За звёздами в тени

— Господин Чайльд, будьте добры, уведомите меня, когда надумаете наконец выйти оттуда, — холодно говорит Чжун Ли, судя по звукам, поправляя костюм и опираясь плечом о ствол дерева.       Юноша молча складывает в голове прехорошенький кукиш и фыркает, продолжая сидеть на корточках. Он опирается телом о сидение лавочки, позволяя колену коснуться холодной сырой земли, и осторожно разжимает окровавленную ладонь. Он кряхтит, вытаскивая осколок самыми кончиками пальцев, и вздыхает. — Ага, сейчас. Вы мне голову прострелите! — Поверьте, я не собираюсь использовать оружие на дружеской встрече, — отзывается мужчина невозмутимо. — К тому же, насколько мне известно, в доме неподалёку живёт маленький ребёнок. Было бы кощунственно нарушать его сон, Вы так не думаете? — А Вы мне зубы не заговаривайте, — бурчит Чайльд и с шипением сжимает ладонь снова. — Знаю я вас всех. Как начнёте свои речи, как начнёт, а простой советский человек и облапошен. Не получится так со мной, ох, не получится. — Раньше Вам нравилось, что я говорю много, господин Чайльд.       Тарталья ёрзает и едва сдерживает желание по-детски захныкать, глупо дуя на глубокую рану. Это не помогает, совершенно не помогает, и юноша прекрасно осведомлён о всех работающих методах лечения, но сейчас не время и не место для того, чтобы вытаскивать аварийную аптечку. К тому же, честно говоря, её никогда нет под рукой Чайльда. — Раньше-то я не слышал, что Вы немецкий шпион! — выкрикивает он и тут же умолкает, понимая, что сказал это слишком громко. — Я кто? — спрашивает Чжун Ли оторопело, а затем тихо фыркает, будто едва сдерживая смех. — Почему, позвольте поинтересоваться, именно немецкий? Разве не бывает других шпионов, господин Чайльд? Или Вы позабыли, что я родом из Китая? — Да чёрт Вас знает, откуда Вы! Я ж полицейский, а не спецагент, чтобы всё знать! Мне… мне это передала подруга, которая… Ну, послушайте, я не собираюсь выдавать Вам государственных тайн. — О, и она, надо полагать, подложила мне записывающее устройство, господин Чайльд? Какая жалость. Я-то уж думал отдать его Вам. Знаете, оно чуть было не сломалось, пока я пытался его открепить.       Тарталья чувствует, как его спина покрывается холодным потом и лёгкий ветерок летней ночи продувает его со всех сторон. Дело становится всё хуже и хуже с каждой секундой. Нет, он не имеет права сбегать, пока не разберётся с целью, раз уже провалил задание. — Конечно она, не я же! Чего это мне подкладывать какие-то гадости другим людям? Я человек честный, мне лишнего не надо. — Тогда зачем Вы прячетесь от меня? Раз Вам нечего скрывать, встаньте наконец из-за скамьи, и мы поговорим по-человечески. Или Вам нравится там сидеть? — Ну знаете, мне становится страшно, когда кто-то размахивает пистолетом прямо у меня перед лицом! Это слегка опасное занятие, не находите? — Вы разбили мою теплицу, Вы стучались ко мне в дверь и Вы, я полагаю, нанесли ущерб моему окну. Как я ещё мог выйти на улицу? — Нормальные люди не разгуливают с пистолетами! И вообще, это занятие мальчишек — хулиганить. Неужто Вы стреляли бы по детям? — Так Вы мальчишка, значит? — Чжун Ли фыркает. — Нет, я просто зол! И Ваша чёртова теплица, между прочим, слишком крепкая, чтобы быть из нормального стекла. Я себе всю руку изломал. — Во время её создания никто не думал, что некий милиционер, скрывающий зачем-то своё настоящее имя, решит однажды ночью забраться внутрь и начать выбивать стёкла, — сухо говорит мужчина. — Я кинул пистолет на траву, Чайльд. Вы можете его забрать, только встаньте уже наконец и объяснитесь.       Юноша вздыхает и хмуро поднимается с колен, прожигая стоящего в тени дерева Чжун Ли уставшим взглядом. Он чувствует себя героем какого-нибудь фильма, готовым броситься на борьбу за счастье, вечно трудолюбивым и смелым. Как жаль, что на самом деле он просто безрассудный дурак, не больше и не меньше. — Вы бледны, — говорит Чжун Ли после нескольких минут молчания и пинает блестящий маленький предмет ближе к Тарталье. — Конечно, я бледен. Ваши помидоры или что там оставили меня совершенно без воздуха! Что я, дурак какой, ломать дорогую вещь просто так? Я задыхался, между прочим! — Мои… помидоры? — Мужчина приподнимает бровь, задумываясь. — Мои помидоры. Вы говорите, они уже распустились? — Да я почём знаю! В меня какая-то гадюка как возьмёт да плюнет! Может, это Ваши эти помидоры. Я всегда знал, что вы, немцы, с ума сошли со своей наукой. — Прошу прощения, я китаец. — Не бывает таких китайцев! — огрызается Чайльд, опуская взгляд на капающую с ладони кровь. — Лжёте Вы всё! — Я бы попросил доказательств, если бы ситуация была иной. Я имею право знать, руководствуясь какими соображениями Вы обвиняете меня во лжи.       Тарталья морщится, делая несколько шагов вперёд и осторожно поднимая с мокрой травы оружие. Он закатывает глаза и показательно фыркает. — Ваше красноречие Вам не поможет. Что за китаец такой, использующий немецкий пистолет, а? — Тогда я и англичанин, раз курю английские сигары. Господин Чайльд, глупо оценивать иностранца по вещам, которыми он обладает. Разве Вы не знаете, что немцы весьма хороши в создании прочного оружия? — Я знаю только, что в сорок пятом они почему-то проиграли нам, другого и не надо. А Вы… Вы, значит, тоже проигрываете мне, товарищ умник. — Я не немец. Сколько раз надо это повторить, чтобы Вы наконец поняли? Ищите шпионов где-нибудь в другом месте, господин Чайльд. На этот раз и Вы, и Ваше начальство допустили ошибку. — Полиция ищет бандитов, а не шпионов, но спасибо за столь высокую оценку.       Чайльд отвешивает полный сарказма поклон. Он щурится, чтобы не быть ослеплённым резко взошедшей луной, и осторожно пятится, едва не налетая спиной на скамейку. — Вы ведь не полицейский, верно, Чайльд? Вы работаете на иное ведомство. Я мог бы обвинить Вас в том, что Вы всё это время следили за мной и использовали в своих интересах, раз этой ночью никакие доказательства обвинениям не требуются, но не стану этого делать. Вы работаете на благо Вашей родины, во всяком случае, я на это надеюсь, и сейчас, когда я могу уничтожить Вас за одно мгновение, не демонстрируете ни капли страха. Подобное мужество всегда заслуживает высшей похвалы.       Тарталья молча стоит на месте, одной лишь кровью удерживаясь в застывшем мгновении. — Чего? — наконец спрашивает он. — С ума Вы сошли? — Возможно, — отвечает Чжун Ли, мягко улыбаясь. — Я прощу Вам сломанную теплицу, нарушение границ моей территории в ночное время и Ваши планы, если Вы сейчас извинитесь и уйдёте. Навсегда уйдёте, Чайльд, и оставите меня в покое.       Юноша открывает рот, но сдаётся, и просто качает головой. Он не может поверить, что это всё кончается вот так просто. Что ему скажет Царица? Выгонят его со службы или нет? А как же его семья? А как же… — Я не… — Я уже договорился обо всём с Вашим начальством, Чайльд. Почти что. В любом случае, я имею связь с другим агентом и собираюсь в скором времени покинуть Россию. Можете мне не верить, конечно. Но лучше Вам уйти. Даю слово, утром я всё ещё буду здесь. Идите домой, Чайльд. Ваша дама наверняка места себя не находит в ожидании. Можете захватить аптечку со стола на кухне, если Вам угодно. Дверь не заперта.       Вот так всё и кончается, наверное. Тарталья остается брошен, раздавлен и поглощён тёплой летней ночью семьдесят первого года, не знающий, куда ему теперь податься. Действительно пойти к Катюше, этой самой нежной и доброй душе на всём белом свете? Такой понимающей и сопереживающей. Такой отвратительной.       Нет, Чайльд знает её ещё со школы. Они вроде как хотят пожениться. Но… она какая-то пресная. Не такая, как… как Чжун Ли, родись он женщиной. Аякс для того и выбрал себе профессию — всё опасное тянется к нему само, и он купается в адреналине.       Или, может, он всегда-всегда ошибался? Юноша плюётся на дорогу, чувствуя, как она раскачивается перед глазами, и яростно пытается сосредоточиться. Глупости. Всё это глупости, не более.