Чёрное к белому

      – Слабости, – говорил Деймар, расхаживая по тесной, необжитой комнате, одной из двух, которые шалафи выделил им. – Мы должны узнать всё о его слабостях, уязвимых местах, чтобы… приручить его, как приручают диких зверей, делая их послушными и совсем не опасными.       Так впервые мысли братьев разошлись – изначально у них был другой план.       – Мы разве не собирались действовать иначе? – спросил Даламар со странным ощущением, похожим на боль, внутри. – Хотели изучить все его книги и стать сильнее, чем он, а потом заманить его в Бездну и…       – Да-да, план почти не изменился. Но мне хочется поиграть с ним, знаешь, посмотреть, так ли уж он силён – не в магии, нет, в ином смысле… Это будет куда более тонкая работа, но и развлечение куда веселей!       Деймар принялся с помощью заклинаний наводить порядок в комнате – избавляться от паутины и застарелой пыли, совершенно не замечая, что Даламар растерянно замер и не отрывает от него взгляда. Деймар просто отмахнулся, словно ничего особенного не произошло – пустяк, только и всего. «Ты не сказал мне, что план изменился… ты придумал всё это сам, без моего участия… а до сих пор мы во всём советовались друг с другом, всегда работали вместе. Почему, брат?»       – Вы так кричали, шалафи, но я долго не мог разбудить вас… Вам приснился дурной сон?       Даламару не спалось той ночью, как и во множество подобных ночей – Сильванести во всей своей утраченной красоте предстал ему, и эти беспощадно яркие картины никак не получалось выбросить из головы. Он сварил себе зелье и начал уже погружаться в туманную дрёму, когда услышал крик – на этот раз не собственный. Из покоев шалафи. Он беззвучно отворил дверь и увидел Рейстлина Маджере, совсем не похожего на себя, – взмокшего, задыхающегося, словно там, во сне, кто-то сжимал ему шею и не давал дышать. Седые волосы разметались по подушке, простыни сбились, одеяло перекрутилось и упало на пол. Даламар тихо подошёл, встал над Рейстлином и долго всматривался в его лицо, искажённое страхом, а потом осторожно коснулся ладонью щеки. Рейстлин дёрнулся, рванулся в сторону и широко открыл глаза, словно и не спал вовсе. Рука его потянулась к посоху, затравленный ужас в глазах сменился гневом, и он стал куда больше походить на великого мага Маджере, которого Даламар и Деймар знали, пред которым трепетали самые искушённые чародеи. Он выгнал Даламара из своей спальни, на следующий день смотрел на него, как зверь смотрит на добычу, и сверх меры завалил поручениями разной степени бессмысленности.       – Вот оно! – торжествующе вскричал Деймар, когда Даламар всё ему рассказал. – Кошмары снятся? И он ничего с ними не может поделать? Это на руку нам, брат, мы приготовим для него лучшее зелье… дурманящее разум, гонящее прочь плохие сны, но не только их – память, мысли тоже… И мы будем рядом с ним, как ты этой ночью… он же как маленький ребёнок, который хочет, чтобы мама утешила его и убаюкала сказкой! Он жил один много лет, и мы станем незаменимы для него… он всё расскажет нам, рано или поздно, мы узнаем, что же так мучает величайшего мага Кринна и сможем на этом сыграть!       Рейстлин рассказал им всё – обоим, попеременно являвшимся к нему в одинаковых белых одеждах. Это придумал Даламар – они назвались одним именем, когда пришли в Башню, но Рейстлин наверняка думал, что сможет различать их по цвету; чёрный Даламар, конечно, непочтителен, груб, опасен, белый же, наоборот, ласков и добр, искренне тревожится о своём шалафи и хочет ему помочь. Трюк сработал. И Рейстлин Маджере, известный как затворник, нелюдимый одиночка, презирающий всех на свете, даже собственного брата, довольно скоро всё рассказал им – про мать, которая умерла давным-давно, когда он был ещё ребёнком, про мальчишек, которые издевались над ним, слабым болезненным мальчиком, про Карамона, которого все любили и неизменно удивлялись, что он, оказывается, тоже Маджере. Про Утеху, маленький город с домами на деревьях – Рейстлин скучал по нему, как Даламар по Сильванести, хотя не признавался в этом даже себе, – про героев Копья – Рейстлин говорил о них с ядовитой насмешкой и никогда не называл друзьями, но братья-то видели… они всё понимали и видели. Вскоре Рейстлин Маджере, великий маг, наводящий ужас даже на Пар-Салиана, позволял им обнимать его, петь ему колыбельные и варить целебное зелье. Котёнка и того было бы не так просто приручить. Днём, конечно, он был холоден и резок, почти не обращал внимания на учеников, отгораживался от них стеной ледяного молчания и отрывистых приказов, но был перед ними совершенно беззащитен ночью – хрупкий, испуганный, заблудший, как ребёнок в темноте… бесконечно, отчаянно одинокий. Даламар и Деймар стали необходимы ему, он больше не мог без них существовать – он-то, заперший себя в Башне, от людей и мира. Это была невероятно увлекательная игра. И братья придумали к ней новые правила.       – Он так уверен в своём могуществе, – говорил Даламар. – В своём здравомыслии, в умении смотреть в самую суть вещей, разгадывать и человеческие души, и сложные заклинания… что, если мы пошатнём эту веру?       – Да, да! – подхватывал Деймар, и хищные искры загорались в его глазах. – Пускай сомневается… сомнение – прочная нить в руках кукловода… если реальный мир вокруг него сделать зыбким и ненадёжным, если смутить его рассудок… он станет податливым и уязвимым ещё больше. Станет слабым.       – И только мы будем для него мерилом реальности. Он перестанет верить… в брата, в мир вокруг, в самого себя, в конце концов… и только в нас сможет найти определённость и опору.       Они начали с трюка с белыми и чёрными одеждами – стали меняться не только ими, но и ролями. Речи белого Даламара из утешительной колыбельной превратились в сладкий яд. Чёрный Даламар вместо холода окутывал теплом и ласковыми объятиями. Невероятным удовольствием было наблюдать, как Рейстлин теряется и пугается, изо всех сил пытается понять, кто они, какие игры затеяли с ним, что из этого настоящее… зелье, прогоняющее кошмары, без которого он больше не мог заснуть, туманило разум и облегчало задачу. Скоро, совсем скоро они смогут делать с Рейстлином Маджере – из него – совершенно что угодно. Эта власть пьянила братьев, занимала их больше главной цели – похитить у великого мага его магические тайны, заманить в Бездну и избавиться от него навсегда.       Рейстлин торжествовал, когда застал Даламара с запретной книгой в руках. Он не догадывался о том, что с первых дней в Башне братья нарушили его запрет – еще прежде, чем этот запрет был озвучен словами; что все его тщательно запрятанные свитки и фолианты в потёртых тёмно-синих переплётах давно уже не тайна для них. Даламар позволил обнаружить себя – и любовался неприкрытой яростью шалафи, чистым гневом, столь сильным потому, что Рейстлин начал верить: они привязаны к нему, они уважают его и действительно покорны и послушны во всём… Сотворить иллюзию, а потом разбить её – о, сколько в этом было красоты и наслаждения! Сцена разыгрывалась как по нотам, и Даламар ожидал суровой отповеди, каких-нибудь бессмысленных и унизительных приказаний, повеления убираться вон – но только не того, что сделал Рейстлин. Он, оказывается, ещё мог удивить… а Даламару-то казалось, что учитель для них с братом как раскрытая книга, досконально изучен и предсказуем.       Даламар вёл себя нагло, как совсем не полагается белому – дерзил, издевательски смеялся, отпустил даже несколько весьма фривольных замечаний, которые достигли цели и заставили Рейстлина покраснеть и разъяриться ещё сильнее. Он думал, что вытерпит боль с лёгкостью – по началу наказание было больше оскорбительным, чем болезненным; да что он возомнил о себе… как он смеет… выпорол, как непослушного ребёнка, обездвижил магией, решил, что у него над Даламаром есть какая-то власть… он-то, всей душой принадлежавший им, своим ученикам, которым так желал стать хозяином и господином… марионетка на ниточке, как он смеет… Плеть опускалась на спину и ягодицы сильно и безжалостно. Даламар не мог стоять ровно, не мог молчать – и позорно дрогнул, колени у него подкосились, с губ сорвался стон – слабый, едва различимый, но Рейстлин услышал и только увеличил силу ударов. Даламар ненавидел его в эти растянувшиеся на вечность мучительные мгновения. Всякое сочувствие и понимание – эти странные, непрошенные чувства, которым не было места в идеально продуманной шахматной партии – исчезли, и осталась только боль, только злость, жгучая, обжигающая изнутри пламенем. «Ты поплатишься за это, шалафи… о, ты ещё пожалеешь, что поднял на меня руку… ты ответишь за всё!»       Даламар знал, что хочет услышать от него Рейстлин, и просил, умолял остановиться, называл господином, клятвенно обещал больше никогда не прикасаться к запретным книгам. Извивался под плетью и плакал – почти по-настоящему. Это, конечно, подействовало, Рейстлин испугался дела рук своих, развеял магию, отшатнулся и бросился прочь из библиотеки. Наказывая Даламара, он наказал самого себя – и наверняка теперь будет терзаться муками совести за то, что причинил боль нежному, заботливому эльфу, который держал его за руку по ночам и пел колыбельные. Прекрасно. Но мести ему всё равно не избежать.       Деймар в ярости метался по комнате, то возвращаясь к столу, за которым готовил для брата целебное зелье, то присаживаясь на кровать, то снова вскакивая и разражаясь проклятиями – таких грязных ругательств Даламар давно от него не слышал. И таким пристыженным, виноватым тоже не видел – пожалуй, никогда. У Деймара ничего не получалось – всё падало из рук, зелье никак не желало смешиваться в нужных пропорциях; бросив это безнадёжное дело, он принялся лихорадочно искать на всех полках и наконец нашёл пузырёк с остатками голубоватой жидкости. Присел за спиной Даламара и начал бесконечно аккуратно и нежно втирать снадобье в воспалённые следы плети на коже.       – …прости. Я не думал, что он поступит так… с тобой. Прости меня, брат.       – А чего ещё можно было ожидать? Мы разозлили его, неужели он спустил бы мне с рук нарушение запрета по поводу его драгоценных магических книг? Разумеется, он наказал меня.       – Но… не так же.       – Ничего. Не убил же он меня, в конце концов.       – И ты действительно считаешь, что мне нужно успокоиться и перестать за тебя волноваться? Дурак.       – Сам дурак.       На некоторое время в комнате установилась тишина. Движения Деймара были всё такими же осторожными и почти не причиняли боли, но голос, когда он снова заговорил, срывался на опасное злое шипение.       – Я это не оставлю так. Он поплатится за то, что сделал с тобой… поплатится, слышишь? Мы будем действовать ещё решительнее… мы всё отнимем у него… он пожалеет, что посмел тебя коснуться, посмел сделать больно… Да он… он будет рыдать у твоих ног, брат, ползать на коленях и вымаливать прощение, я клянусь тебе!       Даламар слушал и чувствовал, как боль медленно покидает тело, растворяется и уходит, словно её вовсе не было. Целебное зелье, рецептом которого Деймар владел в совершенстве, не могло сработать так быстро. Просто он был… в безопасности, как всю свою жизнь с самого рождения – в безопасности рядом с братом-близнецом, всегда готовым встать на его защиту: сберечь от боли, утишить боль, причинённую кем-то другим, и непременно отомстить обидчику. С Деймаром Даламар ничего не боялся – и каждому его слову без колебаний верил. Конечно, он заставит Рейстлина Маджере поплатиться за то, что тот сделал сегодня. Ведь боль у них тоже одна на двоих, оскорбление, нанесённое одному, ложится и на другого. Ведь их связь крепче любой магии, любых, даже самых могущественных, заклинаний. Рейстлин пока превосходит их в магическом искусстве, но то, что есть у них, он не получит никогда – нить, связавшая Рейстлина с собственным братом, уже истончилась до прозрачности, её достаточно тронуть, чтобы порвать совсем. А Даламара и Деймара разлучить невозможно. Никто из смертных и богов на это не способен.       Успокоенный и убаюканный этими мыслями, Даламар позволил Деймару уложить себя в постель, бережно накрыть одеялом, подоткнув его со всех сторон, и улечься рядом, обнимая со спины. В крепких объятиях брата он забыл обо всём и медленно соскользнул в блаженный сон без всяких сновидений. Этой ночью ему не снился Сильванести.