Восстание Магов. Прижатые к земле

— Ага, так с чего бы мне начать... — задавал вопрос Винсент скорее себе, нежели Богу. Вообще, для него всё это началось еще несколько лет назад: в тот самый роковой день, когда война пришла в его дом. Не то чтобы это была какая-то уникальная история: скольких людей он не встречал, а большинство из них оказалось втянуто во всё это кровопролитие таким же образом. — Когда на твоих глазах горят родные и горячо любимые тобою улицы, то не особо успеваешь задумываться о том, кто же всё-таки прав или виноват, — начал он свою историю издалека, дабы помочь и себе и Богу подготовиться. А раз на его городок тогда напали сторонники Империи, то другого разумного выбора для него не было на тот момент, как вступить в Союз. Для этого ему тогда пришлось бежать из своего родного герцогства, ибо оно в тот же день перешло на сторону императорской семьи. А та трагедия, что Винсенту пришлось лицезреть, была лишь неприкрытым и суровым «намёком» от сторонников старого режима. И хоть сейчас для Винсента всё это и складывается так просто и понятно, но в тот момент он был в полном замешательстве. А с учетом того, что его курс подготовки прошел всего за пару недель, за которые он только-только успел уложить в своей голове, что магия существует в этом мире, то совсем не удивительно, что его первые боевые задания были сущим кошмаром. — Тогда среди новобранцев была невероятно высокая смертность. Нас просто бросали в бой, как дрова в топку. Хотя большинство и сами были не прочь полезть в это пекло. Ведь только в этом жгучем пламени, наедине со смертью, можно было хоть на мгновение забыть о тех ужасах, что преследовали почти каждого из нас по ночам. Запах обгоревших трупов, замороженные изваяния некогда любимых тебе людей или раздавленные массы плоти, у каждого это было что-то своё, — уже окончательно погрузившись в эти тягучие воспоминания, совсем не следил за тем, что говорил Винсент. Но Бог, сердце которого еще до сих пор никак не могло перестать разрываться от схожих воспоминаний, внешне ничуть не изменился в лице, лишь с всё такой же настойчивостью и уверенностью глядя своему учителю в лицо. — И ведь если так посмотреть, то это было просто чудом, что хотя бы парочка из нас тогда таки осталась в живых после первого месяца в бою. Лично меня уже успели прозвать «Горящим Фениксом», чему я был несказанно рад, но только вот старшие на это всегда подмечали, что в этой кличке скрыта моя связь со смертью. Всё же какой бы грациозной птицей феникс не был, но перед каждым своим грандиозным перерождением она умирает, сжигая всё вокруг. И если мне еще как-то удавалось раз за разом выкарабкиваться со дна: идти на свет, так сказать, то я всё равно понимал, что в отличие от птицы моё число жизней не бесконечно. Где-то в тот момент Винсенту удалось встретить еще тогда никем не признанного, хоть и уже престарелого, выскочку Чарльза. До сих пор будучи еще только в звании капитана, он старался наводить шуму будто был каким-то генералом. И быть может, там ему и было законное место, но он никогда не покидал поле боя, предпочитая составлению планов и стратегий лобовую атаку. Естественно всё и каждый считали своим долгом как-нибудь да поиздеваться над диким стариком и его отрядом. Но находились и те, кто видел в его почти самоубийственном стиле ведения боя и свой путь. Винсент, что только и делал, так это гадал, когда же его цикл перерождений, как огненной птицы, окончиться, решил для себя, что такое место подойдет, дабы стать его могилой. — Если и умру, то сделаю это ярко! Так я тогда считал. Да, и стыдно признаваться, но чем-то меня его прежние громогласные и абсолютно неадекватные изречения привлекли на тот момент. Вот только если Винсент искал в «безудержном отряде старика-сорвиголовы» своего упокоения, то стоило ему только встретиться с Чарльзом один на один, так он сразу понял, что, на самом деле, все и каждый в этом отряде хотели жить куда сильнее остальных. А окружающие лишь считали этот огонь в их сердцах предсмертной бравадой. — Поначалу было тяжело свыкнуться с тем, что каждый здесь стремиться впиться в жизнь зубами настолько крепко, дабы никогда больше не отпустить. Но стоило мне самому попробовать так жить, как вдруг во мне вспыхнула новая искра! Более не стремясь в каждом бою перегореть и взорваться изнутри, но забрать с собой как можно больше чужих жизней, а направив всю эту энергию из русла пустой ненависти в бурлящий поток жизни, Винсент вскоре осознал, что его силы были куда более выдающимися, чем у окружающих. — Жить с осознанием того, что ты внезапно весь из себя такой крутой, оказывается, было поначалу непросто. Я чувствовал, что если у меня есть такие возможности, то я просто обязан их куда-то влить. Я чувствовал, что просто обязан сделать что-то! Но что? — Винсент ухмыльнулся на этом моменте — Ответа в себе я никак не мог найти. Тогда я обратился с этим вопросом к Чарльзу... Но старик вовсе не желал видеть в нем чего-то исключительного, а потому посоветовал просто продолжать делать то же «благое» дело, что и раньше — сражаться и убивать ради того, чтобы покончить со сражениями и убийствами. -Только вот я уже тогда начал задумываться, что более не обязан калечить и убивать каждого своего соперника, как всегда твердил мне старик. Я перестал видеть во всех и каждом лишь набор из плоти, костей и магических путей. Я расслабился, стал более чутким... — Винсент замолк на мгновение — А потому за это и поплатился. Хоть Винсент давно никому этих заклинаний и не показывал, но на деле он в совершенстве научился владеть не только испепеляющими танцем в ближнем бою, но еще и могущественными атаками на дальние дистанции. В них уже не было ничего особо выдающегося или особенного, чем бы Винсент мог «восхищаться» или искать в них вдохновения, но одной их разрушительной мощи хватало, дабы прекратить вражеское наступление на отдельно взятой части фронта на пару дней. — Дрянная сила, я знал об этом с самого начала, но ничего не мог поделать, ведь до конца верил, что делаю всё «во благо». Если так смотреть, то для Винсента это слово — «благо» уже давно стало чем-то столь грязным и полным чужой крови, дерьма и слез, что и не счесть. Уже давно он не верил, что это было то самое благо, в которое он когда-то искренне верил. Скорее это был тот пережиток его темного страшного прошлого, где лишь одно это «благо» удерживало его от того, чтобы прекратить свои страдания в этом бренном мире. Теперь он уже давно утратило всякий смысл и давно переросло в некую «необходимость». В некий путь, беспрекословно следуя которому, рано или поздно, но ему бы удалось достигнуть для себя и всех остальных столь долгожданного «мира». Или банального спокойствия и покоя, как на душе, так и в жизни. — Но в тот день «благу» было суждено, наконец, показать мне свою истинную натуру... — сперва Винсент слегка замялся, ибо так и не хотел прямо заявлять о том, что совершил в тот день, но потом всё же решился — Это был обычный ничем не примечательный день. Мне поступил типичный приказ выйти на утреннюю прогулку и со всей дури зарядить пламенной волной по заданным координатам. Естественно они были отнюдь не точными, лишь в общих чертах обрисовывая зону поражения, но другого от меня и не ждали. Ибо отлично знали, что я, скорее всего, сожгу куда больше. Но стоило ему только узреть, как огромный огненный столб, до этого разогнанный и усиленный почти десятком магов воздуха из отряда артиллерийской поддержки, поднимается у заданных координат, как почти сразу же поступила сводка о том, что в полуразрушенных зданиях того района еще могли оставаться мирные жители. Казалось бы, откуда в небольшом прежнем укрепрайоне Империи, что сейчас находился в зоне активных боев, оказаться кучке мирных жителей? Бои шли уже долго, а значит, они были должны как-то дать знать о себе, так? Неужели никто из отрядом разведки, что прежде патрулировал эту территорию не засек хоть малейшего изменения в потоках манны?! Ведь сейчас с активным введением всё более и более продвинутой и качественно отработанной магии обнаружения, такое просто не могло быть возможным. Ведь так?! — Но сколько бы я не вопил тогда про себя или не рычал на своих коллег и подчиненных, стоило мне только самому оказаться в том выжженном аду, как я сразу понял, что совершил... — сказал Винсент и замолк. Богу тоже было нечего сказать. Если так подумать, он же мог быть одним из тех жертв, что были заживо сожжены тогда. Они с матерью тоже вынуждены были переходить с места на место в надежде хоть где-то укрыться от этого всеобъемлющего пламени войны после того, как их родной дом оказался разрушен и стёрт до основания. Нигде им не находилось прибежища — все лагеря беженцев были переполнены. А так как в этой гражданской войне до сих пор не было четких сторон, то вся страна уже давно находилась в руинах, а потому нигде и никогда им было не суждено найти спокойного пристанища. А потому никакая магия тьмы не смогла бы спасти Бога и его мать в тот момент, когда на них могла бы обрушиться пламенная магия Винсента. И стоило Богу только подумать о таком, как сразу кровь стыла в жилах, как сразу на его языке вновь набирался неразборчивый поток слов и ругательств, как сразу он вновь понимал, с чем на самом деле имеет дело. — Скажи, отстойно ведь, так? — разорвал тишину своим неуверенным и подавленным высказыванием, Винсент — Естественно тогда-то на меня и нашла вся эта хандра и «глубокие» мысли. С ними пришло и некое «осознание» произошедшего. Только вот что мне со всем этим теперь делать? Это вопрос, на который я до сих пор так тщетно ищу ответ. Никакое искусство огненного танца меня больше не привлекает. Никакое следование «благу» меня больше за собой не ведет. Я просто снова иду вперед в надежде, что либо я, наконец-таки, сожгу этот чертов мир дотла, либо он сожжет и сожрет меня. Признаться честно, Винсент с самого начала не верил, что из этого разговора что-то выйдет. Хоть его жалкая душонка отчего-то так сильно желала вывалить всё это еще кому-то напоказ. А раз так удачно подвернулся столь зависимый от него человек, то он, как никто другой, явно был лучшей для этого целью. Ибо человек, которому Винсент ранее столь доверял и следовал, в ком когда-то нашел новый смысл и путь в жизни, более не мог дать ему того же упокоения, что и раньше. — ... — Винсент отчетливо видел, что этот юноша искренне пытается сложить всевозможные приходящие ему в голову слова хоть в сколь либо удобоваримое предложения, дабы высказаться. — Но знаешь что... — а потому решил помочь ему расслабиться и высказаться сам — Хоть всё, о чем я тебе сегодня рассказал, это та еще куча конского дерьма, однако, глядя на тебя сейчас, я отчего-то хочу верить, что ты не пойдешь по моей дорожке. И как бы всё сказанное мною до этого не звучало, но я верю, что в конечном итоге путь наружу, прочь от этого проклятья и боли, есть. И тебе, как никому другому, под силу его найти. Может быть, в тот момент он взваливал на мальца уж слишком многое. Но в тот же момент, когда он говорил, что ему лишь «хочется верить», на самом деле, он искренне верил в это. Он не знал, откуда взялся в нём этот огонь, что он когда-то навек потерял, как ему казалось. Он мог лишь предполагать, но отчего-то этот пронзительный взгляд и нерушимое упорство, что он видел в нём, давало ему эту тщетную, детскую надежду. — И я отлично понимаю, что сейчас, как никогда, глупо для себя строить или создавать героев. В такое время героем является либо каждый, либо никто. Но если раньше в такого рода разборках побеждала лишь та сторона, что изначально превосходила оппонента по числу солдат и уровню их общей подготовки. То сейчас, с приходом этой дикой и необузданной силы магии, совершить прорыв способен даже один отдельно взятый человек. И ему не нужны даже те, кто бы стал в него верить или подчиняться. И тот, кому суждено стать этим человеком, испытает на своей шкуре все самые величайшие страдания и окажется, в конце концов, ни с чем. Однако он изменит этот мир, и не будет забыт. Та невероятная сила, как магии так и воли, о которой говорил Винсент в самом конце. Бог, что сейчас, под исход дня, тихо сидел в своей комнате и доедал свой, уже давно остывший ужин из макарон и небольшой куриной грудки, вместе с этим размышлял о том, а могла ли в нём, на самом деле, быть заключена хотя бы крупица такой силы. Его магия тьмы уже давно была им досканально изучена и проанализирована. И хоть он сейчас и не видел ей лимита, набравшись ранее веры в собственные силы, но она от этого всё равно не казалась ему хоть сколь либо исключительной. Она могла наводить страх на его оппонентов, она могла позволять ему раз за разом превосходить себя и становиться сильнее, опираясь на свои чистые эмоции и эмоции других. Однако, даже после стольких «побед», мог ли он до конца позволить себе поверить в то, что теперь способен сокрушить любого? И хоть он посмел называть себя Бог, только вот среди народа прежней Империи это слово уже давно перестало нести в себе хоть какое-либо значение. Император для всех них всегда был куда страшнее Бога, а если даже ему суждено было пасть жертвой этой войны, то и небесным силам было делать здесь нечего. Но одна только мысль о том, что он и правда способен изменить что-то не просто в себе, и не только в окружающих, но и в самом мире, наполненном тысячью, или даже сотней тысяч чужих мечтаний и стремлений, приводила его в восторг. Она заставляла его тело трепетать. Тьма покрывала его тело, превращая внешне в то чудовище, которого ранее он мог лишь бояться. Однако внутри он ощущал, что эта тьма не несла в себе пустоту и забвение, а наоборот являлась для него воплощением себя самого. Воплощением того Бога, чьё истинное имя было даровано и сейчас принадлежало лишь ему одному. Того Бога чей расчет и выверенность движений в бою были почти смертельно точными. Того Бога, что когда-то собственными руками отнял у себя самое дорогое в этой жизни. Того Бога, что смог побороть свои страхи и вынести себе единственный справедливый приговор. И, наконец, того Бога, что смотрел своим пронзительным взором в будущее и готов был идти по тому пути, что сам себе проторил. Сквозь всю боль и лишения, сквозь грязь, кровь и пламя. И, быть может, в тот момент он определённо слегка зазнался, раз смел так думать о себе, так как никогда раньше он не считал своё имя чем-то кроме ничтожной насмешки над непреклонной судьбой. Но теперь он впервые мог сказать, что хотел бы верить в то, что вместе с этим именем он может нести и крупицу ответственности за него. В ту ночь он впервые за долгое время смог спокойно заснуть. И хоть его первый настоящий бой был уже не за горами, он, наполнившись этой волной решимости, решил для себя, что больше не боится вновь отдать свою жизнь в руки судьбе. Он не знал и никак не мог знать того, что произойдет в тот день, когда ему впервые придется драться с кем-то всерьёз. Биться с кем-то на смерть. Однако он верил, что его тьма, его ветра, его упорный труд и работа над собой сохранят ему жизнь. Впервые он позволил себе такую дерзость, как не бояться в ожидании грядущего дня. Ведь больше то пламя, что когда-то могло поглотить его в один миг, более было не властно над ним. — Стоп?! А что сейчас произошло? — с ужасом в глазах впился своим взором Асто в своих «сослуживцев». Он ощущал на своей щеке какое-то до мучительной боли мягкое касание тьмы, что еще секунду назад бушевала прямо перед его взором. Во взглядах остальных членов этого «отряда» он нашел лишь отражения собственной пустоты и беспомощности. То штормовое поветрие, что до этого унесло ту бушующую тьму в сторону внезапно показавшегося отряда врага, теперь превратилось в небольшое дуновение и нежно игралось с одеждой Асто и остальных. Перед ними на земле образовался четкий широкий раскол, напитанный и еще бурлящий той чернью, что до этого пронеслась по земле. Небольшие витки этой тьмы даже поднимались вверх, будто до сихпор тянулись к чему-то живому. Всё тело Асто было сковано и никак не реагировало на любые его внутренние вопли, а потому ему приходилось лишь молиться, чтобы ни одна из этих теней внезапно не превратилась в щупальце и не рванула к его горлу. Он явно понимал, что бредил и банально не мог держать себя в руках. Однако никогда еще до этого ему не приходилось сталкиваться с такой смертью: той, что появлялась на мгновение, той, что проносилась так близко рядом, а потом оставляла за собой лишь звонкую пустоту, незримо и абсолютно вне любых рамок представления унося с собой столько чужих жизней. Бог, что и был виновником всего этого «торжества» лишь так же немо стоял, не опуская взгляд и сомкнув руки в кулак. Тьма до сих пор бушевала в нём, хотя всё уже давно закончилось. Крупицы её начали стекать с его ладоней, сжижавшись и смешавшись, как ему казалось, с его собственной кровью. Так сильно ему бы хотелось впиться в свою плоть, чтобы хоть чем-то отвлечь от себя то нависающее чувство абсолютного тихого кошмара и безысходности, что сейчас переполняло его, и давило сочащейся из него без устали тьмой на бедолаг, которым не посчастливилось в этот день воочию узреть рождение «Истинного Бога». Его расчет в этот раз оказался смертельным для его оппонентов. И чему же он удивлялся, отчего же корил себя? Он ведь с самого начала только и этим занимался: растил в себе совершенство. А та пустота, переполненная лишь тьмой и еле заметными, почти микроскопическими каплями крови, что осталась от вражеского отряда, была лишь результатом всех его трудов. Разве не так? Почему в тот момент в его голове не промелькнуло и мысли о том, чтобы ударить не в полную силу? Почему, полностью осознавая собственное преимущество, он всё равно хладнокровно убил их одной атакой? — «Одной атакой, в которую ты вложил идеально подходящее количество силы, дабы закончить это всё в первое же мгновение, — вдруг услышал он голос у себя в голове — Всё, что ты сделал, так это воспользовался единственной данной тебе возможностью. Враг подставился под удар, а ты его нанёс — таково главное правило твоего боевого стиля. Ты идеально следовал ему, как в том самом бою против Винсента, а потому в тебе не возникла и капля сомнения даже в столь напряжённой и новой для тебя ситуации. Ты сработал на ура!» Неужели всё с самого начала шло именно к этому!? - Я же пытался отвести и ослабить удар, так почему же они...?! - ропща на своих "оппонентов" (или то, что от них осталось), на деле вопрошал, скорее, сам у себя Бог.