heart to heart

Бинни часто навещал Феликса, ему нравилось быть с ним. Нравилось быть сильным на фоне него, в том плане, что он выглядел защитником Феликса. Минхо не проявлял никакой любви к новенькому, такой же холодный и мерзотный до боли в зубах. Но Хо и пальцем не тронул Феликса, в то время как с Бинни они устраивали смертельные схватки. Хо и Нини один раз видели, как эта парочка шушукалась у старшего в палате и тот оставил нежный поцелуй на веснушчатой щеке. Губы Феликса растягиваются в улыбке и шепчут: — Щекотно… — Феликс смеётся и трёт щеку, не из-за неприязни, а из-за нового чувства. — Сделай так ещё раз. — Чанбин без лишних вопросов тянется к лицу Феликса и аккуратно целует бледные губы. Бледные, но любимые, что шепчут милости и рассказывают о тяжёлой судьбе. Он никогда не видел этих губ раньше, да и никогда не смотрел на чужие, ему никто не нравился, но Феликс… Парнишка, которому небо подарило звёзды на щеках и дыры в животе. Парень, что отказывался от еды, жаждая любви от незнакомцев, но добился насмешек и красивой цифры на весах. В этот раз у Чанбина пострадал не желудок, а сердце. Как будто его насквозь проткнули иголками, но так приятно. Феликс — первая любовь Бинни, и видимо, последняя. Свидетели долго смеялись и передразнивали влюблённых голубков, посылая друг другу воздушные поцелуи и также шептались, а потом показывали друг другу языки. В ответ Бинни дул губы, а Феликс громко смеялся, толкая Чанбина в плечо, призывая также передразнивать друг друга, как ни в чём не бывало. Странная любовь больных детей, что едят мармелад втихаря и пишут записочки друг другу. Странная, но такая нужная. Чонин впихивал в рот Ликса барбариски, клубничные милкивэи и кислые мармеладки, что таились в его тумбе. А изо рта Минхо приходилось вытаскивать сигареты и препараты, крича всякие грубости и ударяя по спине. Но Чонин питал необычную любовь к своим старшим. Они были братьями по желудку и травмам. Когда Чонину было лет 10, он траванулся в забегаловке. Даже не помнил чем, может выпил по ошибке алкоголь и детский организм не выдержал? Но он испытал любовь к горечи во рту после блювоты. Ему понравилось очищать свой желудок, а когда он узнал, что два пальца всегда вызовут «очищение» — это превратилось в игру. Интерес к еде постепенно пропадал, но родители заставляли съедать хотя бы один кусок мяса. Он тщательно жевал, невнятно мычал «спасибо» и убегал в туалет, чтобы все вытащить изо рта. Он худел, становился всё тоньше и казалось, только ветер подует, его сразу унесёт. Родные твердили, что ему пора бы нормально питаться, как адекватные люди. А вот его одноклассники так не считали. Если быть точнее, они вообще его за человека не держали. Дети — злые люди, что причиняют боль. Они ранят в рёбра и до самой кишки. Они разрезают улыбки, заставляя плакать и кричать. Детишки стебались над Чонином и пользовались его добротой, выпрашивая последние деньги. Как же отказать, ведь Чонин хороший? Знали, что нежный мальчик влюблён в парнишку из параллели и подстроили спектакль, что у них всё взаимно. И только их губы почти соприкоснулись, по лицу Нини прилетает пощечина. Слёзы и смех. Дети — мразотные гадины, что плюют под ноги и смеются в лицо. Дети сломали бедного Нини. Всё так навалилось, что мысли пожирали его. Вслед за мыслями, он начал пожирать всё, что имелось в холодильнике. Будь это протухшая колбаса или целая кастрюля пюре. Он просто ел. Речь не шла о наслаждении вкусной едой, это невозможно в состоянии острой ненависти к себе. Он наказывал себя. Съедал по три пачки чипсов или тарелки риса — главное, чтобы после этого стало плохо. После приёма пищи, он вставал перед зеркалом, трогал жир на животе, кривя рожицы и говоря, что он заслуживает этого. И бежал в туалет. Блювал. Громко плакал, прося кого-то о помощи. Бога, может? Молил, чтобы всё это закончилось. «Ты ведь хороший, Нини? Не будь плаксой, а дальше иди жри весь холодильник, а потом вини себя. Ты не заслуживаешь любви и счастья. Страдай.» — внутренний голос твердил убивать себя, но он хотел вылезти из этого болота. Хотелось счастья. Больные дети умеют страдать, умеют любить… Первым, кто встретил Чонина в больнице был Чанбин. Чони его побаивался, да и были они не в ладах сначала. Чанбин слишком громкий и громадный. Чонин слишком болтлив не по делу и в плохой ситуации без зубов останется он, а не Бинни. А вот с Минхо они изначально словили волну. Хо молчал и кивал своей белой башкой, а Чонин рассказывал о всех блювотах, о каждой любимой конфете и любимых книгах. — Хочешь бошку свою покрасить? — Минхо перебивает насыщенный «монолог» Чонина про случай, как его блювануло в торговом центре и младший замирает. Он чешет свою шоколадную голову и пожимает плечами. — А чем красить будем? — Ты притворяешься, что придурок или реально дурачок? — Минхо сгибается пополам и из-под койки вытаскивает пузырьки, порошки и тюбики синей краски. Бросает их на тумбу и зовёт Нини к себе. — Это что? Наркотики? — брюнет трясет порошком и пытается вынюхать, но в ответ прилетает пинок под зад. Тот покорно отдаёт пачку и садится перед Минхо, скрестив ноги. — Глаза закрой, будет больно. — Минхо вытаскивает миску и начинает что-то смешивать, а Чонин покорно сидит с закрытыми глазами и покачивается, напевая старую песенку. Неожиданно охает, когда Хо начинает наносить краску, но не роняет ни слова. — Если жжёт, скажи. — Сердце горит… Мне до сих пор хочется плакать из-за всего говна, что со мной сделали. — Минхо молчит. Он не умеет поддерживать, его никогда не ловили, когда он падал и разбивался на тысячу осколков. Он не знает, что такого сказать, чтобы его другу стало хоть капельку легче. Но он понимает каждую мелочь и хотел бы помочь, но слаб. Холодный и противный. Но в то же время любимый и горячий. Он мало говорил, но много слушал. А у Чонина мысли не заканчивались, как и словарный запас. Чонин бежит к зеркалу и прыгает, как ребенок с криками «синий». Трогает волосы, перебирая каждую прядь и улыбается ещё лучезарнее, увидев такого же синего Минхо. — Синие… Прямо, как ночное небо. — Ты скорее на сахарную вату похож, а я вот на небо. — шипит Минхо, недовольный своим результатом. Но Чонин счастлив. Значит, всё хорошо. Чанбин долго смеялся над их новым цветом, а дети вечно просили покрасить их и быть такими же необычными. Минхо был первым, кто поделился сигаретой и научил затягиваться. Первым, кто покрасил голову. Минхо — первый, кто стал настоящим другом и показал самые тёмные переулки, где дерутся кошки и собаки. Где подрались Минхо и Чонин. Минхо — первый, кто врезал со всей дури по животу, но с некой любовью. — Ну же, вдарь мне! — кричит Хо, подзывая рукой младшего. В глазах горит огонь ненависти и безумия. Чонин сгибается напополам и смотрит исподлобья. Страшно. Ударить — пойти наперекор судьбе. Ведь драка продолжится и неизвестно, кто останется в живых, а у кого будет течь кровь из носа. Отступить — показаться трусом. Чонин подбегает и с размаху бьёт кулаком куда-то в висок, Минхо лишь заливается смехом и локтём мажет по челюсти. Зубы задрожали, казалось, нижние выпали, но это лишь иллюзия и страх. Минхо уже хочет снова нанести очередной удар, но Чонин, как зверь, хватает старшего за толстовку и толкает назад, чтобы спина соприкоснулась со стеной. Чонин полон злобы, неужели такой хрупкий ребёнок может размазать тебя по стенке? Теперь страх охватил совсем не Нини, а Минхо, что и затеял всю драку. — Всё, прекращай, чувак. — Нини охает и вытирает слюну с подбородка, довольно облизываясь. — Ты хорош, можем пойти и набить морды твоим гавнюкам. — Минхо достаёт из кармана пачку тонких сигарет со вкусом шоколада и вытаскивает зубами одну. Вскидывает бровями и протягивает пачку Нини, тот берёт и рыщет в рюкзаке зажигалку, но находит лишь спички. Вспыхивает пламя и в лёгкие парней поступает никотин. Чони ещё не привык к этому, он кашляет и нервно постукивает ногой, отмахиваясь и говоря, что всё в порядке. Они оба докуривают и младший видит, как сигарета исчезает во рту Хо. Чони срывается с места и начать бить по щекам Ли, пытаясь заставить его выплюнуть табак, но тот улыбается во все зубы, сквозь которые просачивается травка. — Ты идиот, Ли Минхо! — бьёт по затылку младший и хватает за руку, таща его за собой. — Давно ты табак так жуешь? — Подольше, чем ты живёшь. Они доходят в тишине до больницы, но крики начинаются именно там. Чонин машет какими-то бумагами, раскидывает конфеты по койке, трясёт пачками сигарет и посылает куда-угодно Минхо. Желудок нездоров у обоих, но Чони отчитывает друга так, будто он — его мамочка и никогда в жизни не портил себе здоровье. Эта парочка часто потом ругалась по поводу и без, но они оставались такими же детьми, такими же больными. Чони стал реже сбегать с Минхо и увлёкся другими парнями в больнице, а если не было красавчиков, то он сидел, уткнувшись в книги, не обращая внимания на остальных. С Бинни они редко пересекались, а вот Минхо и Бинни любили устраивать драки, да и до сих пор могут схватиться, как два тигра и грызть друг другу глотки. Сейчас совсем другие заботы. Бинни охранял целыми днями Феликса, веселил его, гулял с ним в саду, показывал разные места. Чонин просиживал, казалось, всю жизнь в палате, уставившись в полоток и жуя конфеты. А потом вскакивал и блювал из окна, громко извиняясь, если рвота кому-то попала на голову. А вот Минхо не сиделось на месте. То с детишками поболтает, порисует, оставит им пожелания на салфетке. То снова сбежит из больницы и помчится покупать таблетки и сигареты. Курить хотелось не так сильно, как жрать табак и давиться им до последнего. Боязнь, что такой побег может оказаться последним, сидела очень глубоко, но с лёгкостью вылезала наружу и царапала мозг. Страх, что его поймают и прицепят к койке навечно. Новые переулки и старые помойки манили сильнее, чем зелёные стены больницы и оры детей. Только новых людей он никак не включал в свои планы. «Запомните, дети, если вы знаете хорошо каждый уголок своего района или даже дома, не значит, что там не появятся чужие вам люди.» Минхо то запомнил, но любопытство всегда берёт вверх, даже если это бой насмерть — Хо обязательно там поучаствует, живя со своим дурацким девизом «Главное победа, остальное неважно, всё заживёт.» Минхо обязательно вернётся в больницу с синяками на руках и кровью во рту. Но в этот раз ему придётся вернуться не одному и речь совсем не про бинт на руке. После этой ночи в дневнике Хо будут сиять такие строки: «Странные дети, что пихают в свой рот таблетки и наркоту. У нас есть романтические фантазии о том, что такое смерть на самом деле. Мы к ней так близки, как моя душа с той чудилой, что я притащил ночью. Странные и больные мы дети, но любим слабыми сердцами, зашивая желудки. Надеюсь, мы будем здоровы однажды…»