de quoi parle ton âme?

      Сережа дрожащими руками проводит по кромке домашних штанов и чуть приспускает их. Сглатывает тихо. Он понимал, что, скорее всего, у Олега не встанет, но все равно было обидно видеть, что это лишь желание только Разумовского.       — Если ты не хочешь... — Олег старается оттянуть неминуемое, но Сережа фыркает тихо и хмурится. Хочет, даже очень, но ему страшно.       Потому что невозможно предугадать действия Олега, потому что страх неизвестности — это главная слабость Сережи. Разумовский вздыхает и проводит пару раз рукой по всей длине. Руки у него нежные, но сухие. Стеснение преобладает.       Сережа сплевывает на руку, растирая слюну по ладони и делает еще несколько движений вверх-вниз по всей длине члена, замечая, что плоть начинает твердеть. Хотя бы сейчас можно было себя потешить тем, что Олегу действительно нравится. Если бы ему не нравилось, то не встал бы? Верно?       Взгляда не поднимает, потому что боится, лишь усерднее надрачивает, то и дело раздражая уретру и иногда спускаясь к самому основанию, переходя к яйцам и массируя их. Наверное, в этом был плюс заниматься чем-то подобным с парнем. Сережа прекрасно знал чувствительные места, а еще — как лучше коснуться, чтобы мурашки по телу пробежали.       Разумовскому действительно льстило слышать иногда тихие выдохи Олега. Тот не делал абсолютно ничего, не показывая своей позиции. До сих пор не было понятно, как Олег к этому относится. Легче, честно говоря, от этого не становилось, потому что страх застилал глаза, не давая Сереже сделать что-то рискованное.       — Ты минет обещал, а не дрочку, — хрипло произносит Олег, сжимая руки на простыне, а у Сережи сердце ухает вниз от такого тембра. Блядство. Повтори еще раз, назови имя — крутилось на повторе в голове, даже затмевая страх.       — Я не виноват, что ты совсем не возбужден, — фыркает Сережа и касается кончиком языка головки члена. Тут же где-то сверху слышен рваный выдох Олега. Кажется, ему действительно больше нравятся ласки языком, нежели руками.       Сережа слабо ухмыляется и аккуратно берет головку в рот, как следует ее обсасывая. Замирает, когда на волосы Олег кладет свою руку. Почему-то становится страшно, что Олег сейчас оттолкнет его, но вместо этого он просто сжимает руку на рыжих волосах и чуть тянет. Разумовский расслабляется. Кажется, Олегу действительно нравится. Было бы действительно прекрасно, если бы это было так.       Разум начинает двигать головой, вбирая понемногу все глубже и расслабляет горло, пропуская головку внутрь. Олег чуть толкается, и Сережа всё-таки закашливается, отстраняясь. Он сдавленно дышит, вытирая слюну с уголка губ, и принимается целовать выступающие венки, которые сейчас особенно сильно выделялись на возбужденной плоти.       Олег дышит тяжело, зарывается руками в длинные волосы и тянет назад, заставляя Разумовского наконец посмотреть на него. В глазах Сережи страх, а в глазах Олега ничем не скрываемая любовь, смешанная с похотью. Ему с одной стороны стыдно, но, господи, это так приятно. Заводит лучше любой девушки.       Страшно? Очень. Признаваться самому себе, что это нравится. Потому что Сережа великолепен.       — Олег... — голос у Сережи немного хриплый, — Я... Блядство, я люблю тебя.       Разумовский утыкается лбом в коленку Волкова. Нужно продолжить, но почему-то так страшно. Рука на волосах сжимается чуть сильнее, а сам Олег молчит. Сердце уходит куда-то в пятки.       — Прости, — тихо шепчет Олег, а у Сережи, кажется, что-то ломается.       Это "прости" звучит слишком обнадеживающе. Он даже не слышит ничего, что говорит Олег дальше. Разбирает лишь "больно наверное". Очень больно, блять.       Настолько, что хочется разрыдаться.       — Сереж? — Олег убирает взмокшую челку с лица Разумовского и вскидывает бровь, — Ты слушал меня?       — А..? Нет, — не хочет слушать, потому что не может смириться.       — Прости, что так сильно волосы сжал. Больно, наверное, — Олег поглаживает по волосам, а Разумовский неверяще слушает. Так Олег говорил про волосы? Или же нет?       — Продолжить надо... — Сережа хочет уже вернуться к тому, с чего начал, но Олег поднимает его с колен и тянет на себя. Сережа ойкает, усаживаясь на коленки Волкова. Да, Разумовский слишком мало весит, чтобы причинить какое-то неудобство.       — Успокойся для начала, — Олег заправляет волосы Сережи за ухо, а тот густо краснеет. И ведь не спрятаться теперь за волосами, чтобы скрыть румянец, а Олег тихо усмехается, — Так легко смутить.       — Нахуй иди, — Сережа прячет лицо, утыкаясь в плечо Олега и наблюдает, как тот вслепую расстёгивает джинсы Разумовского, чуть приспуская их.       Все же, сам Олег на минет явно не решится, — по-пидорски это, — но вот подрочить может. Он аккуратно берет в руку и свой член, и Сережи, начиная медленно двигать по всей длине. Немного даже удивляется, что у Разумовского член немного больше, да и ощущается это... Странно. Но, к счастью, не отвратительно.       Сережа мелко дрожит в его руках, дышит тяжело. Но радует, что тот не зажимается. Лишь аккуратно толкается в руку и стонет. На удивление высоко, но как же это красиво. Олег в целом поражался людям, которые умеют красиво стонать. В порнухе редко увидишь не только красивую картинку, но и стоны, которые были бы непротивными. Потому что эти показные, громкие стоны очень резали слух и портили картинку. Даже смотреть не хотелось.       У Сережи голос тихий, и Олега радует, что это настоящие стоны. Что Сереже на самом деле нравится. Разумовский всё-таки "отлипает" от плеча Волкова и аккуратно обнимает за шею его. Страшно очень, но Олег его не отталкивает, и Сережа честно этим пользуется. Целует, аккуратно и не настойчиво. Птица нагло твердит, что Олег сделает тоже самое, что и на вечеринке.       Становится страшно. Вот только Олег не отталкивает. Отвечает на поцелуй и чуть упирается спиной о стену, чтобы Сережа практически лежал на нем.       — Серый, слушай, — Олег не мастер говорить, поэтому медлит после поцелуя, но Сережа отрицательно машет головой.       — Молчи, пожалуйста, — Разумовский не хочет разочаровываться сейчас. Лучше потом, по максимуму оттянуть этот момент.       — Как скажешь, — кивает Олег и продолжает ласкать Сережу, он решается спустить руку на яйца, чтобы помассировать и их, а Разумовского как током прошибает. Вот у всех парней чувствительные головки, а у этого, как иначе может быть, яйца чувствительные. Это интересный факт. Сережа немного ерзает, а Олег аккуратнее массировать начинает. Видит, как это нравится Разумовскому.       Сережа кладет руку на член Олега и принимается надрачивать, не желая оставлять Олега без ласки. Нечестно это как-то получается, что удовольствие получает только он.       Однако, до пика все равно доходит быстрее Сережа. Он обильно изливается, пачкая и свой живот, и живот Олега. Все тело мелко-мелко дрожит. Руки в особенности. Поэтому Олег, чтобы не мучать Сережу, убирает его руку со своего члена, и сам доводит себя до оргазма. Замечает, как за этим наблюдает Разумовский — у того аж звездочки в глазах.       "Извращенец", — мелькает мысль в голове Волкова, но это как-то несильно волнует. Сережа, наплевав на то, что весь испачкается, укладывается прямо на грудь Волкова, неприятно морщась от ощущения спермы между телами. Ладно, кажется, он поспешил.       Тихо фыркает, но вставать не собирается. Прикрывает глаза и молча продолжает лежать, будто уснул.       — Серый, — Олег аккуратно гладит Разумовского по волосам, а тот тихо мычит. Слышит он его и не спит, — В душ надо.       — Не хочу, — отворачивает голову, щекой потираясь о ключицы. Олегу кажется, что если бы у этого прохвоста был лисий хвост, то он обязательно недовольно вилял бы им.       — Надо, — вздыхает Олег, а Сережа поднимает голову и со всем присущим ему недовольством — хотя по большей части во взгляде всё-таки усталось — смотрит на Волкова.       — Не хочу, — Сережа сползает с колен Олега и укладывается на кровать спиной, чтобы не запачкать простынь. Все тело приятно ломит, а потому в ближайшее время он вставать точно не хочет.       — Хотя бы футболку давай чистую дам тебе, чтобы ты лег отдыхать, — Олег окончательно штаны с себя снимает, потому что им дорога только в стирку, и роется в шкафу, кидая на кровать футболку. Сам идет в душ, потому что не горит желанием ходить в сперме.       И совсем не удивляется, когда минут через десять в ванную стучит Сережа.       — Можно я с тобой душ приму? — Разумовский стесняется, но от чего-то его дико влечет эта идея.       — Иди сюда, — Олег вздыхает, а Сережа чуть со стыда не сгорает, пока раздевается и ложится на Олега. Ванная маленькая и вдвоем не то чтобы удобно в ней лежать, но Сереже это нравится, пусть и краснеет, как рак.       — Люблю тебя всё-таки, — тихо произносит Олег и отворачивается. Говорит будничным тоном, надеясь, что Сережа, как и большинство его фраз, пропустит мимо ушей.       Разумовский это прекрасно слышит. Улыбается, но ничего не отвечает. Действительно делает вид, будто не услышал.       Да и что можно говорить в таком случае? Очевидно, что ничего. Просто наслаждаться и верить в то, что у них действительно все будет хорошо. И никакой Птица им не помешает.       Правда, Сереже в это мало верится, но он всё-таки надеется, что Птица смирится с его предметом обожания и не будет слишком сильно терроризировать. Однако, Олегу об этом еще предстоит рассказать. И загвоздка в том, что Сережа понятия не имеет, как это сделать.