How to prove

Холодный душ — то, что нужно в моменты, когда голова перегружена тысячей и одной мыслью, которые флешбэками проносятся перед глазами, заставляя зажмуриться крепко в попытке их прогнать. Тщетной попытке. Чонвон стоит под холодными струями воды по ощущениям больше часа и, — парадокс — как бы холодно ему не было, как бы не тряслись руки, а зубы — стучали друг о друга из-за неконтролируемой дрожи, — ни одна из тех тысячи и одной не посвящена опасениям о том, что такими темпами очень легко заболеть. Сплошь — о том, что случилось относительно недавно, до того, как Чонвон оказался в своей квартире, до того, как дотянулся до чертовой дверной ручки. Чонвон не хочет об этом думать. Чонвон не хочет думать ни о чем. Ни о внезапном поцелуе с Чонсоном. Ни о том, что, на самом деле, первым Чонсона поцеловал. Ни о повторяющихся время от времени случайных встречах со старшим. Ни о случае в раздевалке спортивной академии, который стал отправной точкой для чонвонова зарождающегося безумия. Ни о чем. Это все так сводит с ума, и внезапное осознание того, что все это время, с случая в раздевалке, когда Джей опустился перед ним на колени, не было ни единого дня, который Чонвон прожил бы так, как пытался делать делал это раньше. Ни одного дня, когда он согласился бы куда-нибудь сходить с Сону. Ни единого дня, когда ему не пришлось бы натягивать на лицо улыбку, от фальши которой к горлу подступала тошнота. Все это время все два года были каким-то кошмаром наяву. Начиная с чонсоновых губ на естестве Чонвона, их встречей в старой бабушкиной квартире, и заканчивая случайными встречами в течение всего месяца и завершающим поцелуем. Завершающим именно — потому что… Губы дрожат от холода, пальцы еле слушаются, и приходится приложить слишком много усилий для того, чтобы дотянутся до разрывающегося очередным — миллионным, наверное, по счету — звонком телефона и ответить, наконец, Сону. Голос у старшего напряженный, взволнованный, дрожит не слабее чонвонова. — Ты где? Ты в порядке? Почему ты ушел, не предупредив меня? — и еще очень и очень много похожих вопросов, которые сыплются на Чонвона еще около пяти минут. Сону сокрушается и называет Чонвона эгоистом, обещает убить при встрече и говорит подготовиться, потому что эта самая встреча состоится совсем уже скоро. — Я уже выезжаю, буду у тебя через полчаса. — а Чонвон на это, содрогаясь всем телом уже не от холода, а от страха того, что Сону узнает, говорит: — Не надо, хен, — все тем же дрожащим голосом, полным отчаянной мольбы и попытки до конца не раскрывать своего маленького секрета. — Пожалуйста, Сону, не… — из груди вырывается кашель, который, видимо, еще больше пугает Сону, судя по судорожному вздоху в динамике телефона, но Ян на это не обращает внимания. Возвращает себе какой-никакой контроль над собственным голосом и продолжает. — Не нужно приезжать. Я не хочу… Сону бросает в ответ тихое и обеспокоенное «хорошо» и просит быть в порядке. И самым лучшим во всей этой ситуации оказывается то, что Чонвон в голосе друга обиды на свои слова не слышит. Это наводит на определенные мысли: либо он, Чонвон, за месяц без какого-либо активного общения с лучшим другом разучился распознавать его эмоции, либо отчаяние в его голосе было услышано. О возможном варианте, который о том, что чонвонов единственный секрет от лучшего друга и вовсе больше не секрет, он старается не думать. И мысли о том, что отталкивать единственную руку, протянутую ему для помощи и спасения из бушующего океана собственных же метаний, было опрометчиво, тоже старается не допускать. Ведь хочется надеяться, что хоть какое-то решение в своей жизни он принял правильно. Что правильно — оставаться один на один с самим собой и пытаться со всем происходящим вокруг наконец разобраться. Что правильно — хотя бы раз в жизни ставить свои желания выше желаний других людей, свои чувства - в приоритет. И любить себя больше, чем кого бы то ни было во всем мире. Ведь Чонвон уже чуть больше двух лет просто хочет спокойствия и тишины в квартире, в которой по большей мере находится один, но в которой слишком много звуков из-за его же собственных мыслей постоянно. Чонвон просто хочет тишины внутри себя, чтобы не гудели мысли, не текла по венам так громко кровь, не стучало так быстро сердце, подгоняемое все теми же мыслями. Ему просто хочется забыть обо всем и разучиться мыслить хотя бы на короткое время. Не вспоминать о том, как осторожно сжимала чужая рука его талию сегодня, и какой сильной болью каждый раз отдавались чужие поступки в груди. Не хочется думать ни о чем. Спокойствия наедине с самим собой хочется очень сильно. Намного больше, чем попыток в очередной раз оправдать поведение Чонсона и перекрыть его откровенно хуевые поступки редкими мягкими прикосновениями, безжалостные слова — сегодняшним чувственным поцелуем, рубцы на запястьях — прикосновениями из прошлого. Обманывать себя — теперь строгое и непоколебимое «нет». Тщетные попытки не то, что ему нужно, и это правильно. Чонвону просто нужно отдохнуть. Заснуть хотя бы на десять минут. Желательно на ближайшую вечность.

***

Набирать номер, который должен был забыть еще два года назад в конце августа, — страшно и волнительно. Слышать осторожное вопросительное «Чонвон» после пары гудков приравнивается к баррикаде, перекрывающей пути отступления и означающей начало битвы с самим собой. Сердце бьется громко, ведь слышать его голос в динамике своего телефона спустя долгое время — это как глоток свежего воздуха после долгого пребывания под водой. Грудную клетку пронзает сильной болью, дышать становится невыносимо сложно. — Нам нужно увидеться. Я скину тебе адрес. Это правильное решение, Чонвон уверен. Потому что не в его стиле — убегать и прятаться. А после столь долгого времени, на протяжении которого жизнь была похожа на циклическое повторение кругов ада, слишком заманчиво звучит — получить возможность жить так, как раньше. Как до того, как Чонвон в своей голове перестал произносить свое имя без имени Пак Чонсона. Это правильное решение, потому что Яну хочется вновь научиться доверять и улыбаться вновь искренне, без какой-либо фальши. Ему хочется любить и быть любимым. Без всяких американских горок из эмоций и без страха быть преданным вновь. Чонсон приходит вовремя, что ему не присуще. Врывается ураганом в двери кафе, выбранное Чонвоном совершенно произвольно, но с самым неподдельным желанием оставить свою жизнь в секрете от Пака, рушит царящую атмосферу спокойствия и непринужденности лишь одним своим присутствием и заставляет всю чонвонову уверенность сдуться парадоксально легко. Один взгляд в глаза — и Чонвон больше ни в чем не уверен. — Привет, — у Пака в нервном движении трясется левая нога, а зубы терзают беспорядочно губы. Он трет друг о друга пальцы, сцепленные в замок, и смотрит выжидающе. Волнуется. Не понятно только из-за чего. — Долго ждал? На миг проступает дикое, практически неконтролируемое, желание накрыть ладонью замок из пальцев и улыбнуться успокаивающе, провести мягко по щеке с проступающей на ней ямочкой и сказать, что тоже пришел совсем недавно. Но Чонвон не двигается, молчит, побеждает первый бой с самим собой. — Не так долго, — говорит он и надеется, что на лице не проявляются последствия кровавых столкновений где-то глубоко внутри. — Спасибо, что пришел. Я хотел с тобой поговорить. — Глупости, — Джей пытается улыбнуться. Тянет верх уголок губ и еще больше обнажает ямочку на щеке. Чонвон же изо всех сил пытается не вспоминать о том, как любил в нее утыкаться губами раньше, и не думать, что сейчас сделать также хочется не меньше, чем тогда. — Я рад, что ты захотел встретиться. Еще одна улыбка — теперь более расслабленная и искренняя, заставляющая на долю секунды допустить мысль о том, что, возможно, принятое решение не было таким уж и верным, но отметается сразу же. Давать слабину непозволительно. Иначе… Чонвона уже никто не сможет спасти. — Да, я тоже, — да, он тоже, несмотря на обстоятельства, на причины и то нелегкое решение, что придавливает своим грузом к стулу и проливает реки крови внутри Чонвона. Несмотря ни на что, ведь сердце все еще тянется. — Я тоже, потому что мы, наконец, сможем поставить всему конец. Видеть на лице напротив смятение и волнение сравнимо с пыткой. Чонсон непонятливо вскидывает брови вверх и беззвучно распахивает губы. Они у него потрескавшиеся как обычно, обкусанные, с маленькими ранками и трещинкой по середине верхней. Они у него манящие, как и всегда, и, Чонвон уверен, такие же на вкус, как в том самом августе. Однако теперь совершенно чужие. — Не понял…? — одна бровь взлетает вверх, и морщинки проявляются многочисленными любопытными зрителями на чужом лбу. Джей хмурится, подается вперед и устрашающе возвышается над столом. Чонвон себя в этот момент чувствует вновь загнанным в угол чонсоновыми друзьями и пытающимся прикрыться от многочисленных ударов. Ему неуютно. — Я сказал, что… — Я слышал что ты сказал, Чонвон, — Чонвон вздрагивает от того, каким тоном его перебивают, каким взглядом смотрят и как сжимают кулаки на столе. Отшатывается назад и сглатывает гулко. Забываются все мягкие прикосновения и осторожные поцелуи, горячая грудь и сильные руки к ней прижимающие его безвольное тело, извинения и слова о том, что не хочет так больше. Чонсон же это заметив, сдувается и выдыхает протяжно, разжимает кулаки и разглаживает морщинки на лбу. Отодвигается от Чонвона подальше. — Почему...? — дрогнувшим голосом спрашивает он и опускает глаза вниз. — Я имею ввиду, все ведь начинало налаживаться, так почему, Чонвон? Больно от этих слов и понимания, что заблуждался не один Чонвон. Что не только ему казалось, будто все возвращается на круги своя. Будто все исправляется, и забываются моменты ненавистные Чонвону. Больно, но пора бы им обоим понять, что некуда возвращаться и нечего исправлять, на самом деле. Это были отношения, которые начались совершенно неправильно и которые не были нужны никому. Они не были построены на искренности и настоящих чувствах, хотя и не были их полностью лишены. Они не были чем-то, проверенным годами, не были желанными настолько, чтобы не разрушать из-за каких-то обстоятельств. Это было лишь подростковой глупостью, которая, к сожалению, причинила боли слишком много. Поэтому от них, этих отношений, поскорее нужно избавиться. Так всем будет легче намного. — Ничего не налаживалось, Джей, — это лишь было иллюзией, обманом, выдумкой. Ничего не налаживалось, ничего не могло наладиться, ведь с самого начало был предусмотрен только один конец. — Мы не в той ситуации, чтобы что-то налаживать. — Ты… — Чонсон не поднимает на Чонвона глаз, сглатывает и опять начинает теребить пальцами пальцы. Нервничает? — Ты не сможешь меня простить, да? — А ты разве просил у меня прощения, Джей? — слезы напрашиваются сами по себе. И дело не в том совсем, что Чонвону нужны извинения. А в том, что он хотел бы понимать хотя бы причину: почему к нему так относились на протяжении двух лет. Почему с ним решили так поступить? Почему именно с ним? — Тот раз в раздевалке не в счет. Но ты хоть раз пытался мне что-нибудь объяснить? Чонвон уверен, что если бы Джей попытался с ним поговорить и объяснить причину своего такого поступка и дальнейшего не самого правильного отношения к нему, Ян бы его выслушал. Сказал бы о том, что простил, не обижался бы, не терзал свои запястья после каждого неприятного слова в свой адрес. — Я… — Не стоит, это все равно ничего не изменит. — Я хотел защитить тебя от своего отца. Отца. Чонвон ни разу не слышал из уст Чонсона этого слова. Ни разу не было такого за полгода общения с Паком, чтобы он упоминал своего отца. Чонвон знает лишь о том, что Джей потерял свою маму еще будучи ребенком. И это единственное, что ему известно о семье старшего. Поэтому и подбирается весь и сдувает свой пыл сразу же, как только Пак о своем родственнике говорит. — Он бы не дал тебе проходу, если бы мы продолжили общаться, понимаешь? Он бы… он страшный человек, Чонвон. — Пак прикрывает глаза и замолкает на секунду, словно пытаясь собраться с мыслями. Чонвон же в этот момент пытается понять, почему вдруг стало так тихо. Почему сложились оружия и замолкли мысли. — Мне было страшно, что он может причинить тебе вред, если… — глаза распахиваются, взгляды сталкиваются. Чонвон роняет одну единственную слезинку. — Если бы этого не сделал ты. — заканчивает он за старшего и горько усмехается. Видимо, все было против них с самого начала. — Да. И что же тогда получается? Чонвону в любом случае было бы больно? Его бы унижали в любом случае? Не давали бы спокойно жить? Лишили бы возможности быть счастливым? — И ты правда думал, что так будет лучше? — На тот момент мне это казалось самым верным решением. На тот момент. Два года назад, когда Чонвона впервые швырнули на холодный асфальт за зданием академии вместо того, чтобы притянуть в привычные теплые объятия. Два года назад, когда Чонвон обронил свою первую слезинку из-за Джея и чувствовал, как внутри обрывается что-то впервые. Два года назад, когда Чонсон так и не сказал, что все было шуткой и не попросил прощения, а оставил лежать в одиночестве на заднем дворе спортивной академии и думать «почему» все вдруг стало таким. Тогда, когда жизнь Чонвона превратилась в сущий ад. — Он тебе угрожал. — не вопрос, а констатация факта, потому что сердце отчего-то просит молебно поверить. Не прислушивается со страхом, не допускает сомнений, а просто верит искренности в глазах и пропитанному дрожью голосу. Чонсон кивает. И вновь на Чонвона не смотрит. — Ты мог бы рассказать об этом мне. — мог бы. Чонсон мог бы поделиться, и, возможно, они бы вместе нашли выход. А если бы и нет, то вдвоем им было бы не настолько плохо, как было в одиночку. Вот только Джей выбрал совсем другой путь. — Не думаю, что это бы что-нибудь дало, Чонвон. От этого обидно и больно только сильнее. Все это время Чонвон думал, что от объяснений Чонсона ему могло бы стать легче, он бы воспринимал отношение к себе совершенно иначе, не жалел бы себя так сильно, постарался бы забыть и не питал бы никаких надежд. Однако сейчас понимает — знать о том, что человек, которому ты доверился и открылся полностью, довериться тебе точно так же не мог в силу каких-то своих убеждений, — не легче ни на грамм. Лишь сложнее в разы осознавать собственную никчемность и то, что не смог быть тем, к кому могли бы обратиться за помощью. — Почему, думаешь, мы бы не придумали чего-нибудь вместе? — и вдвойне обидно из-за того, что Чонсон не доверился им. Самому себе и Чонвону. Не по отдельности, а тем, что не отлипали друг от друга на протяжении двух месяцев и стали друг другу практически всем. — Нет, мы бы обязательно придумали, но моего отца это бы не остановило. Причинять боль, чтобы ее не причинил кто-то другой? Звучит слишком неправильно. Замкнутый круг, из которого нет способа выйти, но который можно было бы сделать чуть более выносимым, если бы Чонсон решился только Яну о всей ситуации рассказать. Возможно, отца Пака ничего остановить бы не смогло, однако если бы только Джей Чонвону рассказал, то не пришлось бы им сидеть здесь прямо сейчас. У Чонвона на запястьях не было бы следов его же слабости, а глаза Чонсона не отражали бы всего того, что у него внутри творилось. Они оба не были бы настолько несчастны. Чонвону не пришлось бы вставать с места на негнущихся ногах и ронять тихое: — Мне нужно время. Не пришлось бы наспех стирать с щеки очередную слезу и прикладывать уйму усилий, чтобы устоять на ногах. Чонсону не пришлось бы прикрыть глаза от бессилия и кусать с силой губу, лишь бы не сорваться следом за Яном. Ему бы не пришлось чувствовать вину за все, что происходило в последние два года, не пришлось бы сожалеть о том, что не решился высказать своему отцу все раньше, а не всего лишь месяц назад. Не пришлось бы кидаться из крайности в крайность в попытках понять себя и держаться от Чонвона подальше, чтобы в итоге самому же себе проиграть. Им не пришлось бы проходить через все то, что с ними случилось. По крайней мере, не в одиночку. Чонвон бы не уходил спешно, а Чонсон не остался бы наедине со своими мыслями и сжирающим чувством вины. Ян знал бы о том, как сильно ошибся Джей, когда говорил ему «ты мне нравишься». Знал бы, что чувства его намного больше, масштабнее и сильнее, они занимают большую часть его сердца и текут вместе с кровью по венам. Они заполняют каждую клеточку мозга и не позволяют спать по ночам. А сам Чонсон бы знал о том, что… Чонвон Чонсона простил очень давно, ведь знал о всех тех подводных камнях, что обитают в океане его огромной души и тяготят сердце уже не один год. Он знал вопреки тому, что его хён никогда ему об этом не говорил, и ему от этого факта было немножечко бесконечно больно. И дело не в том, что Чонсон из-за своих проблем и разбитости самого Чонвона разбил и разобрал на мелкие атомы. И даже не в том, что обидно от того, что хен ему открываться полностью не хотел. А проблема в том, что больно было Яну на физическом уровне осознавать, что его любимому человеку проходить через все тяжести и предательства со стороны, как казалось, самых близких ему людей, приходилось в одиночку. Чонвону было обидно. Но он простил. И ждёт терпеливо, пока Чонсон простит себя сам.