За звёздами в тени

      Катя ждёт его на кухне, сидя у распахнутого настежь окна и выглядя такой сонной и уставшей, что Тарталье становится очень совестно. Он перемахивает через подоконник и встаёт перед девушкой с понурым видом, словно ребёнок, сделавший своей шалостью себе лишь хуже.       Она поднимает голову и улыбается, поднимая худую руку к его груди и медленно постукивая по ней длинными ловкими пальчиками. Катя склоняет голову набок, и Чайльд может видеть большое пятно от чьего-то укуса у неё на плече, когда несколько тугих каштановых прядей волос спадают за её движением. — Ты разобрался со своими неотложными делами? — спрашивает она охрипшим тихим голосом. — Надеюсь, теперь мы сможем отдохнуть?       Юноша глубоко вздыхает и ведёт плечами. Он обхватывает ладонь девушки своей, прижимая к сердцу, и опускает глаза. — Я сделал совершенно не то, что от меня ожидалось. И, честно говоря, никто не сделал то, чего ожидал я сам, — признаётся он. — Обещаю отпроситься, Катюша. Но ты же знаешь, как милиция сейчас нужна. Меня могут не отпустить. Могу сказать одно: преступник пойман и будет наказан.       Катя улыбается ещё шире, и Тарталья может прочитать на самом дне её тёмных глаз затаённую гордость. — Ты у меня такой умный и смелый, — говорит она, просыпаясь от неподвижной дрёмы ещё больше. — Жаль, что за тебя так держится начальство.       Чайльд просто отмахивается, не желая отвлекаться ни на что, чтобы полностью погрузиться в глаза Кати, её голос, улыбку и душу. Он пытается отыскать там тепло, которое столько раз видел, пытается согреться в нём, но понимает, что не испытывает ничего, кроме невероятной вины и стыда. Как он может обманывать эту умную и добрую девушку? Как он может неожиданно бросать её в любое время дня, ничего толком не объясняя? Катя слишком хороша, она заслуживает большего, гораздо большего, чем это. Почему же она продолжает ждать его и так влюблённо улыбаться? Почему не найдёт себе кого-нибудь другого? — Это долг каждого из нас — защищать Родину, — говорит он твёрдо и уверенно. — Тем более мужчины. — А ты мужчина? — смеётся Катя, хлопая его по животу и обезоруживающе улыбаясь. — Ещё недавно Вы, товарищ, были глупым мальчишкой. — Да, но теперь-то... — Ох, да какая разница? Я всё равно буду помнить тебя таким! Наверное, я бы и не захотела водиться с тобой, если бы не знала ещё со школы. Ещё чего — дурак, да ещё всегда довольный собою! — Ну... — бормочет Тарталья, краснея и мысленно благодаря темноту за возможность скрыть это. — Да, пожалуй, я выгляжу глупо. Зато... зато люблю тебя.       Такие признания давно перестали быть для него сложными. Он только немного спотыкался, прежде чем произнести заветные слова, но тут же забывал об укусившем его стыде, появляющемся ни к месту, будто он сделал что-то дурное, признавшись в чувствах. И правда, отчего ему кажется это ложью? Почему он не ощущает ни волны счастья, ни мучительного смущения от того, что озвучивает самые сокровенные мысли? А сокровенные ли они?       Это неважно, решает юноша, когда видит, как замирает Катя, как вспыхивают её карие бездонные глаза и как улыбка становится ещё более трогательной. — Когда-нибудь я подумаю, что этим ты пытаешься отвлечь меня от какой-то тайны, честное слово, — с притворным осуждением говорит она, качая головой. — Надеюсь, не сегодня? — спрашивает Чайльд слишком отрывисто, едва не выдавая пробежавший по спине холод.       Девушка смеётся и пихает его в руку, отворачиваясь к столу. — Ну тебя, — говорит она весело. — Я теперь совсем спать не хочу. Что ж мы будем делать-то? — Пожалуйста, не сомневайся в моих словах, — просит Тарталья, сжимая кулаки для смелости. — Конечно, я говорю тебе не всё, что знаю, и... и ты сама, должно быть, понимаешь это, но... но я никогда не лгу тебе, Катя. Слышишь? Я... — Да ладно тебе, Саша. — Девушка поворачивается к нему и принимает одну из рук в свои тёплые нежные ладони, принимаясь поглаживать её большими пальцами. — Ладно тебе. Я понимаю. Сам подумай: надо оно мне, это знание? Только хуже будет. Тебе начальник отругает, а я буду переживать за твою жизнь. И вообще... Что это?       Катя, смотревшая до этого на руку Чайльда, поднимает взгляд, осторожно касаясь пальцем небольшого шипа, воткнувшегося в его предплечье. Тарталья вздрагивает, ощущая почти незаметный укол, и рефлекторно пытается вырваться. — Ты где-то нашёл розу? — интересуется девушка, склоняясь к повреждённому месту ближе и щурясь. — Я сейчас выдерну. — Я нашёл... Впрочем, не знаю, что это было. Помнишь нашего нового соседа? Он живёт на соседней улице. Высокий такой... Это я, наверное, в его саду наткнулся, — признаётся Чайльд, не подумав, и тут же с досадой прикусывает язык. — Что ты у него там делал-то? — спрашивает Катя деловито, поднимаясь и принимаясь громыхать чем-то в стенном шкафчике, очевидно, ища аптечку.       Тарталья открывает рот, но не может выдавить ни звука. Он же только что говорил, что не будет лгать!       Нет, он не станет этого делать, даже если Царица строжайшим образом запретит распространяться о происходящем между ним и господином Чжун Ли. Тем более, разве Катя пойдёт рассказывать кому-то о том, что он ей тайно передаст? Она слишком светлый и честный человек, чтобы даже допустить такую мысль. — Этого я, к сожалению, сказать не могу, Катюша, — говорит он, наблюдая за тем, как девушка встаёт на цыпочки и что-то очаровательно бормочет себе под нос, выуживая блеснувший в свете из окна пинцет. — Хорошо, — отвечает она совершенно не обиженно. — Повернись, пожалуйста, другим боком к подоконнику.       Чайльд повинуется, не в силах оторвать взгляд от её ловких быстрых пальцев и умелого обращения с пинцетом. Проходит не более половины минуты, когда она с величайшей осторожностью вытаскивает шип и выкидывает его за окно. — Вот теперь никто не сможет сказать, что в тебе нет природного таланта быть врачом, — говорит Тарталья, с улыбкой целуя Катю в лоб. — Ерунда, — бурчит она, пряча загоревшиеся счастьем глаза и протирая пинцет подолом платья. — Просто опыт. — Я, конечно, не разбираюсь в этом, но мне кажется, что нет, — отзывает юноша, осторожно убирая прядь каштановых волос ей за ухо и заглядывая в лицо, как бы она ни пыталась отвернуться. — Вот когда выпустишься...       Он фыркает, показывая язычок и краснея. — Когда я выпущусь, тебе придётся жениться на мне, а то уеду за тысячу вёрст, — заявляет Катя, смеясь. — И что ты будешь делать? — Да хоть сейчас женюсь! — восклицает Чайльд, захватывая её в свои объятия и скорее клюя, чем целуя, в спутанные волосы. — Если ты согласишься, я готов пойти и даже завтра... — Ну уж нет! Ты пока что не нравишься моему папе. — Ты всё ещё тешишь себя надеждой, что в конце концов понравлюсь? — Я тешу себя уверенностью, что, когда стану сама работать, буду иметь чистую совесть, если выберу тебя в качестве мужа.       Тарталья пожимает плечами, упираясь взглядом в противоположную стену и погружаясь в собственные мысли. Отчего-то он не чувствует бесконечного счастья или хотя бы немного тепла в груди от её слов. Почему? Наверное, ещё не может осознать, только и всего.       Чайльд вспоминает Чжун Ли, его спокойное и почти что ничего не выражающее лицо, способное становиться живым и сострадающим. Вспоминает его тихий, но невероятно глубокий смех, вспоминает горящие глаза, кажется, готовые вывести его из самой лесной чащи, если он заблудится. Этот человек...       Нет. Они исчезнут друг для друга сразу после того, как Царица позволит это сделать. Ни к чему продолжать это знакомство, ни к чему.