Еще есть что сказать?

– Еще есть что сказать? Вот в этот момент Марк и понимает, чем закончится сегодняшний день. Отец на него даже не смотрит: разглядывает сложенные в замок руки. Кругом – похоронное молчание, все сидят, уставившись куда-то. Марк один стоит. Уже давно стоит, как они тут все собрались, как начали свои "ты точно знаешь, что она никуда не собиралась?" и "подумай ещё раз". Марк сглатывает, комкает в руках краешки рукавов толстовки. Слева за столом барабанит по столешнице наманикюренными пальцами мать. Как же много тут всех. – Прости за тачку. – Про девочку, – после паузы говорит отец. Вот таким тоном он дома говорит с прислугой, которая косячит. Как будто и злится, и ничего хорошего и так не ждёт, поэтому чего на них нервы тратить. Он вообще прислугу не любит, это мама больше... – Есть что еще сказать про девочку? Марк коротко мотает головой. Перед глазами еще стоит картинка: снежный пустырь, арка ворот, машина тети Марины, голубая куртка Ани. Аня оборачивается – заплаканная, испуганная как будто. Он её такой не видел еще, она же язва, она и плакать-то, наверное, не умеет. Отец с ним не разговаривает до самого дома. Мама уже в машине пытается начать: – Говорила я тебе, не общайся с этой... Но отец, не отрывая взгляд от дороги, обрывает: – Рот закрой. Марк радуется, что, забираясь на заднее сидение, успел натянуть капюшон на голову и теперь можно сползти ниже и спрятаться совсем. Макушка все равно торчит над сидением, и от этого градус невыносимости ситуации только растет. Не то чтобы они редко ругались. Мать с отцом. Но когда отец позволял себе говорить вот так... В таких случаях мать слушалась и замолкала, хотя в другое время ее не могло заткнуть ничто. У дома отец кинул ключи водителю, который вышел их встретить, незаметно позевывая в кулак. Мать осталась на переднем сидении, возилась в телефоне, поджав губы так сильно, будто они у нее склеились. Вот бы и ему остаться и никуда не идти... – Марк. Всего один взгляд мельком, а по спине мурашки побежали. – Иди к себе. – Пап... Отец отвернулся, распуская галстук. Ему было тринадцать, когда он распотрошил отцовский бар, а отец взялся за ремень. Не за коньяк по тысяче баксов за бутылку, который они с друзьями распили, не размениваясь на поиск стаканов, а за то, что накрыл их тусовку отец, когда они перебрались на крышу, подёрнутую ноябрьским льдом. В тот год Марк так отвык от того, что отец вообще бывает дома, что никак не ожидал его возвращения и искренне возмутился: "Ты че, вернулся?" Отец отправил всех его приятелей по домам, кого на такси, кого с водителем, которому велено было отдавать набившихся в салон ребят лично в руки предкам, а потом выдрал Марка прямо внизу, на первом этаже, где сновали туда-сюда уборщицы. Тогда Марк пожаловался матери, и мать увезла его в отпуск на три недели, наплевав на его учебу и мнение отца. А отец сказал, что она может не возвращаться, если планирует поступить так снова. Марку не сказал ничего. Анька, когда увидела спальню, фыркнула: "Понтов больше, чем квадратных метров. Это чо, сноуборд? Какого он у тебя на стене?" Она вообще ничего не понимала, ей что ни покажешь – все "понты" (– Ань, в сортире была? – Чего? – Бумага трёхслойная. Тоже понты, да? – Вот дурак.) Смотреть ее глазами на дом, давно и прочно ставший привычным, было прикольно. Приятно. Когда она не возмущалась понтам или когда забывала возмущаться, из нее так и сыпалось – вау, круто, ого, да ладно. Марк взялся за дверную ручку, подумал, дёрнул плечом и оставил всё-таки дверь открытой. Всё равно отец придёт. Потоптался на пороге, пнул угол стола. Упёрся взглядом в сноуборд. Анька, дура, не знает, что вообще такое настоящие вещи. Этот сноуборд стоит больше, чем все ее вещи, и на нем, вообще-то, автограф. К тому моменту, как отец поднялся и переступил порог, Марк успел скинуть весь мусор в один угол, на журнальный столик. Удалось заодно и рюкзак с парилкой в кармане завалить – пустыми банками из-под колы и энергетиков, мятыми шуршалками от чипсов. Хлопнула тихо дверь. – Ну? – Что? – Поогрызайся ещё. Комната под взглядом отца будто обрастает еще большим беспорядком. Мятая рубашка на столе поверх учебников, уже недели две как бесхозных, комок покрывала на широкой кровати, разноцветная гора кроссовок, скейт, застрявший в ногах напольной лампы... Блин. Марк утром запретил домработнице – как ее, эту, Ирина, Алина? все на одно лицо... - убираться у него, и теперь отец неодобрительно склоняет голову. – Что за бардак, Марк? Ты даже за своей комнатой следить не в состоянии? – У нас уборщицы есть. – Да что ты говоришь. – А что? – огрызнулся Марк, глядя в пол. Заткнись, сказал сам себе, заткнись, блин. – Им за это деньги платят вообще-то. – Мне тебе, может, няньку еще нанять, чтоб она тебе зад вытирала? – Ну найми, – совсем тихо вышло, и что-то в эту секунду сломалось, потому что отец вместо того, чтобы еще что-то говорить, отвернулся к двери и повернул замок. – Ремень найди мне, – и голос у него изменился. После того раза Марк думал о том, что это все может повториться. Ну, не каждый день думал, но бывало. Думал, что ни за что ещё раз не дастся, что заявит в полицию, или в эти, как их, органы опеки. Думал, что ни за что не станет жаловаться больше матери. Что ни за что отца не простит, если тот посмеет. Думал, что вообще скажет ему: "Мы с тобой оба взрослые люди, давай найдем другой путь, который устроит обоих". Это была только часть большой речи, там и дальше было... Отец должен был оценить, он ведь и сам такой – кого угодно может убедить. И даже голоса не повышает. Это он подсказал, что нужно перед Анькой извиняться не один раз, а долго, потому что, сказал, женщины – они такие, а ты мужик, с тебя не убудет. Но теперь Марк стоял посреди комнаты и не мог с места двинуться. И не мог произнести ни слова из той самой запланированной речи. – Что замер? У меня нет времени до ночи тут с тобой сидеть. – У меня только от Дольче Габбана ремень есть, – буркнул Марк. – Жалко. Провалиться захотелось тут же. Потому что отец сначала замер, потом хмыкнул, а потом шагнул вперед и сгреб его за футболку, толкнул к столу. – Жалко? Жалко тебе, сынок, должно было быть ту девочку, которую ты, балбес малолетний, по магистралям катал на ста сорока. Ее и мать свою, которой пришлось бы твой труп опознавать. Ты давно права получил, а? – Да ты сам мне машину подарил! Отец должен был влепить подзатыльник. Встряхнуть его, может, или наорать, или ещё что. Но он размахнулся коротко и дал пощёчину. Сухую, жгучую. – Дураком не прикидывайся, – сказал, почти не разлепляя губ. – Не можешь мужиком быть и отвечать за то, что делаешь, так хотя бы не болтай, как слабоумный. Тебе машину подарили, чтобы ты учился. Что мать выпросила тебе дать по поселку погонять – так это ей спасибо. Позаботилась о любимом сыне. А сын берега потерял. Я тебе что сказал про машину, а? Что? – Сдам тебе ПДД, – выдавил Марк, – тебе или водителю твоему... – Юрий Степанович его зовут. – Да помню... Сдам ПДД, сдам вождение, и тогда в восемнадцать... Он не договорил, почувствовав, как начинает жечь глаза, сглотнул и подошел к шкафу. Взгляд отца сверлил спину. – У других просто тачку забрали бы, – все равно сказал, уже ломко и глухо. – Или карточку. – Сравни себя лучше с теми другими, кто в пятнадцать патентует изобретения или дело свое открывает. Или с ними не так приятно? Сюда давай. В этот раз отец порол его на кровати, и все было как-то нелепо. Больно – он закусил уголок подушки, чтоб молчать, – но не очень долго. Больше громко и противно самим фактом: это вообще происходит. Они в спальне Марка, по дому ходит персонал, навострив уши, а ремень бьет по джинсам с какими-то дебильными, унизительно громкими хлопками. Хорошо, мелькнула мысль, когда особенно хлёсткий удар лег ниже, почти на ноги, что он раздеваться не заставил, а то Марк сегодня, ну чисто на всякий, надел красные Хьюго босс, облегающие, для Аньки, ну чисто если вдруг... – "Дольче Габбана, жалко", – повторил отец, откидывая ремень на кровать. – Видела бы тебя твоя девчонка. – Не говори ей! – вскинулся Марк, рывком подскакивая. – Не надо, пап, она и так... Он запнулся. Отец стоял, скрестив руки, с фирменным своим непроницаемым лицом, и повисшая тишина будто растеклась вокруг, смягчая невидимые углы и заращивая невидимые царапины. Но вот отец качнул головой, и наваждение пропало. Осталась зудящая задница, неловкость, накатывющая пока мелкими волнами несправедливость. – Дурень ты малолетний. Дома сиди. Чтоб никуда не выходил. – Что, – буркнул Марк, – и карточку не заберёшь? – Ремень себе купи нормальный, – сказал отец, и только спустя долгую паузу дошло: это он пошутил. От шутки этой, правда, бросило в краску. Отец внимания не обратил – уже копался в телефоне. – И я серьёзно, Марк: если что-то вспомнишь про эту... Аню – говори немедленно. – Да понял я. Отец кивнул, не глядя, и Марк угадал, что все, воспитательный эпизод кончился, сейчас отец уйдет, и дальше в его списке дел будут работа, работа, работа, работа. Как и всегда. На мгновение захотелось сказать что-то еще, остановить, привлечь внимание... Но Марк не стал. Щелчок замка, звук открывшейся и закрывшейся двери – и он остался в комнате один.