он смеется. Снова.       — Скажешь мне, что и это неправда? Дорогой, если у меня один глаз, это не значит что я в упор слепой и тупой, и не увижу твоей откровенной лжи.              Терпение Дилюка, которого и без того было мало, сходило на нет. И алый взгляд, на него устремленный, довольно красноречиво об этом говорил.              — Мне что, поздравить тебя с этим?              — Нет, не стоит. Но кое-что тебе следует признать: меня ты не можешь бросить также, как не можешь бросить курить.       И в момент, когда Дилюк явно что-то искал взглядом повсюду, и руками по карманам брюк, Кэйа показывает ему слегка потрепанную пачку довольно дорогих сигарет, покачивая её в своей руке.              — Их ищешь?              Улыбка игривая, такая знакомая — помнит её со вчерашнего вечера, только пьяную, и далеко не слегка.       — Кэйа…              — Избавляться от плохих привычек ты не спешишь, я прав?              — Я бросаю.       — А меня, свою главную вредную привычку, сможешь бросить?              В этой тишине, возникшей после поставленного вопроса, Кэйа вынул одну из сигарет. Подобрал кожаную куртку, что брошена ещё ночью была у кровати, и из её кармана вынул зажигалку. Закурил. И отбросил пачку владельцу.              — Я надеюсь, ты не против.              Дилюк смотрел молча, выжидающе. Взгляд под тяжестью слов и мыслей, Кэйе совершенно неведомых к счастью, или же к сожалению, помрачнел. Внешне мужчина выглядел лишь слегка растрепанным, но с ещё большим беспорядком внутри. Чтобы разбить эту тяжесть тягучей вниз тишины, он произносит отстраненное и тихое:              — Ты ведь никогда не курил.              Альберих выдохнул дым, усмехнувшись.              — Тебе об этом точно неоткуда знать. До вечера, мистер Рангвиндр.       Только вот, до какого именно вечера — не знали оба, и слов об этом не последовало и после. Все, что напоминало о пребывании в квартире постороннего спустя несколько минут был только запах его же сигарет, что сжимали легкие. Нещадно. Или, может, это что-то другое терзало Кэйю изнутри — сказать было сложно.                     Чем меньше Кэйи было в его жизни — тем больше окурков становилось в пепельнице, тем больше он не высыпался и все больше терпеть не мог ночные смены в баре, в его же баре, в его же Доле Ангелов, что в те моменты казалась скорее уделом Дьявольским. А Дьявол был красив, чертовски красив, и во взгляде его отплясывали огни, искры хитроватые, искры игривые, что и в улыбке не менее яркой просвечивались тоже, в этих ямочках на щеках, в этих движениях плавных пьяного тела под музыку, Дилюку осточерствевшую уже порядком… Он не знает ни человека, что сейчас был напротив него, ни того, о чем они так ласково друг другу говорят, о чем так нежно перешептываются чужие губы, губы по вкусу которых он за больше чем месяц успел изрядно соскучиться, — это если сгладить, приукрасить и не называть это чувство неприятным и по своему смыслу отвратительным словом ломка, — но и одновременно с этим те, что жутко раздражали его сейчас, именно в эту секунду, и природу этого раздражения он отрицал, отрицал на корню, пресекал, как и большинство каких-либо мыслей в сторону этого человека, в сторону Альбериха, спуская всё к этому относящееся на ошибочное представление вещей, на то, что это не более чем раздражение вызванное именно его персоной, не больше, никаких подводных камней и никакой двусмысленности.              Кэйа ведь специально. Он специально, он знает все его смены, все часы его работы в неделю, и назло, не более, явился сюда, да и не один, — как удар под дых или по голове чем-то тяжелым, что мысли напрочь бы отбивало, оставляя после себя звенящую в ушах тишину, тишину, из которой если выберешься в окружающую тебя действительность, что нуждалась в твоем присутствии там — здесь и сейчас, оставит после себя болезненное послевкусие, щемящее чувство, полное растерянности.              Бокалы протирает; взгляды бросает на толпу безликую, молча исполняет заказы также безразлично ему брошенные, а сам тем временем всем своим существом всё ещё подле двух тех силуэтов, весь к ним обращенный, особенно нахмуренный, особенно отдающий ощущением недосягаемости для кого-либо постороннего, но к такому обычно безразличному ко всему происходящему Дилюку большинство не то что работников, о них речи и не шло, но и посетителей привыкло, и если кому-то нужен был задушевный разговор, то все за этим заранее к Чарльзу и выстраивались, стараясь поймать второго бармена тогда, когда он еще не шибко в работу погружен. Дилюк же всегда был скорее загружен, но и не работой, а собственными мыслительными процессами. И сейчас они его добивали, как добивало и осознанное наблюдение за Кэйей, за его, прости Архонты, партнером на этот паршивый вечер в этом паршивом баре.       Наблюдать более и не приходится — вдвоем, обходя бесконтрольно движущуюся толпу, бездумную толпу, плечом к плечу, они подходят к барной стойке, останавливаясь прямо перед ним, и наконец-то Рангвиндр может рассмотреть этого неизвестного, и уже за одно выражение лица, — излишне самоуверенное, — невзлюбить его заранее. Но честно, для этого ему нужно было совсем мало, а сейчас достаточно и самого его существования в непременной близости с кое-кем, именуемым себя Кэйа Альберих.       Копна рыжий волос, непроницаемые, темно-синие и пустые глаза, рассыпанные по лицу веснушки. В правом ухе поблескивала от неоновых отблесков единственная сережка. Красная, у самого горла расстегнутая рубашка. Вот что представлял собою тот, имя которого Рангвиндр узнал далеко не по-своему желанию, а случайно, краем слуха уловив просьбу слетевшую с так болезненно знакомых губ, что начиналась с: «Тарталья…» и далее утопала в общем гомоне голосов, музыки, разговоров и звоне сталкивающихся друг с другом бокалов.              Вот же блять.              Вместо просящегося наружу «ну и что за идиота ты сюда привел?» выдавливает никакими эмоциями не окрашенное:              — Будете что-то заказывать?              Он смерил Кэйю взглядом, Кэйа ему же и ответил.              — Да. Два бокала «Восходящего солнца», будьте добры, мистер Рангвиндр.              Улыбка едкая, на которую Дилюк реагирует не менее едким безразличием на собственном лице.              — Будет сделано.              Своё название коктейль получил за внешний вид. Черносмородиновый ликер, оседая на дно стакана сквозь смесь сока и текилы, создает градацию цветов, напоминающую рассвет, этим-то коктейль Кэйе и нравился, оттого-то и был его любимым, и по-особенному трепетно он относился к нему тогда, когда «Восход» приготавливался никем иным как владельцем винокурни «Рассвет».              Отдав заказ, приняв плату от этого некоего Тартальи и наблюдая за двумя удаляющимися фигурами к дальним столикам, — Кэйа более даже взгляда в его сторону не бросил, — теряя их в итоге из виду в полумраке и одновременно чрезмерно ярких вспышках неонового света, Дилюк наливает себе небольшую рюмку текилы. Разом, при всей своей неприязни к алкоголю, вливает в себя, жмурясь, ругаясь себе же под нос беззвучно, замечая на себе встревоженный взгляд Чарльза, но помощник главного бармена, несмотря на всю странность ситуации, молчал. Наконец-то доходит до сознания неясная потребность, что-то, в чем он нуждался, но не понимал: нужно покурить, иначе случится особо тяжкое убийство. Прямо сейчас.              — Чарльз, ты за главного. Я отойду ненадолго.              Он молча соглашается, кивая, и большее от него не требовалось. Не проходит и минуты, как Дилюк уже вышел через служебные двери, на задний двор, накинув на плечи темного цвета пальто, из карманов которого с легкостью вынимает привычный ему чапман пэпл, конечно, — виноградный, единственный более-менее приемлемый, ибо все остальное, что он бы не попробовал, вызывало у него отвращение. Зажигалкой он давно уже не пользуется, нет нужды и причины, — зажимая сигарету между губ и уже чувствуя на них сладость от фильтра, к ней мужчина подносит пальцы с небольшим языком пламени меж них, что на пару мгновений вытеснило лицо его из сумрака вечернего, отразившись в глазах единственным эмоциональным… элементом, хоть чем-то. Вдох, одновременно с которым замерцал огонек. Дым в достатке вобрался в легкие, а после стал небольшим облаком, стоило Рангвиндру, как только он недостающее спокойствие в этом ощущении нащупал, его выдохнуть.              О том, что здесь он в итоге, окажется далеко не один, какой-то частью себя Дилюк догадывался. Потому-то, как только рядом послышались шаги, как только на расстоянии вытянутой руки объявился силуэт, — силуэт до сжатого сердца в тисках рёбер знакомый, — мужчина лишь плечом ведет, бросая в сторону Альбериха непроницаемый взгляд, затянувшись глубоко и ощутимо, до горечи в горле и сжатых легких: лишь бы другие проявления чувств заглушить этим неприятным осадком, закашлявшись. От выпущенного в сторону Кэйи дыма тот морщится, хмыкнув, и прекрасно чувствуется кожей его пристальное наблюдение за каждой чертой чужого, бледного лица, мимикой. Так, будто он выжидает — чтобы какую-либо мысль из его головы выкрасть, попробовать понять, понять хоть что-то в этом человеке, что когда-то являлся ему до невозможности родным.              Кэйа заговаривает первый.              — Надеюсь, что твой настолько смиренный и безмятежный вид вызван признанием моей правоты касательно тебя и твоих вредных привычек.              — Думай как угодно и что угодно. Мне все равно.              — Прямо-таки все равно? Там, за барной стойкой, наблюдая за тобой, мне казалось что вот-вот и ты просто-напросто взорвешься.              — Ключевое слово здесь казалось, Кэйа. И вообще… что ты забыл здесь, рядом со мной? Кажется, ты был немного занят новыми знакомствами, по всей видимости, более амбициозными.              Кэйа, стоило Дилюку сделать ещё одну затяжку, отбирает его сигарету, к губам своим прижимая, смакуя это действие, этот неприкосновенный поцелуй.              — Ключевое слово здесь, мистер Рангвиндр, кажется. Мне нужно было устроить для тебя представление, иначе ты продолжал бы считать себя бесконечно правым до момента, пока особо не приспичит. Да, милый? А мне это, знаешь ли, надоело.              Теперь уже в лицо Дилюка выпускают облако едкого дыма.              — Я тебе не пачка сигарет. Меня нельзя запрятать подальше, пока твоей праведной душонке не захочется резко и внезапно, чтобы достать и воспользоваться по случаю, по первой прихоти. Либо бросай, либо…              Кэйа застывает, замолкая, чувствуя, как в его плечо устало и молча зарываются носом, пряча в сгибе шеи лицо.              Тяжелый вздох, ещё одна затяжка, ладонь — в непослушные алые волосы, трепля, поглаживая. Чужое тело к нему ещё на немного поближе, приобнимает, и Альберих принимает решение даже дышать потише. Зная Дилюка, зная этот отвратительный характер, этот жест был исчерпывающим ответом на всё им сказанное и ещё не успевшее слететь с уст, ведь Дилюк Рангвиндр многословием не отличался, а красноречием — тем более.              — Отпросись, Дилюк. И поехали домой.              — А тот человек…              — Это мой приятель, ревнивый придурок. Вынуждаешь меня подбивать не имеющих к этому делу никакого отношения людей на авантюры.              Раз — и легкие чувствуют себя свободнее, словно до этого признания нечто сжимало их, не давая дышать полной грудью. Кислородное голодание нападает внезапно, и ночным, пусть и пропахшим табаком, — а еще парфюмом Альбериха, — воздухом он пусть и рвано, но свободно дышит.              Старший глухо смеётся, и Кэйа, нахмурившись, спрашивает:              — Что смешного? И… это, будешь? А то докурю.              И обратно протягивает ему сигарету, наполовину выкуренную.              Однако, вместо сигареты и вместо того чтобы потянуться к ней, Дилюк тянется к губам его, что были в рискованной близости, и риск этот себя сполна оправдал.              Никто и не был против.              Чем больше Кэйи в его жизни — тем меньше в пепельнице становилось окурков.