How to prove

— Надеюсь, теперь ты счастлив. — Чонвон стоит у умывальника в туалете волейбольной академии, весь потный, уставший и невероятно злой. Позади него — человек, которого он всей своей душой ненавидит и ровно столько же любит своим большим, неразумным сердцем. Чонсон также, как и он поверхностно и тяжело дышит после долгой, протянувшейся намного дольше, чем ожидалось, игры и пытается смыть со своих — хотя бы — шеи и лица липкий слой пота. И Яну сначала кажется, будто его вовсе и не услышали из-за шума воды и голосов за дверью, но, подняв глаза и взглянув в зеркало, он встречается с непонятливым взглядом. — Что? — Ну, твоя команда долго пыталась нас обыграть, ведь так? — отражение Чонсона кивает, и Чонвон тяжело вздыхает в ответ. Никогда не можешь знать наверняка, что тебя ждет в следующую секунду, тем более, когда напротив тебя твой злейший враг. И тем более, когда этого врага зовут Пак Чонсон, и ты знаешь наверняка, что этот человек ничем не уступает тебе в способностях мыслить широко и масштабно. Чонвон прекрасно знает, что Пак способен всегда придумать то, что его, Чонвона, может размазать по стенке с легкостью. Однажды он такое уже проворачивал. — Разве ты не счастлив? — Наверное, должен быть, — Чонсон отталкивается от раковины, на которую все это время упирался и поворачивается в сторону Чонвона. Теперь в отражении Яну виден точеный профиль вместо всего лица, и это настораживает. В течение всех двух лет противостояния он успел выучить каждую чужую эмоцию и научился предугадывать следующие шаги лишь только по взгляду. А сейчас… сейчас тот, кого близкие и друзья привыкли звать Джеем, скрывается, и это заставляет повернуться к нему лицом в ответ. — Но я не уверен. — П-ф, — Чонвон ни за что и никогда в своей жизни не поверит в эту чушь, знаете? Чтобы Пак Чонсон не был в чем-то уверен? Это просто невозможно: либо мир схлопнулся, либо схлопнется уже совсем скоро, и первым пострадавшим во всей этой катастрофе будет Ян Чонвон. — Теряешь хватку, Чонсон. Не похоже, это на него совсем не похоже, сколько бы Чонвон не вглядывался в его лицо и сколько бы не искал причины непривычно спокойного состояния своего внутреннего мира, в глазах напротив не видит ничего из того, что привык видеть на протяжении последних двух лет. Чонсон неестественно спокоен, не ухмыляется так, как привык это делать назло Яну, не смотрит с презрением и не кидается колкими неприятными фразами без конца. — Чонвон, я хотел тебя поздра… — Скажи честно, зачем ты сюда пришел? — за все эти два года борьбы с самим собой, когда разум пытается перебороть сердце, Чонвон успел понять две вещи: Пак Чонсону нельзя доверять и Пак Чонсону нельзя позволять подходить слишком близко. Потому что каждый раз, когда двое парней находятся в одном помещении все заканчивается плачевно для одного и победой для второго. И вы, наверное, уже и сами догадались что из этого относится к Чонвону. — Что опять? Только не говори, что пришел поздравить меня, я в эту чушь не поверю никогда в своей жизни. Чонвон в эту чушь не поверит никогда, и это правда. Как бы не кровоточило его сердце, сколько бы не продолжал затапливать слезами подушку глубокими ночами, он одну и ту же ошибку во второй раз никогда не допустит. Одного раза было достаточно, чтобы запомнить на всю оставшуюся жизнь и перестать доверять людям так, как это делал раньше. — Ладно… ладно. Как скажешь, Чонвон, — и вновь то, что заставляет насупиться и подобраться, будучи начеку. Ловить каждую эмоцию, каждую нотку неровного дыхания, каждое движение дрожащих — это очень странно! — пальцев. Если бы Ян не знал парня, стоящего напротив, он бы подумал обязательно, что тот нервничает, но на одни и те же грабли наступают лишь дураки, а Чонвон себя к таким причислять не привык. Поэтому ждет терпеливо, считает каждую секунду про себя, не удивляется совсем, когда досчитывает до ста сорока семи, и не торопит. Будь он каким-нибудь критиком или режиссером на кастинге, громко и уверенно выкрикнул бы «Верю!» и отдал роль умелому парню с актерской игрой, достойной Оскара, однако они до сих пор в тесной уборной, где невозможно стоять на безопасном расстоянии друг от друга, и ни один из них не связан с миром кинематографа. К счастью или же, наоборот… Но Чонвон просто ждет. — Давай… Давай закончим все это? — Закончим что? — до Яна, такого смышленого, учащегося на отлично, одного из самых лучших и прилежных студентов их университета, доходит смысл сказанных Джеем слов не сразу. И словно сквозь толщу воды, плывя против течения, совсем лишенный сил, он, этот смысл, достигает пункта назначения спустя несколько долгих минут. В которые его, как ни странно, никто не торопит и над ним не смеётся. — В смысле? — В смысле, я не хочу больше с тобой враждовать, Чонвон. Это глупость, это самая настоящая глупость, в которую поверить способен лишь только дурак, а Чонвон, как мы все знаем, не из числа таких вовсе, поэтому он… не верит. Ну и еще, возможно, потому, что до него все еще не дошел смысл, сказанных ему слов. — Чего? — а когда, наконец, доходит, то глаза Чонсона почему-то опущены в пол, пальцы теребят пальцы и в нервном действии прикушена нижняя губа. Чонвон невольно засматривается: такой Джей выглядит слишком уязвленным и каким-то крохотно-хрупким. И даже не скажешь по нему сразу — это тот человек, который растоптал другому человеку сердце. — Ты с дубу рухнул, что ли? — Нет… — Тогда о чем ты говоришь? Чушь какая-то. — Чонвон качает головой и непонятливо хмурится. Зачем им прекращать враждовать? Зачем Чонсону быть тем, кто желает прекратить все это первым? Разве это логично? Если посмотреть на все с точки зрения Чонвона, то ответом на последний вопрос будет твердое и беспрекословное «нет», и никто не будет в силах его переубедить. Потому что не бывает так, чтобы в один день тебя обливали водой с помоями и самыми неприятными словами на свете, а на следующий просили закопать топор войны. Если посмотреть на все с точки зрения Чонвона, то закапывать топор войны сейчас он не имеет права совершенно. Потому что сердце все еще кровоточит, когда вспоминается тот самый июль, два года назад, робкие прикосновения, откровенные поцелуи и тихий шепот признаний в любви, а следом за всем этим жесткая пощечина в виде конца августа, где смешки противные, слова, от которых ощутимо больно под ребрами и презрение в глазах, в которых когда-то читалась любовь. Как оказалось, ненастоящая, как оказалось, выдуманная, но отыгранная на все сто, точно по сценарию, который многие посчитали бы слишком банальным, избитым и совсем уж скучным. Чонвон бы поспорил: такое скучным не бывает. От такого больно настолько, что на запястьях появляются молчаливые доказательства слабости. — Это не чушь, а то, чего мне правда очень хочется… Чонсон правда думает, что все так легко? Не добиться прощения другого человека, нет, — Чонвон ни за что и никогда не поверит в то, что все происходящее сейчас — правда, — а обвести Яна, за последнюю парочку лет успевшего привыкнуть к вечным издевательствам со стороны Пака, вокруг пальца. — Что ты задумал? — Ян сужает глаза и даже подходит на шаг ближе. От этого просыпается вся фауна, живущая в его организме, топчется по внутренностям и щекочет, просит подойти еще ближе и коснуться. Как в старые добрые (совсем нет), как просит того сердце, как того желает душа, как… — Что на этот раз? Краска? Вода из канализации? Что, Чонсон? — … как это иногда делает сам Джей, у него, Чонвона, не спрашивая разрешения и разрушая все то, что младший выстраивает каждый раз усердно и терпеливо. — Ничего такого. — Ты правда думаешь, что я тебе поверю? — Нет, я на это даже и не надеялся. Тогда все еще более запутанно, чем Чонвон мог предположить. Что это? Очередная игра? Еще одна несмешная шутка, после которой Яну вновь придется обматывать запястья эластичным бинтом и оправдываться перед матерью тем, что растянул мышцы после долгой тренировки? — Тогда я совсем не понимаю, чего ты от меня хочешь, парень. — он вдруг понимает, как сильно устал, руки опускаются, невидимая сила придавливает плечи к полу, голова начинает нещадно болеть. Поэтому Чонвон вновь отворачивается к раковине, чтобы смыть с лица остатки пота и наконец уйти домой, и старается не обращать внимания на прожигающий его щеку взгляд, от которого толпы мурашек по всему телу, и не по себе… Вода прекращает литься из крана, а Чонвон может со спокойной душой отправиться прочь из этого тесного — слишком тесного для них двоих — пространства и попытаться забыть этот странный разговор, словно страшный сон. Но, кажется, такие планы лишь у него одного, потому что на запястье, том, что изувечено больше всего, необычайно нежно смыкаются чужие пальцы, и данный факт, наверное, именно тот, который самым первым заставляет Чонвона встать в ступоре. А затем и вовсе раскрошиться на мелкие колючие кусочки стеклянной мозаики, когда на коже, нежной, покрытой мелкими рубцами, чувствует мягкое прикосновение сухих, обветренных губ. Не мертвую хватку, после которой остаются обязательно синяки, не резкие движения, от которых кость чуть ли не ломается с треском, а… слабый, еле уловимый поцелуй. Что происходит? Чонвон спит…? Или, может, он давно уже умер после очередной неудачной шутки со стороны того, кого любить не должен и возненавидеть всем сердцем обязан был еще очень и очень давно, но так и не смог почему-то? — Прости меня, пожалуйста. — тихим, сбитым шепотом. Так, что люди за дверью не услышат точно, ведь Чонвон сам даже стоя совсем-совсем рядом, еле улавливает звуки чужого голоса. В нем столько вины, столько отчаяния, столько просьб самых разных и мольбы одной единственной, что Ян на секунду теряется. Задается вопросом: «А что если…?» — Я знаю, что я не имею права, знаю, что это звучит глупо и неправдоподобно, но мне правда очень жаль за все то, что я сделал, и все, что наговорил, и… — Отпусти меня. — и когда Чонвон приходит в себя, наконец, становится слишком поздно. Потому что поцелуи становятся весомее, рассыпаются по всему запястью, переходят к ладони, перебирают все пальцы и вновь возвращаются к израненному, хрупкому. — Я совсем не надеюсь, что ты меня простишь, — словно в бреду и словно не слышит. Где здесь скрытая камера? В какой момент это все закончится? В какой момент дверь раскроется, и нескончаемые смешки посыплются на Яна? Почему они так долго? Почему бы им просто не прекратить? Чонвон так долго не протянет… — Такое не прощается, но… Мне и правда очень жаль, Чонвон, и я хочу, чтобы ты знал, что я… — Хватит! — Чонвону, разбитому окончательно и имеющему самую идиотскую судьбу из всех, что можно только придумать, вырваться удается только с божьей помощью. Иного объяснения тому, что он, будучи в состоянии прострации и неконтролирования собственного тела, смог приложить силу и выбраться из хватки цепких пальцев и горячих губ, просто не существует. — Что ты устроил? Правда думаешь, что это сработает?! — Нет, — Джей качает головой из стороны в сторону, и это поселяет в голове Яна еще больше мыслей. Оказывается, все это время он совсем не умел читать этого парня и предугадывать его действия. То была, по-видимому, фора, которую обычно предоставляют детям, неумелым и ни о чем не догадывающимся, а Чонвон на это каждый раз велся и собой еще и гордился. Смешно Чонсону, наверное, было. — Я знаю, что нет. — Что тогда, черт возьми, ты от меня хочешь?! — Ты мне нравишься. Это выбивает весь воздух из лёгких и заставляет сжаться по ощущениям до размеров самой маленькой на свете частицы, излучающей одну только боль и ни на что другое более не способной. Чонвон чувствует буквально, как нечто невидимое сжимает в тисках его сердце, как земля ускользает из-под ног, и стены слишком тесного для них двоих помещения искажаются кривыми линиями. Если это шутка, то Ян без устали готов повторять о том, насколько она жестока. Если это правда, то все ещё хуже, потому что не может в реальной жизни произойти такое, чтобы два человека, причинивших друг друг слишком много боли — и физической, и душевной — вдруг вернулись к тому, с чего их история когда-то началась. Но Чонвон знает, что живёт не в сказке. А чудес, как всем известно, не бывает… — Тогда отсоси мне. — и это беспроигрышная ситуация для Чонвона. С какой стороны бы не посмотри, он в победителях. Если вдруг выскочит кто из-за угла, то лишь станет свидетелем того, как капитан сборной СНУ по волейболу стоит на коленях перед тем, кого называл «грязным педиком» и кому выворачивал на голову ведро с помоями не раз и не два. А если же Чонсон не согласится, то…что ж Чонвону в таком случае также никто ничего предъявить не сможет. Разве что в очередной раз назовут педиком, но ему не привыкать, верно? — Что? Чонвон, ты… — Ты же хочешь, чтобы я тебе поверил? Ну, тогда вперёд, приступай. И насколько же велико его, Чонвона, удивление, когда сам Пак Чонсон, его самая большая и первая любовь и самая крепкая ненависть, опускается перед ним на колени смиренно, не сказав ничего против, и послушно тянется к резинке чонвоновых шорт.

***

Джей никогда не чувствовал себя настолько паршиво и великолепно одновременно. Было, конечно, когда в груди в непонятную кашу смешивались чувства скорого облегчения и бесконечной ненависти к себе из-за того, что собирается вновь сделать и с кем, но… Никогда не было, чтобы вот так, как сейчас, когда стоит на коленях перед тем, в кого по уши и безвозвратно и кому причинил боли столько, что не описать никакими словами и никак не добиться прощения, и все из-за собственной трусости и страхов самых разных, навеянных ничего не смыслющим в человеческих чувствах социумом. Ему никогда не было так радостно от возможности быть близко к другому человеку и вместе с тем не было никогда так нестерпимо больно от осознания того, что то, что он собирается сделать — не обоюдное желание, не результат накатившей внезапно взаимной страсти, и тем более никому не поможет испытать облегчения, ничего не исправит, никому не сделает лучше… Пальцы дрожат немного, когда развязывают аккуратно завязанный узел на чужих шортах, губы сохнут, дыхание сбивается, а в голове красными огромными буквами громкое «НЕЛЬЗЯ». Но ничего из этого Чонсона не останавливает, ведь со стороны его личного карателя никаких препятствий нет, и это именно служит зелёным светом тому, чтобы Джей продолжил. Продолжил развязывать шнурки, продолжил спускать черные шорты, так сильно подходящие Чонвону, продолжил касаться пальцами немного потной, но не менее желанной кожи, продолжил ощущать то, как скорая кончина буквально дышит в затылок. Но, знаете, если бы прямо сейчас за ним пришла сама смерть, чтобы унести туда, откуда никто никогда не возвращается, он бы, наверное, душу продал лишь для того, чтобы остаться в человеческом мире, в своем теле, и простоять перед Ян Чонвоном ещё пару минут, чтобы увидеть момент, когда этому мальчику — самому сильному и хрупкому — будет хорошо до неконтролируемой дрожи. И либо это желание, либо страх того, что Чонвон все же может передумать и оттолкнуть, толкает на то, чтобы припал к губами к покрасневшей аккуратной головке, не раздумывая совсем и не теряя ни секунды. Чонвон сверху стонет, когда жар опаляет чувствительную кожу, а сухие чонсоновы губы смыкаются плотно на возбуждённой плоти, и этот звук — однозначно — самый прекрасный из тех, что когда-либо Паку удавалось услышать. Тихие стоны — как просьба не останавливаться, пальцы в волосах — признак того, что все делает правильно, и это самая лучшая похвала, которую когда-либо получал Джей за все двадцать два года своей жизни. Он знает, что это неправильно, знает, что Чонвон его после этого дня возненавидит сильнее, знает, что это не то, чего хотят они оба, что Чонвон никогда бы не попросил его такое сделать на полном серьёзе, как бы сильно он бы ни был ему противен. Чонсон знает Чонвона, этот мальчик слишком правильный и добрый, и такое непотребство в уборной общей раздевалки, когда все уже ушли, и остались только они двое, — не то, чего он достоин. Джей не то, что он заслуживает. Рядом с ним должен быть некто смелее, человек, имеющий качества, достойные самого Чонвона, что сравним с золотом, но… Его голову продолжают направлять, а волосы сжимать сильнее, и это служит знаком. Поэтому Чонсон плотнее сжимает губы и придавливает язык, пропуская чужую эрекцию глубже, очерчивает каждую венку и двигает головой интенсивнее. Все для Чонвона, все для того, чтобы он продолжал так прекрасно стонать.