heart to heart

Мятная весна и клубничные милкивэи. Мертвый май и сломанные кости. Какао-порошок и розовые пижамы, что вскоре порвут дворовые собаки. Гибель детей и сладкая любовь, что бьёт по венам, заставляя дышать и жить, но пена изо рта хлещет сильнее, чем какая-то любовь. Минхо не знал, что значит быть живым, он жил мертвым смыслом и шоколадом, что тает на языке. Жил больничными палатами и дышал лёгкими, забитыми куревом. От вида врачей тошнило, как и от червей, что прогрызали стенки желудка. Хо ждал, когда черви превратятся в коконы и станут прекрасными крылатыми существами, а дырки заполнятся любовью, а не грязью. Дети говорили, что у Минхо красивые волосы, даже в шутку называли хамелеоном. Когда Хо отпускали домой, в порыве злости или радости, он покупал яркую краску и портил волосы, не думая и не жалея. А по приезду обратно в больницу, дети охали и смеялись, немного завидуя такой свободе действий. — У тебя красивые волосы! — повторяла девочка, прыгая от счастья, увидев снова необычный цвет на голове Минхо, — А можно заплести тебе косички? — Косички? Даже не знаю. — он пожимает плечами, желая расстроить ребёнка. Но вспоминает, что был таким же мелким и хрупким. Он не может разбить ребёнка прямо здесь и сейчас, сломать его карамельное детство, но может позволить Рози заплести косички и подарить ей мимолетное счастье. — Вот чёрт побери, — шипит парень, — Заплетай, твоя взяла! Рози становится на стул, а Хо придерживает ее, дабы она не упала. Нежно перебирает фиолетовые пряди маленькими ручками, Хо смеётся, Рози хмурится, чтобы показать всю сосредоточенность. Она делает умелые движения и через пару мгновений косичка туго завязывается бесцветной резинкой. — Меня мама этому научила! Тебе нравится, милый Минхо? — она протягивает круглое зеркальце и складывает руки на груди в ожидании ответа. — Ещё как нравится! Ты молодец, — он гладит ее по голове и помогает спуститься, подталкивая вперед, — Ну же, беги, Рози. Тебя заждались. — Девочка поднимает указательный палец вверх и рот становится буквой «О», быстро перебирая ногами, отправляется на второй этаж. Минхо медленно ковыляет к своей палате, уже предвкушая острую иглу и таблетки на языке, но его хватает рука и тащит на себя. Нет сил сопротивляться. Дверь за ним быстро закрывается и Хо видит синюю голову. Чонин. Синеволосый смотрит на косичку Минхо и хихикает. — Рози опять была в восторге от твоих волос? Да я сам прихуел, честно. Жду, когда у тебя однажды вместо малиновой бошки будет лысина! — Минхо толкает Чонина в грудь и замечает торт на койке. А потом смотрит на его белые губы. — Опять нажирался, как в последний раз? Из окна ещё не блювал? — В этот раз успел добежать до туалета, — он улыбается и слизывает крем, — Угощайся. — протягивает пластиковую ложку и подвигает коробку ближе. Они падают на койку и доедают лакомство, не проронив ни слова. Минхо выгребает безе, хрустящее, словно кости. Чонин пальцем смазывает крем и довольно облизывается. И только ложка падает в урну, в дверь раздаётся стук. Три раза. Значит, Чанбин пришёл. Чонин срывается с места, медленно приоткрывая дверь, но она быстро распахивается, что младший чуть не отлетает обратно к койке. — Чанбин это, совсем тут сдурели! — он потирает виски и приветствует Минхо, теребя его за косичку, — Миленько, опять малышня игралась? Впрочем, не важно. К нам заселяют одного парнишку, погнали познакомимся? — У меня дела. — чеканит Минхо, уже собираясь выбежать из палаты, но Чанбин преграждает путь. — Мы пойдём знакомиться. Чонин, убирай свою столовую и выблюй всё в туалет, а не на нового дружка. Новый дружок сидит в нежно-розовой пижамке с детишками и уже успевает сдружиться с мальчиком в красной рубашке. Адам, вроде. Он молчалив, но рядом с новеньким сиял ярче, чем звёзды на небе. — А я Феликс! — мило улыбается веснушчатый парень и Адам хлопает в ладоши, услышав имя. Такое пряное, как ваниль с соком клубники. Чанбин легонько стучит по худощавому плечу и улыбается во все 32 зуба. Черная макушка резко поворачивается и видит троицу с разноцветными головами и свитерами. — Меня Чанбином звать, — после он указывает на Минхо и добавляет, — Это Минхо, он тот ещё задира и любит жрать табак, если увидишь у него пачку сигарет, сразу бей по затылку и беги. — Феликс с недоумением смотрит на лавандового парня, что машет рукой без единой эмоции. Холодный. — Чонин! — а вот синеволоска, что напоминает сахарную вату, очень приветлив, — Будем друзьями, прости, мы уже торт съели, но у меня под подушкой точно лежат барбариски! — А я не ем. У меня анорексия. — он поднимается и даёт знак головой Адаму, чтобы тот бежал к себе в палату. Младший слушается и удаляется. А перед парнями предстает скелет, а не человек. Кости выпирали наружу без всякого стеснения. Отец навязывал Феликсу, что ему стоит немного сбросить, такими темпами давил на него. Одноклассники смеялись над ним, говоря, что однажды срежут весь жир и его грязь с щёк. Так и понеслось. Ликси начинал с глупых диет из всяких сообществ, начал считать калории, а после садился на интервальное голодание. Но еда так и манила, хотелось горячей лапши или мармелада. Феликс пошел на другие меры, набирал в рот кипяток или тёр десны зубной нитью, чтобы было невозможно есть. Он начинал есть меньше. Еще меньше. И еще меньше. Соревнование с самим собой, где не было победителей. Кусочки становились все тоньше, порции все крошечнее. Еда вечно была в голове Ликса, он был зациклен на ней. Но и хотелось стать самым худым и привлекательным. Выход один — голодовка. Чувство пустоты ему было по нраву, он привык к этому и просто перестал употреблять пищу. Бывали моменты, когда он хотел есть, но чувство тошноты от одного лишь калория, бросало в дрожь. «Феликс, ты можешь съедать одну конфету, а не всю коробку разом?» «Что подумают о тебе друзья, наверно, им стыдно с таким жирным уродом гулять?» «Посмотри на других, такие хорошие, а ты как пирожок!» — это било по ушам и сердцу. Он ненавидел свое тело. Ненавидел людей. Ненавидел себя. Каждый раз смотря в зеркало, хотелось разбить его на тысячу осколков. В зеркале мелькала пухлая фигура с размером в шар, но в реале стояли кости на соплях. Он боялся даже пить воду, ведь желудок наполнялся и требовал еду, его же организм поедал его изнутри. Его же мысли губили его. Цифра на весах не удовлетворяла мальчика. 62 кг быстро испарились, оставив после себя цифру 47. Вместо того, чтобы испугаться, он поймал себя на мысли, что хотел бы увидеть цифру еще меньше. Ему говорили, что он так похудел и уговаривали съесть хоть маленький кусок, но Ликс шёл наотрез, ему это даже льстило. Главное, быть худым и в первую очередь не для себя, а для одобрения других. Он никогда не понравится себе, но надежда на любовь от других еще горела. — Ого, так у нас всех расстройство пищевого поведения. — казалось, не совсем уместная формулировка, но такая правдивая. — Интересно, это единственное, что нас объединяет? — А с вами то что? Вы даже ничего так выглядите. — Давай чуть позже, — Минхо указывает на врачей и двое разбегаются по своим палатам со скоростью света. А Феликс так и остается стоять и замечает Чанбина, что уставился на его лицо. — Они нарисованы? — Бинни трогает щёку Ликса, думая, что маркер сотрётся, но нет. Настоящие звёзды. — У тебя звёзды на щеках, Феликс! — Это называется веснушки. — Чанбин продолжает гладить парня по щеке, не веря в такое чудо. Ему нравится. Ему сразу понравился Феликс. Но рассчитывать на какую-то симпатию, не говоря о взаимности, это бред. Они больные и слишком разные. Один худощавый, чуть ли не ходячий скелет, а другой — набирает массу и отжимается в палате, пока все спят, чтобы быть устрашающим и грозным. Но оба верят в чудо, верят, что мир может быть розовым, как пижама Феликса. Больные дети страдают, больничные дети любят дырчатым желудком, откуда сочится табак. Они все когда-нибудь умрут, не важно, по собственной глупости или их убьют, но для них будет существовать любовь и счастье.