Непосредственно Моргот и Философский Камень

      Дамблдор был в раздумьях. Уже в этом сентябре, через каких-то три месяца, в Хогвартс должен будет поступить Гарри Поттер, и с ним нужно будет выходить на контакт. Волдеморт пал, но Дамблдор не верил в его окончательную гибель; пророчество оставалось в силе. Как минимум – для самого Тома. Он всегда отличался редким упорством, если не сказать – безумной упёртостью. И если только допустить – а Дамблдор допускал, ибо считал себя обязанным приглядывать за волшебным миром – что Том не погиб, то его возвращение гарантировано. Том мстителен и несколько – Дамблдор не был уверен на сто процентов, но в силу своего опыта считал, что вряд ли ошибся сейчас – суеверен. Вряд ли он оставит в покое Поттера. И он, конечно, постарается вернуться в сколько-нибудь приемлемой форме.       Сладости помогали думать; Дамблдор предпочитал верить магглам, говорившим, что сладкое полезно для мозга. В конце концов, диабет не страшен ведьмам и колдунам – зелье от него изобрели очень и очень давно. Если это не и не полезно, то, как минимум, не вредно и вкусно.       Почему Том ещё не вернулся? Сколько осталось времени? Сказать было сложно. Выжидает ли он? Если да, то чего?       Дамблдор положил в чай ложку варенья; он слишком задумался, и порция вышла несколько больше, чем нужно.       Может ли внезапное появление Поттера стать катализатором для возвращения Тома? Не появления ли на горизонте своего невольного победителя выжидал эти годы Реддл? Не доберётся ли он до мальчика первым? Вряд ли. Дамблдор часто корил себя за излишнюю самоуверенность, но за упрёками всегда следовала конструктивная самокритика. Омут Памяти – хороший инструмент для того, чтобы взглянуть на свои решения и поступки со стороны. Опыт подсказывал Дамблдору, что он снова прав. Нет, Том никак первым не доберётся до мальчика.       Тем не менее, он мог добраться до кое-чего другого. Николас Фламель никогда не считал себя рачительным хозяином; он не умел хорошо прятать вещи, да и сам жил практически на виду. Он уже терял философский камень лет триста назад; тогда он не сразу заметил пропажу, и выйти на след камня не удалось. Позже его нашли где-то в Китае уже уничтоженным.       Фламель предлагал поступить так и на этот раз – попросту уничтожить камень и воссоздать потом, когда опасность минует.       Тем не менее, Фламель был стар, память подводила его, да и тело его захирело; Дамблдор серьёзно сомневался в возможности воссоздания камня. Он – Дамблдор был, как ему казалось, в рассвете сил – смог бы, но такую тайну Фламель не был готов доверить даже старому другу.       Фламель был, в общем-то, готов умереть и не сильно переживал по поводу возможной утраты камня навсегда; Дамблдор также был достаточно мудр, чтоб не бояться смерти, и достаточно рассудителен, чтобы понимать, что с его положением смерть крайне нежелательна. В конце концов, кому же ещё приглядывать за Британией? Философский Камень мог быть очень и очень полезен. Уничтожать его было недопустимо.       Гоблины алчны и ненадёжны. Знай они, что было недавно помещено в одну из ячеек, камень был бы уже ими уже тысячу раз украден. Присвоен. Дамблдор не считал подобный поступок Фламеля осмотрительным и намеревался уговорить друга передать камень сюда, в Хогвартс.       Может ли камень "притянуть" Тома? Конечно. Плохо ли это? Над учениками нависнет опасность, да. Но в ином случае она будет гораздо большей. Приманка в виде камня, пусть и ненамеренная, вполне способна сделать Тома предсказуемым. Тем более – для Дамблдора. А за учениками он вполне способен уследить.       Без лишней скромности, Дамблдор всегда считал своей лучшей чертой не магические навыки и не аналитический ум, но умение трезво оценивать их границы, пределы возможностей.       Дамблдор планировал наперёд. На шаг, на два и на три. Иногда – на четыре. Но не на пять. Это – уже пустая трата сил и времени. Такие сложные планы никогда не срабатывают, Дамблдор знал об этом не понаслышке. Лучше потратить время и продумать каждый из ближайших ходов. Не упустить ничего важного прямо сейчас. Удержать ситуацию под контролем, и уже по ходу дела решать, в какую сторону следует ситуацию эту направить.       Ведь иногда не знаешь даже того, что произойдёт в ближайшие пять минут, чего уж говорить о дне, неделе, месяце и, тем более, годе.       Например, сейчас Дамблдору умереть от удушья, подавившись конфетой или захлебнувшись чаем, казалось куда более вероятным, чем увидеть ещё одного старого друга. И, тем не менее, случилось второе. – Профессор, – Дамблдор встал с места и радушно отсалютовал чашкой чая. – Директор Дамблдор, – поприветствовал его гость, закрывая за собой дверь директорского кабинета.       Он всегда стучался и всегда заходил без спроса, но никогда этого не происходило невовремя. Даже сейчас Дамблдор собирался, в общем-то, закончить несколько затянувшееся чаепитие и заканчивал свои рассуждения.       Чинно одетый немолодой мужчина, пропахший дорогим табаком, отложил курительную трубку и прошёл мимо свободного места. Он знал, что Дамблдор склонен к нехитрым, но всё-таки действенным уловкам, и – при первом своём визите – лишь покачал головой, увидев место, предназначенное, чтоб директорский трон буквально возвышался над гостем. О, он сидел на этом месте, и тот факт, что на Него данное место не производило должного воздействия, Дамблдор нашёл занимательным – даже сидя ниже, гость выглядел равным и смотрел на Дамблдора как равного.       Сейчас, впрочем, друг был не один; он оставил место своему внезапному спутнику.       Сперва Дамблдор принял его за голландца – мужчина был высок – но сразу же отбросил такую догадку из-за слегка заострённых, листообразных ушей сего светловолосого юноши. Да и слишком ровными чертами лица обладал он для человека и какими-то слишком утончёнными – для мужчины. Даже шрамы, пусть и едва заметные, не портили их странной красоты, почему-то нисколько не привлекательной, а скорее даже чуть-чуть заурядной и испорченной то ли хмуростью, то ли едва заметной гримасой отвращения. Немного прихрамывая, он вошёл в кабинет и огляделся затравленным взглядом, остановившись на Дамблдоре.       "О, так это вовсе не юноша!" – Дамблдор несколько развеселился, взглянув в глаза спутнику друга. Глубокие, фактически бездонные глаза, сейчас тусклые и затравленные, но хранящие где-то внутри крупицы былого пламени, несколько пугали. Так не мог смотреть юноша. Так не мог смотреть старик. Улыбка сползла с лица Дамблдора; он уже понял, что видел перед собой существо как минимум крайне древнее и, вероятно, очень опасное, пусть и подавленное прямо сейчас неограниченной мощью друга. Существо, уловив во взгляде Дамблдора такие мысли, слегка усмехнулось. Весьма неприятно.       Да. Это определённо было одним из проявлений зла, но оно не было похоже на Волдеморта и явно принадлежало к иному миру. Или иному времени. Друг всё ещё не определился с этим.       Профессор, заметив, что приведённый им спутник и Дамблдор уже успели "познакомиться", составив первые мнения друг о друге – о, он не мог лишить их такой возможности! – властно положил руку на плечо своему подопечному и буквально вдавил того в место под директорским троном.       Теперь эта древняя тварь напоминала разве что нашкодившего первокурсника. Даже в Томе чувствовалось больше достоинства и величия, пусть и приправленных злобой зависти и жаждой самоутверждения. Том, если лишить его магии и заработанного положения, пожалуй, всё ещё представлял бы собой что-нибудь эдакое. Был бы способен вернуть своё положение. А вот это существо – нет. Скованное и подчинённое, оно было чистейшей серостью, способной не создавать, но лишь растрачивать когда-то полученное и обёрнутой в бесспорно красивую оболочку. И то, даже на ней серость, пустота оставили свой отпечаток. Дамблдор видел, как вздрогнуло существо от прикосновения друга и как оно смотрело на него теперь. Оно было жутко трусливо. Пожалуй, при первой же возможности оно сбежало бы из этого кабинета, сверкая пятками – настолько пугал его бесспорно властвующий здесь директор и настолько опасными казались даже самые незначительные, но непонятные для гостя приборы на полках вокруг.       Наверное, это существо боялось бы даже горячего чая. В конце концов, им можно больно обжечься. – Его зовут Мéлькор, – представил своего подопечного друг.       Мелькор явно хотел высказаться, но Профессору хватило одного лишь движения пальцев на сжимавшей плечо гостя руке, чтобы заставить того запнуться и промолчать.       Дамблдор вздохнул. – Он… Оттуда, – это было скорее утверждением, чем вопросом. – Да. Оттуда, – согласился Профессор. – И, кажется мне, он вам может оказаться полезен. Я хочу передать его под твою опеку.       "Вот только этого не хватало". – Друг мой, ты уверен в своём решении? – Абсолютно, – кивнул Профессор. – Но ты знаешь, что я приму твой отказ. – И чем же вызвано желание, – Дамблдор задумался над формулировкой, – передать его мне? И в принципе оставить… Здесь. – Всего лишь последняя мольба моего сотворённого.       Дамблдор и Профессор отлично знали, что похожи друг на друга в том числе – если не в первую очередь – именно стремлением к прощению и милосердию. Они не верили в беспощадное благо. Дамблдор понимал, что слишком сложно сделать колдовство достоянием всех людей; он был готов идти ради того на жертвы, но не на неоправданный риск. Он отдавал себе отчёт в том, что просто неспособен рассчитать, как обернётся попытка насильно объединить обычный – то есть волшебный для него – и маггловский миры и буквально привить волшебство магглам, не превращая тех в заурядных членов магического, признаться, болота. Риск поражения был слишком велик. Даже не так; Дамблдор не мог сказать наверняка, есть ли там вообще шансы на победу.       Геллерт, будь он эгалитарных идей, сказал бы, что Дамблдору не хватает здесь фанатизма. Сказал бы, что наличие шансов не важно. Сказал бы, что волшебство должно быть всеобщим; и, если оно не таково, то зачем оно нужно? Он с радостью бы допустил истребление волшебников ради одной лишь попытки даровать магию магглам. Если б желал, конечно; если б мир не научил его иному, если бы не привил ему стремление к реализации "права сильного".       Дамблдор надеялся – он не мог сказать наверняка – что стремление прощать, что милосердие и любовь способны избавить мир ото зла. Живущий при тирании почти никогда не желает свободы; почти всегда он сам желает стать тем самым или ещё более жестоким тираном. – Он опасен, – констатировал Дамблдор. – Конечно. Но он вряд ли способен навредить Здесь – его силы рассеяны и привязаны Там. Здесь от них остались крупицы. Даже с палочкой он вряд ли станет способным дать вам отпор, директор. – Хорошо, – Дамблдор задумался и упёрся взглядом в, казалось, совсем окончательно вжавшегося в стул Мелькора. – И чем же он может быть мне полезен?       Слова прозвучали достаточно холодно. Профессор понимал, что вопрос скорее был риторический и должный воздействовать на Врага, а потому ответил скупо и даже уклончиво: – Красноречив. – Хм. Я был бы не прочь при возможности заменить Катберта.       Дамблдор действительно на пару мгновений задумался о том, что Бинса неплохо бы заменить. Ученики засыпали на его уроках. Пожалуй, стоило просто перенести место занятий и найти нового преподавателя – Бинс вряд ли заметил бы отсутствие учеников в своём классе.       Но, с другой стороны, Бинс был удобен своей максимальной нейтральностью. – Но, директор, учтите – он неплохо пудрит мозги, – улыбнулся Профессор, приводя своим же слова контраргумент.       На Мелькора, наверное, было больно смотреть – его "заваливал" собственный защитник. – Ну, – Дамблдор сжалился над странным созданием, – я более чем уверен, что вряд ли ему есть дело до наших конфликтов. Мне кажется, что он жаждет лишь собственной власти. – Видите Мелькора насквозь, директор, – кивнул друг. – Совершенно верно. – Вряд ли он переметнётся к нашим врагам… – Дамблдор продолжил своё рассуждение. – Он определённо не желает быть подчинённым. У Тома нет не то, что соратников, у Тома нет и простых подчинённых. Одни лишь рабы.       "А ещё на нашей стороне сейчас сила, – промолчал Дамблдор. – И хорошо бы, чтоб так оно и впредь оставалось". – О, он не согласится на рабство. Он неспособен терпеть даже того факта, что в мире есть что-то, принадлежащее не ему самому. Принадлежать кому-то для него – стократно хуже.       "Как и, пожалуй, для хозяина такого раба," – подумал Дамблдор. Мелькор выглядел трусом, но иногда именно трусы способны на самые безумные поступки, разрушающие чьи угодно планы.       Если бы Мелькор, пользуясь, вероятно, тысячелетним опытом, лишь прикидывался, то Профессор сказал бы об этом. Он никогда не подставлял Дамблдора, а Дамблдор ценил доверие. – Хорошо. Я согласен, – кивнул Дамблдор. – Что-то ещё? – Пожалуй, он будет силён в ментальной магии, – Профессор не упомянул тёмные искусства, но явно подразумевал и их, – а также – как там оно? – химерологии?       Дамблдор рассмеялся. – Скрещивании, мой друг, скрещивании. – Ещё огонь и лёд. Разрушение вещей. Вот и всё. Ну и любит блестяшки, – Профессор позволил себе улыбнуться и хлопнуть Мелькора по плечу. – И, всё-таки, прочитай книгу.       Дамблдор отнекивался давно; он не желал читать записи друга, чтобы в нём не разочароваться или, напротив, не начать его превозносить. В конце концов, авторов было много, и Дамблдор не желал видеть Профессора скорее в их числе, чем в числе своих добрых друзей.       Теперь, видимо, всё же придётся обратиться к чтению. – Пиши мне о том, как пойдёт с Гарри, – попросил Профессор. – Всё-таки я считаю, что опрометчиво было оставлять мальца с тёткой.       Из докладов миссис Фигг Дамблдор знал, что Профессор может быть прав. Сейчас директор полагал, что совершил тогда, возможно, роковую ошибку. Легко, всё же, судить из будущего о прошлом! Впрочем, попытка что-то изменить сделала бы положение, наверное, только хуже.       "Поздняк метаться," – сказал бы Сириус. Дамблдор до сих пор не мог поверить, что он всё же сдал Поттеров. Он желал бы полноценного расследования, но… Но Сириус ведь сознался. – Напишу, друг мой, обязательно напишу, – кивнул Дамблдор. – Быть может, не обойдусь и без твоего совета.       Попрощавшись, Профессор вышел. – Ну что ж, Мелькор, – тяжело вздохнул Дамблдор, – идём. Я покажу тебе замок и расскажу, что такое Хогвартс и где ты теперь оказался.       Они вышли из кабинета сразу вслед за Профессором; тот, видимо, бесследно исчез, растворившись в воздухе где-то посреди коридора.       Мелькор встрепенулся. Для него начиналась новая жизнь.