How to prove

Когда Чонвону удается разлепить налитые свинцом веки, то первое, что он видит перед собой — это чья-то темная макушка, расположившаяся у его бедер на кровати. Второе, что он подмечает — должно быть, очень неудобно спать в таком положении. У Сону, наверняка, затекут мышцы шеи и плеч, возможно, он даже не сможет нормально ходить целый день из-за боли в спине и будет ныть и винить в шутку Чонвона во всех смертных грехах. Третье — это не Сону. В только проснувшийся мозг лишь с истечением нескольких долгих секунд приходит осознание того, что у лучшего друга еще накануне утром волосы были перекрашены в блонд. Этакий знак принадлежности своему парню, у которого волосы тоже контрастного родному оттенка. И тогда появляется насущный вопрос: «Кто?» Из близкого круга общения, как уже можно было понять, не было никого с темно-каштановыми волосами. И, если судить логически, понять не сложно — какой-нибудь незнакомец не обнимал бы так нежно за ладонь и не жертвовал бы своим комфортом лишь для того, чтобы провести всю ночь рядом с потерявшим сознание Чонвоном и проснуться, если вдруг тому что-нибудь понадобится. В голову лезут мысли о том, у кого имя на чонвоново очень похоже, но отметаются сразу же. Как и картинки из недалекого прошлого, когда встретились лицом к лицу, стоило Яну только покинуть уборную. Ощущения родных сильных рук, прижимающих его слабое тельце к горячей груди, вспоминать тоже не хочется. Хочется, чтобы хотя бы сейчас, когда нет сил почему-то даже пошевелить пальцем, мысли о Джее не занимали бы голову. Хочется хотя бы на пару секунд забыть о нем и выкинуть его имя из головы… — О, — но хриплый голос Чонвону все еще слишком знаком в силу его отличной памяти на все, что с Паком связано, и даже в полусонном состоянии его мозг умудряется соотнести тембр голоса с тем, что будил его каждое утро два года назад на протяжении пары месяцев. — Ты проснулся… Действия Чонсона заторможены, и он как-то слишком медленно, словно в замедленной съемке, поднимает ладонь ко лбу Чонвона. Касается мимолетно, что-то для себя подмечает и перестает хмуриться. Это хорошо или плохо? Чонвон не знает. Вновь не в состоянии прочитать эмоции на чужом лице. Вновь не в состоянии управлять своим сердцем, что из-за простого прикосновения пропускает удар. — Я принесу тебе воды. Чужая рука убирается все такими же заторможенными, неспешными движениями, опускаясь сначала с чонвонова лба на щеку, затем на плечо и следом — на руку. Оставляет после себя ожоги по всему периметру чонвонова тела и даже после этого не может насытиться. Пальцы напоследок несильно сжимают пальцы. Чонвон не знает, что означает этот жест, и как его стоит воспринимать. Но знает одно точно — ему срочно нужно отсюда уйти. — Хорошо, — кивает и сам вынимает ладонь из хватки огрубевших пальцев, прячет под одеялом, взгляд — на потолке. — Я скоро, — еще один кивок. Но на деле в голове уже разрабатывается план побега, и стоит только двери закрыться за чонсоновой спиной, как ноги, все еще слабые и еле удерживающие вес Яна, оказываются на полу ищущими свою обувь. По идее, они должны быть на втором этаже дома Сонхуна, по крайней мере, Чонвон помнит, как поднимался спешно по лестнице, не желая вывернуть содержимое своего желудка на кого-нибудь из присутствующих. Поэтому по собственным подсчетам, Ян вроде как должен суметь успеть добежать до двери, ведущей на выход из дома, раньше, чем Чонсон вернется из кухни. Та находится в противоположной от входа стороне, если Чонвон правильно все помнит. Возможно, совесть будет грызть, но это потом. Когда окажется за неродными стенами, на свободе и сможет вновь дышать полной грудью. И неважно, сколько сейчас времени на часах, сможет ли он добраться до дома в целости, и насколько злым его совсем скоро найдет Сону, сейчас самое главное — оказаться быстрее Джея и собственных желаний о «побыть чуть дольше с ним», что уже начинают зарождаться. Еще пару шагов, еще совсем чуть-чуть… — Выпей хотя бы немного воды. Не мучай свой организм. — не успел. Чонсон оказывается стоящим слишком близко, но Чонвон не ведет бровью, когда поворачивается к нему и сталкивается вновь лицом к лицу. По крайней мере, так хочется думать — что лицо его не выражает ни одну из тех эмоций, что прямо сейчас выворачивают наизнанку все его внутренности. Ян принимает из протянутой ему руки стакан с водой и осушает его за считанные секунды, при этом стараясь не смотреть в глаза, изучающие его слишком внимательно. — Хоть бы попрощался, — хмыкает Чонсон и забирает стакан обратно из хватки холодных чонвоновых пальцев. Ян умоляет всего себя не концентрировать внимание на мимолетном касании, а того, кого зовут Богом, быть к нему чуть более милосердным и позволить уйти как можно скорее. — Не думаю, что наши отношения подразумевают такое. И вновь все по кругу, все с самого начала. Только зря опасался и надеялся думал, что отношения с Паком, состоящие из вечных споров и неприятных слов в адрес друг друга, перетекут в нечто более спокойное, когда единственным связующим между — только прошлое. Зря пытался распознать какой-то подвох и подловить Пака на чем-то коварном. Зря думал слишком много… — А у нас они разве есть, Чонвон? — в чужих глазах странный блеск, и это единственное, что распознать может Чонвон, дальше — темнота вновь и непонятная смесь из холода и тоски. — Их отсутствие тоже как-то должно называться, нет? — по непонятным причинам губы оказываются сухими, несмотря на недавно выпитый стакан воды, и язык на автомате проходится по ним в попытке хоть немного исправить ситуацию. Взгляд Чонсона совершенно некстати прослеживает каждое движение чонвонова языка. — Ты мне скажи, — шепчет на выдохе Пак, не прекращая смотреть на чонвоновы губы и гулко сглатывая. Сердце Чонвона на это реагирует почему-то слишком бурно. — Ты сильно разозлишься, если я тебя сейчас поцелую? Нормально ли спрашивать о таком у человека, от которого каждый день слышишь слова о ненависти к тебе и которого сам не упускаешь момента унизить любым способом. Нормально ли спрашивать о таком у того, кому разбил сердце, а теперь ведешь себя так, словно пытаешься все исправить? Нормально ли вести себя так с тем, с кем у тебя когда-то были отношения? Неважно, насколько серьезные, неважно, насколько искренние. — А ты так сильно боишься получить по роже? — Чонвон не знает ответа ни на один из этих вопросов, лишь на задворках затуманенного словно разума видит слабое мерцание чего-то красного, что вроде как должно восприниматься, как беспрекословное «нет», однако не расценивается никаким абсолютно образом. Стоило бы, наверное, подумать хотя бы о том, где же лучший друг и его любимый парень, где все гости, и почему они с Чонсоном словно одни в огромном загородном доме. Стоило бы. — Это значит «да» или «нет», Чонвон? Уже на этом моменте стоило бы развернуться и дотянуться наконец до дверной ручки и выйти. Подумать немножко о том, что будет потом, когда и правда выйдет за дверь загородного дома и попытается хоть немного поспать по приходу домой. Еще одна порция болезненных воспоминаний, которые не приведут ни к чему, кроме удлинения адского круга, который, по ощущениям просто бесконечный и не заканчивается уже больше двух лет, сколько бы не шел, как бы не старался из него выпрыгнуть. Чонвон прыгает каждый раз, но оказывается, что прыгать нужно было в противоположную сторону, чтобы не оказаться внутри круга опять. И ничему его не учит все то дерьмо, что происходит в его жизни уже долгое время. — Это значит, что если ты скажешь хоть еще одно слово, я тебя и правда ударю. Интересно, что сказал бы Сону, узнай он о ситуации, в которую попал его друг из-за собственной детской наивности? Отругал бы, попросил бы быть осторожнее, не приглашал бы на вечеринки, организованные Сонхуном? Чтобы его лучший друг в очередной раз не наступал на одни и те же грабли и не раздирал кожу в кровь. Чтобы перестал увеличивать количество шрамов на запястье после каждой встречи с Джеем. — Тогда, какая разница, да…? — Боже, как же ты меня бесишь. Сону определенно не позволил бы случиться тому, что происходит сейчас, если бы знал о том, что связывало Чонсона с Чонвоном. Он бы обязательно дал право выбора своему другу, не принуждал бы идти с ним на проклятую вечеринку, не «знакомил» бы с Чонсоном, а потом не позволил бы Паку идти вслед за Яном. Сону не допустил бы никогда того, чтобы с Чонвоном играли и причиняли ему боль, Сону не такой, как Чонвон. Сону о Чонвоне заботится. И он бы обязательно пришел бы в ужас, если бы знал о том, что связывало Чонсона с Чонвоном, и увидел бы их, стоящих в прихожей и прижимающихся друг к другу так, словно если отстранятся — произойдет нечто ужасное, наступит конец света. Сону не стоял бы в сторонке и не смотрел бы спокойно на то, как его лучший друг позволяет целовать себя человеку, причинившему ему слишком много боли, если бы знал. Если бы только он знал… Но Чонвон ему ничего не рассказывал. Чонвон предпочел оставить в секрете факт своих недолгих отношений и слишком сильных несмотря ни на что чувств. Чонвон не подумал о своем будущем и не пожелал создать для себя подушку безопасности. Видимо, не осознавал всю серьезность ситуации и наивно полагал, что даже если Чонсон и спросит его о том, можно ли ему его поцеловать, то он отказать сможет. Оттолкнет, скажет твердое «нет», или же даже ударит того, к кому тянется душа словно примагниченная, но не позволит обнимать так, как делал это раньше. Не позволит целовать свои губы и не будет целовать в ответ. Чонвон всегда был таким, наивным дураком, беззаботным придурком, смотрящим на мир сквозь розовую призму. Поэтому и сжимает сейчас в пальцах одной руки мягкие волосы, пока другой хватается крепко за сильное плечо, словно за спасательный круг. Словно отпусти он — Чонсон исчезнет, пропадет, перестанет целовать его губы настолько нежно и вместе с тем голодно. Словно отпусти он — из-за спины Пака появятся его дружки, и вновь посыплются на чонвонову голову издевательства вместе с объедками из ближайшей урны. Чонвон всегда был таким, слишком сильно в Чонсона влюбленным и потакающим каждому его желанию, не умеющим отказать и оттолкнуть. Поэтому и в поцелуе отказать не смог. Да, именно поэтому. Собственные трясущиеся от удовольствия и долгожданной порции чонсонова тепла конечности и трепещущее сердце тут не причем. Чонвон позволяет перебирать свои губы чужим только потому, что не умеет отказывать. Он разрешает чонсонову языку пробраться в свой рот лишь потому, что слишком слаб. Не потому, что дело именно в том, что перед Чонсоном и его прикосновениями безволен. — Все ушли? — за углом слышится копошение и, кажется, голос принадлежит лучшему другу Яна. Он отрезвляет, приводит Чонвона в себя и заставляет перестать перебирать джеевы губы в ответ. — А Чонвон… Дальше ничего не слышно, лишь бурчание чье-то на периферии сознания, пытающегося рассеять туман, окутавший его целиком. Чонвон борется сам с собой и все не прекращающими его целовать губами. Кусает, оттягивает за пряди голову назад, толкает в плечо. И когда Чонсон от него, наконец отрывается, пытаясь сфокусировать взгляд на чем-то, кроме чонвоновых губ, собирает всю волю в кулак и бросает тихое: — Мне пора. Чтобы теперь точно дотянуться до ручки двери, не оборачиваться вновь и не сталкиваться с глазами цвета горячего шоколада. Чтобы Сону не застал бы их в таком компрометирующем состоянии. Чтобы у лучшего друга не возникло лишних вопросов, чтобы Чонвону не пришлось бы ему врать.