How to prove

В темной комнате, в которую, как он думал два года назад в злополучном августе, никогда не вернется, сыро и пахнет пылью. Здесь никого по-видимому не было с того самого дня, что хлыстом прошелся по хрупкому любящему мальчику, и обстановка, что осталась совершенно не тронутой говорит о том же. И, наверное, все оставалось бы таким же нетронутым, хранящим в себе воспоминания о последнем дне из счастливой жизни Ян Чонвона, если бы последний не был таким слабаком и трусом, что не осмеливается никогда пойти против своих чувств и эмоций, боясь быть поглощенным с головой и окончательно потерявшим рассудок. Чонвон здесь, в квартире, что оставила ему бабушка, стоит посреди небольшой комнатки и пытается не сойти с ума от всех тех мыслей и воспоминаний, что рассказывают ему вновь и вновь — без конца вот уже целых два года к ряду — о его самых счастливых моментах жизни, о его самой сильной и большой любви, и о самых душераздирающих ошибках и разочарованиях. Кровать осталась не заправленной с их последней совместной ночи, тетради Чонвона все еще раскиданы по полу, словно пролежали здесь не два года, а всего лишь две минуты, в которые хозяин квартиры отошел заварить себе чай. Стоящие на подоконнике цветы уже давным-давно засохли, земля потрескалась, некогда пышные зеленые стебельки завяли. На столе чашка с недопитым кофе, на спинке стула откинутое второпях полотенце, книга, что читали вместе вечером накануне…всего — на полу рядом с матрасом, чуть поодаль пустая пачка от печенья — его любимого. У подножья матраса чья-то футболка, на полу рядом с столом — утюг, бутылка воды, несколько ручек рядом тетрадями, чехол от ноутбука, крем для рук, пачка влажных салфеток, пленка от фотоаппарата и мысли, мысли, мысли. Они поселяются в голове Чонвона, размножаются, делятся на два и сводят с ума. От них голова кругом, слезы к глазам и желание вернуть время вспять. Чонвону очень хочется вернутся на неделю назад, дождаться пока в раздевалке не останется никого и только потом идти переодеваться, ему очень хочется не идти туда сразу, не встречаться с ним взглядами, не завязывать разговор, не позволять делать того, что напоминает о себе каждый день новыми рубцами на сердце, на душе и запястьях. Чонвону очень хочется вернуться в прошлое и не позволять Джею брать его за руку, очень хочется вернуться и попросить себя не влюбляться, но… В комнате очень душно, Чонвону дышать практически нечем, и по-хорошему нужно убраться, выкинуть все напоминания о том, что здесь когда-то было два человека, нужно бы сменить постельное белье, аккуратно застелить матрас, поднять с пола все лишнее, убрать со стола, выбросить засохший цветок и купить новый, ухаживать за ним, не позволять никому стать причиной его смерти, но… Все эти «но» такие отчаянные, смешные, глупые, от них кругом идет голова, и руки опускаются от бессилия. Чонвон знает, что ни к чему притронуться не сможет, он пытался уже и не один раз. И каждая его попытка с треском проваливалась, даже не начинаясь, все летело к чертям сразу, как только Ян оказывался у нужной двери. Попросить кого-то другого не осмеливался, на вопросы родителей почему не хочет пожить в квартире бабушки придумывал отмазки о том, что слишком долго ехать до универа, и все так и осталось лежать на своих же местах, не тронутым никем и будучи слишком откровенным и личным. На самом деле, поворачивая ключ в замочной скважине и осторожно дергая за ручку, Чонвон, ведомый воспоминаниями о прикосновениях Чонсона там, в тесной для них двоих раздевалке, надеялся позволял себе думать о том, что, возможно, увидит совершенно другую картину. Что заметит следы чужого редкого, но присутствия здесь, что хоть что-то укажет на то, что все совсем не так, как Чонсон ему показывал своими жестокими словами и ведрами с помоями, что выливались аккурат на голову Чонвона. И теперь, не увидев ничего из того, что могло бы хоть как-то оправдать действия Чонсона, Ян почему-то не чувствует того облегчения, которого ожидал. И ноги подгибаются, а дышать становится в разы сложнее, хочется убежать и никогда сюда не возвращаться, хочется убежать из родного города и никогда больше не видеть Джея. Хочется забыть обо всем, как о страшном сне. Все здесь пахнет ими: и матрас, и подушка, и даже недочитанная книга. Чонвон не знает, зачем берет ее в руки, зачем открывает на той странице, на которой остановился два года назад, он не знает зачем ложится на пыльный матрас и начинает читать новую главу. Слезы подступают к глазам неожиданно и стекают по щекам совсем тихо, осторожно, неспеша. А Чонвон не спешит их стирать с щек, он самый большой на свете дурак, который наступил на одни и те же грабли дважды. Будет очень больно? И почему же некоторые вещи так искусно сохраняют на себе ароматы некоторых людей?

***

В темной комнате, в которую, как он думал два года назад в злополучном августе, никогда не вернется, сыро и пахнет пылью. Здесь никого, по-видимому, не было с того самого дня, ведь вещи, что они оставили лежать в хаотичном беспорядке пока второпях собирались на занятия в академии, лежат точно так же, что два года назад. К ним никто не притрагивался, сюда никто не приходил. Здесь все точно такое же, каким Джей видел в последний раз. Чонвонова футболка лежит у подножья матраса в точно таком же положении, в котором упала на пол, когда Джей в порыве страсти и некоего отчаяния, как перед прыжком в воду глубоко вздохнул, стянул с младшего мешающую в тот момент ткань и откинул на пол. В тот вечер стоны Чонвона были как никогда громкими, прикосновения нежными, мягкими, такими, какие никогда никто Чонсону не дарил прежде, тогда, в их последнюю совместную ночь тело младшего казалось как никогда податливым, необычайно мягким и упругим, Чонвон тянулся к нему, словно магнит, словно чувствовал что-то и пытался отдать все до конца, позволял выпить себя до дна, иссушить до последней капли. И после того ничего не изменилось здесь. Единственное из прошлого, что осталось неизменным. Здесь все так же тепло, даже несмотря на отсутствие отопления, ведь никто не платил за коммунальные, здесь также светло и уютно, как было два года назад, несмотря на то, что пахнет пылью и сыростью. Все будто бы то же самое, что было в далеком прошлом — в прошлой жизни Чонсона. Ничего не изменилось. Разве что засох горячо любимый Чонвоном цветок, и это почему-то очень сильно ранит.

***

В этот раз все кажется другим уже с порога. Чонсон ловит легкий шлейф приятного парфюма и будто отслеживает невидимые следы, что ведут прямиком до той комнаты, где когда-то они скрывались от всех. На первый взгляд беспричинно, но на самом деле совершенно точно оправданно пальцы берутся танцевать в понятном только им ритме и тянут за собой сердце. В голове тотчас всплывают картинки из недавнего прошлого, где он стоял перед ним на коленях и молебно просил прощения тем способом, который заслужил, и с самой первой секунды прекрасно осознавая — не достоин. Приближаться, стоять рядом, касаться, делать приятно, быть прощенным. Он совершенно точно ничего из этого не достоин. Здесь все так же, как два года назад. Цветок на подоконнике, футболка на полу, ручки и тетради, разбросанные то тут, то там, пустая пачка печенья, крем для рук, бутылка из-под воды, Чонвон. Чонвон, лежащий на матрасе в привычной позе, что для него самая удобная, с раскрытой книгой на мерно вздымающейся груди, уснувший на их постели и сначала показавшийся видением. Приходится проморгаться несколько раз прежде, чем понять, что нет — не иллюзия, а настоящий. Его веки слегка подрагивают, едва скрытые длинной челкой темных волос, губы чуть приоткрыты, и все в нем так и излучает расслабленность и умиротворение. Все это настолько красиво, что подходить, будить и рушить столь прекрасную картину совершенно не хочется. Однако в противовес этому желанию также появляется то, что дает о себе знать покалываниями в кончиках пальцев и на искусанных до крови губах. Чонсону очень хочется коснуться его еще раз: слабо, еле заметно, пройтись по его коже легким дуновением ветерка, капелькой воды, которая сможет с его молочной кожи стереть все синяки, следы от его, Чонсона, пальцев, и оставить только красоту. Ту, что была дарована Чонвону небесами еще при самом рождении, ту, что была создана для того, чтобы погубить безнадежно неразумного Пак Чонсона. Кожа у Чонвона мягкая, как и прежде, как Пак того и ожидал. Она похожа на шелк или мягкий ворс, к ней прикасаться хочется еще и еще, и Джей именно так и делает, не может насытиться, прекратить водить пальцами по открытым рукам, пальцам и шее не может. И, если бы только Чонвон от этих прикосновений не проснулся, он наверняка сделался бы настолько дерзким, чтобы дойти и до губ. Но нельзя. — Что ты делаешь? — его голос после пробуждения, хриплый, севший на несколько тонов, то, ради чего Джей просыпался те два месяца, что были для него кошмаром наяву и вместе с тем самыми счастливыми моментами в жизни. От него мурашки взбираются вверх по загривку и волосы по всему телу встают дыбом, а внутри все скручивается, мешается, тянет сердце куда-то вниз… — Прости, я тебя разбудил… Это было ошибкой. Приходить сюда, подходить, садиться рядом и позволять себе дотрагиваться до него. Было ошибкой, но воспаленный мозг под действием влюбленного долгие годы сердца отмел любые мысли о том, что «нельзя», и решил вновь побыть эгоистом и сделать то, что ему не было дозволено. — Что ты здесь делаешь, Джей? — Чонвон просыпается слишком быстро, и внутри Чонсона в геометрической прогрессии растет разочарование по этому поводу. Ведь как только младший сбрасывает с себя остатки сна, Пак лишается всех точек соприкосновения с ним. Теперь колени Чонвона подтянуты к крепкой груди, а глаза смотрят более озлобленно и со страхом. Теперь Чонсон не чувствует тепла, исходящего от тела Яна и не может больше разглядеть во взгляде что-то, что смутно похоже на чонвонов взгляд из прошлого. Ян умело все скрыл, и сделал он это слишком быстро. — Ты меня преследуешь? — Нет, что ты? — он понимает, что звучит неправдоподобно. Любые его слова будут звучать для Чонвона именно так и никак иначе, но зачем-то говорит эту чушь и даже допускает мимолетную мысль, больше похожую на слабую надежду, что ему поверят. — Нет, нет! Я… не знал, что ты здесь… — Тогда зачем ты пришел сюда? Если бы он только знал, зачем приходил сюда раз за разом. Наверное, для того, чтобы окончательно не потерять рассудок, чтобы хоть что-то удерживало его на плаву в том море дерьма, которое накопилось в его жизни по его собственной вине. Наверное, он просто хотел быть хоть как-то связанным со своими такими короткими, но самыми счастливыми моментами, проведенными с Чонвоном. Наверное, он просто хотел иметь что-нибудь общее с Чонвоном. — Я часто сюда прихожу, — в ответ недоверчивый взгляд и поджатые губы. Чонвон сжимает челюсти крепко, настолько, что проступают желваки. — Это моя квартира, Чонсон. Это бы все объяснило, не будь они так крепко связаны нитями того, что зовется судьбой, и Чонсон бы, наверное, отступил без борьбы и очень просто, если бы не был так безбожно влюблен. И если бы не был таким отчаявшимся дураком. — Я знаю, — он знает, и каждый раз приходя сюда он себе об этом напоминал. И каждый раз брался страхом от мысли, что рано или поздно его единственная связь с прошлым может пропасть. Чонвону (или его родителям) стоило лишь захотеть, и в достаточно уютной и просторной квартире могли тотчас появиться новые жильцы. Чонсона бы спрашивать никто не стал, и это было именно тем, что раз за разом вызывало толпы мурашек с холодными ножками пробегать по всему его телу. И в такие моменты он чувствовал себя…бессовестно аморальным, ведь у него не было никаких прав допускать такие мысли. — Но я так и не смог вернуть тебе ключи, прости. Это не оправдание. Эти несколько слов, слетевших с его уст, никогда не были предназначены для того, чтобы действия Пака хоть как-то оправдать, но они были единственными объяснением. А в объяснениях Чонвон нуждался и был достоин их получить. — Чего ты добиваешься? — а всего, что достоин Чонсон — недоверие. И то этого мало, он считает. Чонвон очень добр к нему, это точно, ведь он мог бы выгнать его из своей квартиры сразу, как только Джея здесь увидел, но он этого не сделал. И не описать словами, как Чонсон ему за это благодарен. Ведь иначе бы он не выжил. Он не такой сильный, как Чонвон. Он не переносит боль, не может скрепя зубы идти дальше и оставаться целостным после того, как его сердце разорвут в клочья, а чувства сровняют с землёй. — Ничего, — поэтому и наглеть он не собирается. У Чонвона, безусловно, огромное, израненное и растоптанное, но все ещё доброе сердце, а Чонсон с ним играться и заставлять кровоточить больше не хочет. Он больше не может, ему больно от того, что больно Чонвону. Чертов эгоист. — Прощения твоего я не достоин, чего-то большего — тем более, поэтому… поэтому ничего, Чонвон. И если ты сейчас скажешь мне уйти отсюда и никогда сюда больше не возвращаться, я именно так и сделаю. — Ха-ха, очень смешно, — Чонвон прыскает и откидывает голову назад, открывая Чонсону вид на свою красивую крепкую шею. И старший прослеживает взглядом каждый миллиметр кожи, каждое движение адамова яблока, все сокращения мышц. Чонвон очень красивый, всегда таким был, а Чонсон никогда его не был достоин. — Не устал еще пудрить мне мозги? — Я не пудрю тебе мозги, Чонвон. И никогда не делал этого прежде. За все два с половиной года, что они знакомы, Чонсон не соврал ни разу, ни разу он не сказал Чонвону того, что было бы ложью. Слова о ненависти и ещё о чем-то противном всегда говорили другие, и пусть это со стороны кажется перекладыванием ответственности за свои поступки, но это правда. Чонсон никогда не думал о Чонвоне всего того, что младшему говорили его «друзья», он никогда не думал, не говорил и не скажет. Ведь тогда это будет ложью. Чонвон ничего не говорит очень долго. И эта тишина липким слоем оседает на коже Чонсона, на одежде, на волосах и даже пробирается в дыхательные пути. Дышать становится сложно, очень сложно. Хочется встать и уйти, хочется сказать хоть что-нибудь. Но больше всего — валяться в ногах Чонвона, просить прощения и знать, что его не достоин. В том, что Чонвон его простит, Чонсон не сомневается, младший слишком добр и великодушен, однако сам он… Сам Чонсон себя простить не сможет никогда, и это, пожалуй, самое сложное в их ситуации. Сидят так долго. По ощущениям долгие-долгие годы, а на самом деле около пятнадцати-двадцати минут. За это время Чонсон успевает осознать многое, очень многое, но самое главное из всего этого то, что он готов просидеть вот так, будучи придавленным неприятным молчанием и с раздирающим душу желанием хоть что-то исправить, если только он будет рядом с Чонвоном. Если только ему позволят сидеть вот так рядом, не будут бояться, не будут дёргаться в сторону и смотреть озлобленно и напуганно. Джей готов просидеть сколько угодно, даже если сердце будет кровоточить от недозволенности прикасаться как прежде и безграничного, но обреченного на провал с самого начала, желания вернуть все как было. Он понимает, что на все готов ради Чонвона, и это совсем не шутки. — Откуда ты знал, что здесь никто не живет? Липкий слой снимается, дышать становится легче, но существовать — только труднее. Чонвон заводит в тупик своим вопросом, разоблачает и словно оставляет голым стоять на публике, среди смеющихся людей, он раскрывает все карты старшего и не оставляет никакого выбора, кроме того, чтобы сознаться. Ведь лгать Чонвону Пак не станет никогда. — Я иногда… шел за тобой, когда ты возвращался домой, — от собственных слов тошно. Джея мутит от каждого слетевшего с уст звука, ему становится плохо даже от того, что он собирается сказать, ведь знает прекрасно — он делал то, что ему было недозволено. Он делал то, что делало его ещё более омерзительным, чем он был на самом деле. — Так я узнал, что сюда ты не приходишь, и это было вполне ожидаемо, на самом деле. А когда однажды мои ноги привели меня к двери в эту квартиру, и я решился все-таки воспользоваться ключом, то понял, что никто здесь так и не поселился. Как-то так… — Каждый раз, когда я думаю, что противнее ты мне стать уже не можешь, ты делаешь все, чтобы меня в этом переубедить. Браво! Чонвонова неприязнь оправдана, она имеет основание, и оно достаточно крепкое для того, чтобы что-то в груди Чонсона болезненно очень сжалось, а лёгкие оказались в сильной хватке. Дышать вновь трудно, пошевелиться — невозможно. Сердце ноет и ноет, но Чонсон велит себе терпеть и быть хоть немного смелым и достойным Чонвона. — Я верну тебе ключи, если хочешь. — говорит тихо. — Не нужно, — также тихо звучит в ответ. Шепот Чонвона резкий и срезающий любые нити, что наполняли сердце надеждой. — Я все равно собираюсь менять замок. И Чонсону совсем не обязательно знать, что никакой замок Ян менять не собирался.