Запах сирени

Ритмичный бит вкупе с не особо приличным содержанием слов оповестил Незуко о начале нового дня. Довольно спешно она потянулась за мобильным телефоном, чтобы как можно скорее выключить будильник и взглянуть на время. До начала учебы чуть больше часа — этого вполне достаточно. Солнечные лучи пробивались сквозь полупрозрачную бордовую занавесь, красиво подсвечивая разметавшиеся по подушке волосы, зайчики скакали по чернильным стенам с текстурой, присущей лофтам, и позолоченным металлическим элементам, отражаясь от кристаллов замысловатой люстры. В голове Незуко скользнула мысль, что в этот раз она опрометчиво забыла о более плотных шторах. Решив не терять времени, она все же выбралась из объятий накрахмаленного одеяла. По сравнению со спальней, ванная казалась стерильно белой, отчего багровеющие пятна лишь отчетливее выделялись на бледной коже. Девушка безучастно оглядела себя, нет ли где ещё компрометирующих отметин, помимо шеи. Мысль о том, что придётся потратить немного больше времени, в попытках не только придать себе достойный вид, но и скрыть эти следы, не вызывала ничего, кроме наивного удовлетворения. Осталось собрать вещи с пола, покрытого алым ковром с мягчайшим ворсом. На его фоне нетрудно было найти части светлой формы, однако второго чулка нигде не было видно. — Не могу же я пойти в одном, — подумала Незуко, уже начиная волноваться. Она старалась вести себя как можно тише, но подняв глаза, поняла, что все было напрасно. — Ты уже не ребёнок. Пора бы стать хоть чуточку усидчивее, — подпирая голову рукой, он предложил ей грубо смятый в кулаке чулок, но при малейшей попытке потянуться за ним сам оттянет руку. Потом поманит и снова не даст получить желаемое. Эта игра могла бы насытить его тщеславие на минуты-две? Может, три с половиной? Ему никогда не бывает достаточно. Ему быстро наскучило и он отдает его так, чтобы даже не касаться ее тонких длинных пальцев. Просто положил рядом. В отличии от одежды девицы, его — была аккуратно сложена неподалёку. Он всегда мог… прерваться, только ради этого. Он ненавидел когда что-то шло не по плану. Хотя, стоит заметить, на одну пуговицу на его рубашке стало меньше. Она уже заплатила за это болезненным укусом на внутренней стороне бедра. Даже после бурной ночи и сна он выглядел прекрасно. Восхитительно. Словно божество, сошедшее с картин Ренессанса. Под его пронзительным взглядом Незуко чувствовала себя как бабочка под микроскопом, в руках искушенного коллекционера. Кровь прилила к щекам, но девушка знала, что отводить глаза нельзя. Заполучив злосчастный чулок, она медленно натягивает его на тонкую гладкую ножку, предварительно поставив ее на край кровати. Разумеется, Незуко делает это намеренно, до сих пор не уверенная, получает ли мужчина хоть какое-то эстетическое наслаждение от созерцания ее красоты. Наверное, все же получает, иначе бы они не встречались так часто. Он и сам приподнимается, позволяя себе беглый но хищный, жадный до плоти взгляд на подколенную дугу. — Уже уходишь? — Да, — хотелось поделиться волнением перед выбором: опоздать в школу или остаться без завтрака, но подобные разговоры ни о чем он либо пропускал мимо ушей, либо в ответ красноречиво молчал, давая понять свое отношение к сказанному. — Как пожелаешь. Его черный смартфон лежал неподалеку, прямо на прикроватной тумбе. Он аккуратно взял его в руку, задержал палец на пару мгновений. Далее: пара легких росчерков по сенсору, алые глаза пробегают по строкам, он щурится и тихо цыкает. Ему охота бросить средство связи небрежно, грубо, но вместо этого он кладет его на место также аккуратно как и подхватил. При ней он лишних эмоций себе не позволяет. Кажется, он вообще их себе не позволяет. Заметив его недовольство, промелькнувшее всего на мгновение, Незуко не спешит уходить. Невидимые секундные стрелки где-то в её воображении напоминали о скоротечности времени, однако они будто вязли во вспыхнувшей надежде. Что-то случилось. Может… — Я могу остаться, если… — фразу она не заканчивает, запнувшись на формулировке. Если что? Если он хочет? Если ему нужно? А если не хочет и не нужно? Но пока Незуко говорила, она мягко присела рядом и как бы невзначай скользнула пальчиками по его руке. Смелый поступок, за который можно получить. Или нет. И хочет, и нужно. Осознанное желание, зашитое в подкорке бессознательного. Он всегда нуждался в ком-то, в чем-то, потому и забирал всегда столько, сколько мог, пока ещё осталось время. Но вместо того, чтобы накрыть дрожащие губы поцелуем без укусов, и вместо того, чтобы просто обнять, прижать к сердцу, он провожает взглядом тонкие пальцы и ждёт того момента, когда они коснуться его. Может, сейчас? Нет. Он сжимает маленькую кисть так сильно как может, так сильно, что, кажется, слышит хруст. Его хватка оказалась сильной, впрочем, он редко бывал с ней нежен. В этом заключался язык их общения: в синяках и укусах, в зажатых в тиски запястьях, в давящих пальцах на угловатых бедрах, в объятиях, крепких до невозможности вдохнуть воздух. Все те следы, которые он оставлял специально, в напоминание о своих правах собственности, ныли после каждой их встречи. То ли от боли, то ли от желания встретиться вновь. — Если бы ты осталась, это было бы глупостью. Ты — не глупая девица. Верно? — он говорит тихо и сипло, в хрипе стальным лезвием её, его, их чувства режет сталь чёрной злобы, злобы на саму жизнь. — Собирайся, через пятнадцать минут я вызову водителя. Безапелляционно, словно приговор. Он ушел в ванную комнату и позволил шуму воды в раковине заглушить отчетливый скрежет собственных сжатых зубов. В ответе он не нуждался, отчего девушке оставалось лишь обреченно выдохнуть, провожая его точеный силуэт взглядом, полным слепого обожания. Она все понимает, по крайней мере больше, чем могла бы. Но так хочется быть глупой. Камадо уже готова — ей больше нечего здесь забрать. Она смиренно ждет в коридоре, цепляясь за сумку, лиловые глаза уставились в одну точку. Она все понимает: и аморальность их отношений, и свою роль в его жизни. Не понимает, разве что, смысл ему оставаться с ней, а ей — с ним. Ради чего. И при всем отсутствии смысла, она не может не стремиться в его всепоглощающее равнодушие, что принадлежит только ей. Хотя бы пару раз в неделю. Горячим струям не удаётся смыть с кожи невидимые следы ее касаний. Идея изначально была паршивая, он прекрасно знал, что даже чужим прикосновениям, куда более умелым, не удаётся перекрыть… её. Незуко. Не-зу-ко. Ворочается на языке, как инородный предмет. На теле мужчины ни проколов ни татуировок, но он уверен — если пирсинг на языке и доставляет неудобства, то наверняка похожие на подобное. Не-зу-ко. Предмет, кукла, игрушка в его руках, которую он касается там, где хочет. Кладёт так, как ему удобно. В конце концов, ломает там, где больше нравится. Не-зу-ко. Такая же, как тысячи других. Старшеклассниц, старшекурсниц — неважно. Непримечательная, серая, обыкновенная. Но его. Почему-то именно она — его. Будто предназначена. Будто они оба поняли это сразу, как только заглянули друг другу в глаза. Она становится по-настоящему его хотя бы на ночь. Хотя бы пару раз в неделю. Он вышел в коридор полностью одетый. Брюки по стрелочке, чёрная рубашка, пиджак с узором на лацканах, белый галстук… Цена такого внешнего вида утром, в отеле, где даже нет чертового портье, определенно сложённая заблаговременно одежда. — Пошли, — он бросает на неё взгляд и останавливается так, будто готов протянуть руку. Но вместо этого лишь кивает головой к двери и максимум придерживает дверь. Оставляет денег на ресепшене чуть больше. За молчание. Как только они переступили порог номера, их разделила стена холода и безразличия. Не то чтобы она когда-либо исчезала, но именно в этот момент ощущалась особенно остро. Его расслабленная с виду рука на мгновение задержалась рядом. Для Незуко этого оказалось достаточно, чтобы и дальше подпитывать надежду, ничтожно малую и, как бы её назвал он, бесконечно глупую. Сегодня был не первый раз и наверняка не последний. Безысходность расстраивала, оттого Камадо и заламывала пальцы весь путь до машины. На улице их уже ждёт чёрный Мерседес бизнес-класса. А жуткие водянистые глаза водителя за приспущенным стеклом Незуко отлично знакомы. Странный иностранец по имени Гёкко. Некоренной японец, носящий вырвиглазные фиолетовые дреды и, с его позволения, украсивший приборную панель автомобиля маленьким горшочком ручной работы. При прошлом водителе машина выглядела уж совсем безжизненно. Гёкко спешит выскочить из машины и открыть задние дверцы для своих пассажиров. Первой позволяет сесть Незуко, однажды он уже предпочёл ей своего начальника, за что прилюдно был им же унижен. Самой девице обходительность водителя была приятна. Она иногда удивлялась сочетанию образа и избранной профессии, но кто она такая, чтобы задумываться на подобные темы. В салоне пахло морской свежестью или как ещё обозвать эту вонючку с изображением солнечного пляжа на зеркале? Хозяин автомобиля поморщился не то аромату, не то тому, что вновь увидел, разблокировав смартфон. — Вези к школе. Как обычно, за пару кварталов. Как же не хочется сейчас в школу. Чем старше Незуко становилась, тем больше её обескураживал данный этап жизни. Казалось бы, нынешнее положение избавляет её от всех возможных проблем, связанных с поступлением в престижный вуз и устройством на хорошую работу. Чувство самосохранения периодически напоминало о себе — не сможет же юная Камадо вечно жить на чужие деньги. Но лишь один взгляд на словно выточенное из благородного мрамора лицо и здравый смысл затихал. Она вспомнила, как он нахмурился с утра сильнее обычного. Нельзя сдаваться в начале пути, а на середине — уже глупо. Ведь так? — Может, вы бы хотели позавтракать? — Незуко проникновенно заглядывает в алые глаза, в ожидании ещё одной крупицы внимания. И снова тянется к его ладони, чуть настойчивее надавливая на костяшки пальцев, но недостаточно, чтобы выйти за рамки своей роли. Её предложение вызывает у него удивление, явно отражающееся на лице по большей мере возмущением. Хотя бедность его мимики вне кулуаров темных комнат зачастую сводится к сведенным бровям и легкому подрагиванию крыльев носа. — К примеру в кофейне? Среди десятков незнакомых лиц, верно? — проведя большим пальцем по кончику её ногтя, слегка задев кутикулу, он «прячет» руку на своем колене и подпирает голову. — Какие глупости… — вновь вибрация телефона неподалеку, но на неё он реагирует не более чем разъяренным беглым взглядом. — Незнакомых, — думала она ответить, сделав акцент на ключевом слове, но неприятный жест подсказал этого не делать. Образовавшийся заусенец тут же призвал себя оторвать. Но Незуко этого тоже не делает — близилась запись на ноготочки, расходы за которые лягут на виновника неприятности. Заодно и отплатит за причинённую обиду. Хочется задавать вопросы: о причинах и следствиях его действий, его решений, о том, что происходит в том, другом мире, недоступном обычной школьнице. Но та своё место знает и старается молчать, хоть и случались подобные моменты с выпрашиванием лишнего времени. — Ты подумала о поступлении? Меняет тему. Легко и непринужденно. — Не подумала, — выдохнула Камадо, отвернувшись и окончательно расстроившись проваленной миссии. Какая ему вообще разница? — А стоит. Мне казалось, мы уже выяснили, ты — девица не из глупых… — пальцы начинают постукивать по колену. Не самая лучшая из поверхностей но все же… Он так делает всегда, когда раздумывает. Говорит, что она не из глупых, однако из-за частоты упоминания у Незуко создавалось ощущение, что считает он совершенно иначе. Разговор стал вгонять её в то состояние, когда нужно скрыться ото всех. До финальных экзаменов ещё пару лет, да и ей достаточно вопросов своей семьи. Думать о будущем — до панических конвульсий. — Принстон, быть может, Оксфорд? Там нет твоих вечно снующих, как мошкара под носом, подруг. И семья не близко. Если ты достойно подготовишься… Ещё и английский. Какой ужас. После высказанных предположений девушка и вовсе хотела сжаться в комочек, чтобы её не трогали. «Я мог бы» проглатывается вместе с последующими предложениями заменяемыми угрюмым «Гм» и дополняется сногсшибательным «Если. Разумеется». Гёкко поглядывает в заднее зеркало удивленно и взволнованно. В такт ему постукивает по рулю, ищет взглядом глаза Незуко, но встречает рубины оттенка темнее, что не просят, требуют его следить за дорогой — или проще — знать своё место. Своеобразная забота и такая важная запинка, которая помогла бы увести разговор в нужное русло, были удачно пропущены мимо ушей. Похолодевшие пальцы перебрались к краю юбки, бессердечно сжимая податливую ткань. — Как твой… брат? — В порядке, — вторя прохладному тону, ответила Незуко, старательно строя из себя невозмутимость. И зачем он интересуется Танджиро? Мысль о Танджиро лишь усиливала симптомы паники. Самый главный человек в её жизни, любимый и дражайший брат, который взял на себя обязанности главы семьи после смерти отца. А их в семье много. Танджиро уставал. Ужасно уставал. Он всегда пребывал в замечательном настроении, однако работа каждый день до полуночи и учеба с высокими баллами, насколько это возможно с его постоянными пропусками и пониманием учителей, делали своё дело. Принстона заслуживал скорее он, чем Незуко. — Я ещё не выбрала сферу деятельности. Подумаю позже, — решилась она на резкий выпад, все также смотря в окно. Семье она уже соврала, что проходит айти-курс и стажируется в стартапе, который как раз и возглавляет её… благоверный. Как бы абсурдно это ни звучало. Её ёрзанья не остаются незамеченными, но он слишком горд или слишком закрыт для того, чтобы найти в себе хоть каплю сострадания. Переживания — путь в кромешную бездну уныния и обыкновенной никчемности. Так он считает? А может, просто не хочет оказывать игрушке достаточно внимания, даже если, раз уж на то пошло, игрушка любимая? Игрушка ведь всего лишь игрушка. — Ладно, — отводит он взгляд, сжимая подпирающую лицо руку в кулак с достаточной силой, чтобы суставы заныли. Ему впору отчитать её, хочется, как маленькую, все же на поверку глупую девчонку. Но игрушки не отчитывают. — При-и-и-иехали! — перестукивает по рулю Гёкко, являясь тут, пожалуй, единственным жизнерадостным цветастым пятном. — Куда дальше босс, на… — и умолкает, вновь уткнувшись взглядом в зеркало. Вместо болтовни он поспешил открыть дверь Незуко и та, перед тем, как покинуть автомобиль, чувствует, как крепко, по привычке, хватают за запястье. Но даже он уступает привычкам. Все же сколь бы ему не хотелось обратного — он человек. Крепкая хватка сменяется обычным касанием, мягкими подушечками пальцев, которые не знали физического труда, он проводит по выпирающим костям руки, сцепляется пальцами куда длиннее, чем у самой Незуко. Заключительный жест благосклонности выбивает из груди весь воздух. Незуко замирает, с печалью осознавая, что не продлит момент исключения, который утрировано восприняла как нежность, хоть на пару мгновений. Однако изо его рта выскальзывает не более чем холодное: — Подумай. Хорошенько. Она отвечает лишь кротким кивком, кидая напоследок взгляд томного вожделения. Обыкновенной физической близости, которой он ее отнюдь не балует. И он отпускает её. До следующего раза. На этой неделе. Покинув автомобиль, Камадо ощутила накатывающее смирение — это происходило всякий раз при их расставании. В конце концов, она — его собственность. Бунтарскую фазу можно оставить на брата или маму, но глубокое чувство вины не позволяло этого сделать. А ему ее выпады ни к чему. Тем более зачастую, когда вещь ломается, ее проще выкинуть, чем чинить. Этого Незуко боялась больше мыслей о будущем.