Непосредственно Моргот и Философский Камень

      С каждой минутой Дамблдор всё больше понимал всю глубину совершённой им ошибки. Несмотря на всю свою идейную асоциальность, Моргот отлично вписывался в разговор и совершенно непринуждённым образом выбивал из учителей сведения, видимо, вознамерившись узнать как можно больше, пока такую возможность не пресёк сам директор.       Дамблдор также понимал, что чем дольше он смотрит, тем в большую ловушку загоняет себя. Наверное, стоило прервать всё это ещё когда Помона не только рассказала Мелькору о домовиках, но и затем сама, будто бы по своей воле, ответила на так и не прозвучавший вопрос – может ли директор допрашивать их, обязаны ли они выдавать информацию?       Они, конечно же, были обязаны. Помона упомянула об этом вскользь – "а не пытались ли ученики с помощью домовиков воровать из теплиц?" – но Врагу этого явно хватило.       Мелькор только что понял, что этим инструментом лучше не пользоваться. Дамблдор понял, что Мелькор понял это, и также пожалел о том, что не смог с помощью домовиков шпионить за Врагом…       Моргот продолжал выуживать из учителей деталь за деталью, совершенно непреднамеренно – на первый взгляд! – заставляя самих преподавателей повернуть разговор в нужную ему сторону. Да, всё это он мог бы узнать и из книг, но на это ему понадобилось бы время, а так он получал сведения практически моментально, весьма достоверно и тут же пускал их в ход. К тому же, Дамблдор на своём опыте знал, что наиболее тривиальная и житейская информация в книгах скорее подразумевается, чем содержится.       Прерывать разговор было поздно.       Рассказать всё учителям после завтрака – тоже. Они обвинят Дамблдора в том, что он создал ситуацию, в которой они столько выдали Мелькору, и будут правы. Это подорвёт его положение и возможности. Мелькор явно узнает об этом. Не рассказать? Узнают ли они? В таком случае, с их помощью не получится даже контролировать положение Мелькора в школе!       Видимо, боясь, что Дамблдор всё же прервёт разговор, Мелькор как можно скорее выяснил, что у Хогвартса нет ни верхнего, ни нижнего этажа – Кандида добавила туда утерянную версию чар Расширенного Пространства, фактически создававшую новые этажи или катакомбы для идущего. Чары со временем сбились и начали пересоздавать уже созданное, но никем не занятое настолько близко к идущему, что путь назад зачастую стал отличаться от пути туда. По тем же причинам лестницы стали пересоздаваться по ночам бессистемно, но сила той магии так и не исчезла – никто, даже Дамблдор не понимал, как именно соединяли пространство некоторые лестницы, ведущие из одного края замка в другой. Заблудиться там было нельзя – Хогвартс сам прокладывал кратчайший путь назад при необходимости для ученика или преподавателя. Стоило лишь пожелать, закрыть глаза, и коридоры вокруг менялись. Хогвартс, впрочем, не любил тех, кто пытался забавляться с этим – он выпускал случайно заблудившихся и иногда давал срезать путь опаздывавшим, но заставлял изрядно поплутать тех, кто пришёл чтобы просто посмотреть на чудеса древней магии. В том числе и поэтому для учеников существовал запрет выходить за пределы материального Хогвартса. И, что ужасно, там, во-первых, очень сложно было кого-либо отследить – стоило отстать на два поворота, упустить из виду, и коридоры сразу менялись – и, в-вторых, Хогвартс чувствовал намеренность, а не распознавал сами намерения. Замок не считал хулигана, специально сбежавшего от учителей или старост и пересидевшего там пару часов, случайно заблудившимся. В конце концов, он был всего лишь замком, а не разумным созданием; директор не просто боялся, а знал, что тот не станет противодействовать Морготу. Никто не знал сейчас, зачем именно были наложены все эти чары, но Дамблдор догадывался, что для обороны – замок строился в неспокойное время; такие верхние этажи позволили бы защитникам получить немалое преимущество и держаться почти сколь угодно долго при наличии запасов, а через катакомбы Хогвартс можно было покинуть, причём избежав засады.       Дамблдор уже понял, что Мелькора лучше бы не подпускать к подземельям (директор слышал от Диппета, что как-то раз ученик вышел аж в нескольких километрах за Запретным Лесом, и именно на этой информации базировалась догадка о защитном назначении чар). Мелькор, в свою очередь, на лице буквально на мгновенье дрогнувшего старца прочитал, что тот попросту не сможет его полноценно проконтролировать.       Не смог бы даже с Картой Мародёров. Надо было превысить полномочия и забрать ту себе, а не оставить на хранение Филчу. Впрочем, даже она не показывала нематериальных этажей и катакомб, максимум – совершенно материальный подвал, в котором и находились гостиная Слизерина и кабинеты Зельеварения.       Легиллименция – не панацея. Рано или поздно Моргот научится её избегать – директор был в этом совершенно уверен – и, вероятно, даже подкладывать ложные воспоминания.       Больше того, проблематично было легиллиментить его прямо сейчас. Любой насторожится от неуместного взгляда в глаза, а такой параноик, как Мелькор – в особенности. Враг не знал, даже не допускал подобной возможности, и потому не пытался выводить на неё разговор, но давать ему намёк на то, что нечто в этих взглядах есть, было поистине неразумно. Дамблдор был готов пожертвовать другими сведениями ради сохранения тайны легиллименции на хотя бы короткое время – она была неким козырем в рукаве, нивелировавшим пока что прочие провалы. Он решил прочитать его позже.       Директор принял единственно-верное решение – преподаватели всё узнают сразу же после завтрака (он был готов пожертвовать своей репутацией), а Мелькор будет заперт в комнате. У него не будет права покидать её без сопровождения. Надо будет сводить его в Косой, как минимум за одеждой и предметами быта.       К сожалению, Мелькор догадался об этом и сам. Он понял и то, что Дамблдор не позволит ему самостоятельно прогуляться по переулку, а потому решил выбить поход в Косой из Помоны прямо сейчас. Ну как – выбить? Дамблдор не успел вмешаться, когда та сама предложила сводить Моргота за покупками как можно скорее. Она ж, в отличие от директора, была куда более свободна, и очень быстро прониклась сочувствием к красивому "сквибу". Теплицы могли немножко и подождать, в отличие от множества документов. – Я буду рад помогать вам в теплицах, Помона, – легко кивнул Мелькор, – не думаю, что вам должно тратить на меня свои кровные просто так. Пожалуй, что я настаиваю, – не позволил он мадам Спраут отказаться из вежливости, и та всё же приняла его предложение.       Он уже успел сказать о том, что нищ в обоих мирах, причём сделал это до того, как Дамблдор сумел бы дополнить легенду чем-то противоположным, да так, что к нему прониклись сочувствием; Помоне действительно иногда была нужна помощь в теплицах, и приходилось полагаться на добродетельных пуффендуйцев. В отсутствие учеников всё становилось сложнее – иногда приходили выпускники, но у этих немногих, только-только устроившихся в министерство, был завал. Те, кто постарше, благополучно забывали о своей доброй деканетте.       Дамблдор горестно вздохнул, доедая яичницу. Этот просчёт был непросителен. Он ударит по нему и уже ударил по безопасности школы, и директор считал недопустимым скрывать его от своих коллег. К тому же, ему всё равно требовалась бы их помощь. Должен же будет кто-то контролировать перемещения Моргота во время учебного года? Запирать его при учениках, когда он должен будет вести уроки, уже не получится. Не дать поста преподавателя? Держать заложником в школе на постоянной основе? Вероятно, это лучший и наиболее безопасный из вариантов. Лишь "вероятно". Мелькор может стать очень сильным оружием и принести пользы куда больше, чем вреда. А может и не принести. Дамблдор признал, что не может проанализировать сколь бы то ни было точно. Недостаточно данных.       Знать бы, кто именно украл Карту. Вероятно, то были близнецы Уизли – уж слишком хорошо умели не попадаться, – но директор не имел доказательств. Обыскать их просто так? Не стоит. Пожалуй, стоит сперва поговорить с ними. Узнать, у них ли карта. Вежливо попросить. Дамблдор это умел лишь немногим (сейчас директор уже сомневался, немногим ли) хуже, чем Мелькор. Или – ещё лучше – тайно прочитать мысли ещё на пиру. Недостойно и грязно, но нынче оправданно. Карту – просто украсть, если забрана ими. Мантия Поттеров всё ещё у него.       Помона и Мелькор уже спешно покинули зал, когда Дамблдор понял, что отпускать их нельзя. Задумываясь о способах контроля, он упустил ещё одну деталь.       Он не сможет не взять Мелькора преподавателем, если тот заявится так с Помоной перед людьми. Надо было срочно останавливать этот цирк и рассказывать правду. – Тинки! – домовик моментально явился на зов. – Помона и Мелькор всё ещё в замке?       Эльф исчез и тут же вернулся. – Нет. Они ушли через камин.       Остальные учителя смотрели с недоумением. Дамблдор глубоко вздохнул. Сейчас ему оставалось лишь рассказывать правду и надеяться, что Мелькор… Нет. Эти надежды были совершенно беспочвенны. Он совершенно специально заставил Помону увести его раньше. Он пожертвовал информацией от остальных преподавателей ради возможности не быть заложником.       Впервые за долгие годы Дамблдор позволил себе грязно выругаться, пусть и в уме. Нельзя даже послать вдогонку патронуса – они уже в людном месте, а давать хотя бы минимальный шанс на утечку информации смерти подобно.

***

      Мелькор испытывал совершенно неописуемый коктейль чувств. Его поражали практически неограниченные возможности волшебников, особенно в плане перемещения, он уже представлял, как сможет воспользоваться каждой из них, но одновременно с тем он был очень сильно взбешён.       Ему, величайшему из Валар, пришлось подниматься на Пелори по лестнице, хлипкой лестнице из мерзкой паутины, болтавшейся на режущем холодном ветру, и норовившей сбросить его вниз каждую минуту! Уже тогда Мелькор начал бояться своей затеи, и продолжать путь его заставляли лишь упрямство и страх перед Унголиант – на тот момент он боялся ещё не столько её саму, сколько то, что она сдаст его Валар.       Люди-волшебники могли бы перелететь эти горы на мётлах или и вовсе аппарировать в нужное место.       Мелькор уже попробовал почувствовать, немножко увидеть местную магию. О, её суть была отлична от сути божественных Сил, но вторые были… Выше. Волшебники просто очень искусно манипулировали реальностью на поверхностном уровне, тогда как Валар, напротив, влияли на саму её суть, пусть и давно истратили необходимую для действительно фундаментальных манипуляций часть сил. Волшебники могли нагреть или охладить предмет, превратить одно вещество в другое, могли даже взять энергию из ниоткуда, но не могли создать какого бы то ни было нового явления. Они никогда не смогли бы, например, превратить шкалу температуры из одномерной в двухмерную, а вот Мелькор – будь у него достаточно сил – смог бы добавить к ней ещё одну координату, и это перевернуло бы всю Вселенную. Волшебники локально нарушали законы физики, а Валар – писали их.       Мелькору нужно было лишь немного накопить стекавшихся к нему по крупице сил, чтобы наделить себя самого этой людской магией. Она вообще была повязана сугубо на тело, на наличие определённого гена. Поменять в себе столь незначительную деталь было несложно. Даже цвет волос зависит от большего числа факторов, чем наличие магии. Наверное, сами маги тоже смогли бы дарить магию применением на человека трансфигурации, но им не хватало ума.       А ещё человеческая магия не расходовалась. Её не нужно было собирать обратно, она не оставалась в творениях навсегда, её невозможно было рассеять. Она была ограничена лишь усталостью руки, держащей палочку, речевого аппарата и мозга. Мелькор, накопив сил, смог бы поддерживать себя в бодром состоянии достаточно долго, и потому даже без высокой отточки навыков смог бы переколдовать "сильнейших магов". Сила мага здесь определялась лишь тренировками, выносливостью и объёмом знаний. Возможность к контролю над последними была козырем чистокровных перед остальными, но со временем знания всё равно становились общедоступными.       Такая сила – и в руках подобных ничтожеств!       Помона оказалась забавной старушенцией, наивной и ведущейся на манипуляции проще других за счёт своей склонности к сочувствию – Мелькор скривился бы от едкого презрения к низшему существу, если б не необходимость играть и держать лицо.       Она увлечённо рассказывала вообще обо всём – о школе, о драконьем навозе как удобрении (драконьем!), о различных зельях, о травах и мётлах, о каминах и домовиках… О гоблинах, которые здесь явно оказались местными, и о прочих волшебных тварях разной степени опасности.       Услышав некоторые вещи, Мелькор подумал, что решение пообещать помогать в теплицах имеет ещё больше плюсов, чем он думает – некоторые удобрения содержали очень много органики, ну а зелья ускорения роста... Его, конечно, сдадут преподавателям, и ничего своровать из теплиц он не сможет, но теперь он знал, что именно нужно раздобыть, чтобы плодить орков гораздо быстрее.       Пушечное мясо нужно всегда, а орки – его идеальная разновидность. Из всех своих творений Мелькор гордился больше всего именно ими. Они были уникальны. В отличие от драконов, они умели размножаться. В отличие от троллей, для них не были нужны осколки душ майар. В отличие от всяких хищных зверей, они не были искажением уже готового. Да, за основу были взяты квенди, но только лишь внешне.       Орки не имели ничего общего с людьми или эльфами. Они не были разумны, но им и не было нужно учиться – они имели генетическую память. Им не нужен был балласт в виде самок, на которых только уйдёт лишняя биомасса, им не нужно было тратить время на взросление.       Мелькор создал сложнейший в мире колониальный организм. У орков не было половых клеток – лишь соматические. Их первоначальный недифференцированный вид содержался в семени; эти клетки пожирали любую органику с бешеной скоростью, плодясь и плодясь, пока не занимали объём достаточный, чтобы начать изменяться, формируя конкретные ткани, а затем и полноценное тело, достававшееся из материнского субстрата в уже взрослом и обученном исполнению приказов состоянии. У орков не было полового размножения, не было мейоза; вся их вариативность объяснялась случайностью того, как именно собрались клетки в тело, пертурбациями раствора и "рационом" отдельных из них.       Именно из-за крайне высокого КПД этого процесса Мелькор смог собрать столь крупную армию в столь малом пространстве; биомасса не уходила на бесполезные пятьдесят процентов населения, биомасса не уходила на промежуточные стадии. Не нужно было кормить мать хлебом, чтобы она напоила ребёнка материнским молоком, потеряв в процессе его производства столько бесценных ресурсов на тепло или собственное тело; можно было просто скормить жиже то, что было бы скормлено матери, причём в куда меньших количествах, или, что ещё лучше, то, что было бы скормлено тому, что сожрала бы мать – в конце концов, та же пшеница, та же рожь тоже тратили очень много ресурса в никуда, на тепло и выделение.       Да, таскать абы какую органику в Крепость было тем ещё занятием, но здесь… Здесь можно было разгуляться! Мелькор был с головой погружён в эти мысли; нехотя отвлёкся он на то, чтобы представиться нескольким волшебникам, и чуть более увлечённо описывал мадам Малкин желаемый фасон одежды.       Помона рассказывала ему про опасные зелья; он уже услышал о приворотных, и сейчас буквально разделился на несколько частей.       Первая его часть объясняла мадам Малкин, что он хотел бы получить белоснежный костюм с золотой вышивкой (к сожалению, получилось оно слишком дорого, и Мелькор отказался от этой затеи) и роскошную мантию, а также заколку. И ещё брошь. И запонки. И ещё одни. И ещё одну брошь, желательно, ещё покрупнее.       Вторая часть думала над тем, как он будет подливать женщинам любовные зелья.       Третья часть негодовала – ему, богу, были нужны для внимания женщин какие-то зелья!       Четвёртая часть уже раздумывала над тем, как наполнить газообразным ядовитым или хотя бы просто сонным зельем хрупкий герметичный сосуд, пригодный для метания во врага, и можно ли применить для этого трансфигурацию. Пока что получалось практически идеальное метательное оружие, от которого можно было защититься только чарами головного пузыря. Помона уже успела сказать о них, когда поведала, что зельевары пользуются ими при приготовлении зелий, чьи пары опасны; именно отсюда и пошла идея такого оружия. Впрочем, пузырь мог бы лопнуть от осколков стеклянного шара, прилетевшего в голову?       Пятая же часть уже считала в уме, будет ли реально сэкономить на навозе путём воровства стоков канализации Хогвартса; выходило, что если найти хорошее место среди труб, то вполне реально плодить орков чисто из кала учеников – биомасса им поступала бы извне Хогвартса без всякого вмешательства на то Мелькора, и потому пушечное мясо вышло бы абсолютно халявным. Что же про пожрать… Наверное, они найдут себе еды в Запретном Лесу, куда наверняка можно было выйти через катакомбы. Ну или будут кушать друг друга. Каннибализм не был для орков чем-то необычным; напротив, он очищал популяцию от слабых особей и помогал сэкономить. А с зельем ускорения роста… Стадия формирования костей была лимитирующей, и её мог бы сократить Костерост; таким образом, лимитирующей стала бы стадия роста сложных внутренних органов, и тут помогло бы Тканевосстанавливающее… По первым прикидкам выходило, что с этими двумя зельями реально сократить цикл производства орка из нужного количества органики до всего лишь двенадцати часов. Пять орков с полутора кубометров в двенадцать часов! Раскопать нужный объём – не проблема, да и трубы имеют длину… Если до них добраться. М-да. Тут проблемой становится уже то, что в Хогвартсе меньше трёхсот человек, и большинство из них – дети…       Мелькор радовался разговорчивости мадам Малкин, принявшейся за крой, как никогда. Базарные бабы – народ закалённый, но не перед Отцом Лжи, жадности и товарно-денежных отношений. Выпросить скидку получилось раз плюнуть – Помона посмотрела на него с благодарностью и удивлением – а после того, затянув разговор, вышло и заручиться сочувствием.       Мадам Малкин согласилась бесплатно зачаровать мантию и украшения – она разобрала последние несколькими заклинаниями, затем нанесла по паре рун на внутренние поверхности и установила дешёвые каменья на место под жадным взглядом Мелькора, не желавшего упустить ни единой детали процесса. Взмах палочки – и дешёвая бижутерия стала блестеть лишь немногим хуже настоящих, дорогих украшений. Отличит лишь ценитель.       Мелькор снова почувствовал вспышку гнева – ему приходится довольствоваться подделкой, опять! Такой мусор не радовал его глаза, но был, признаться, полезен, ибо придавал красоты в глазах окружающих.       Ещё Мелькора злило то, что такой костюм был пошит всего за пару часов – магия и наличие подходящей заготовки очень сильно ускорили процесс – а ему ведь хотелось знать, что на создание его вещей затрачены значительные усилия. Вещь, ради которой не трудились в поте лица десятки ткачих, портных и швей, не ценна.       Помона, на время пошива костюма отошедшая в кафе, была приятно удивлена – Мелькор ни разу не ошибся с требуемым фасоном, и распахнутая блестящая мантия поверх опоясанного широким золотым кушаком приталенного белоснежного костюма с мягким платком-галстуком ему предельнейше шла.       Мелькор был этому рад, потому что произведённое на старушенцию впечатление увеличивало шанс сохранить её благорасположенность после того разноса, что устроит ему Дамблдор в её глазах. Люди, как и было заложено при Творении, всегда были склонны полагать красоту одним из главнейших признаков положительных качеств; носящий сотворённое Отцом тело и умело скрывающий оставленные на нём отметины, Мелькор был исполнен той первозданной красы мира, которая отсутствовала во всём, на что повлияло его Искажение, и обращалась уродством с ростом его влияния. Усмехнувшись, он подметил, что в этом мире, лишённом эльфов, Амана и Валар, именно он, создатель всего неблагого и некрасивого, носит прекраснейшее обличье.       Сколько бы люди своим жалким разумом ни признавали, что в искажённом мире внешняя красота не равняется благости, лишь сильнейшие из них были способны полностью отринуть восприятие мира через неё. Помона – да и все вокруг за исключением, пожалуй, Дамблдора – не относились к числу таковых.       Мелькор буквально расплылся от удовольствия, когда почувствовал сперва лишь мазнувший, а затем буквально прилипший к нему завистливый взгляд. Обернувшись, он заметил молодого мужчину схожей, но куда более убогой внешности – тот сидел на другой стороне улицы и что-то рассказывал нескольким внемлющим ему совсем юным девицам, подписывая собственные фотографии. – Это Златопуст Локонс, – как-то слишком добродушно прокомментировала Помона. – Ужасный был зазнайка, но, признаюсь, способный ученик – шалил, отлынивал, но изобретал заклинания, а сейчас и вовсе борется с нечистью и пишет об этом прекрасные книги. Недавно вышли его "Увеселения с упырями". Я на минутку, – старушка двинулась к Локонсу с целью, видимо, взять автограф.       Мелькор видел этого хмыря насквозь. Он прекрасно различал красоту изначальную и красоту наведённую, и видел, что обладает этот Локонс именно вторым типом. По интонациям в речи Мелькор, подошедший поближе, понял, что человечишка врёт – кому, как не Отцу Лжи распознавать собственное творение? Впрочем, слова о победе над вампиром посредством улыбки, отразившей в него свет (вампиры, видимо, боялись света – подозрительно!) звучали настолько глупо и неубедительно, что Мелькор, помимо лживости Локонса, убедился и в полнейшей безмозглости его поклонниц. Хотя, учитывая, как пара из них только что посмотрела на него и затем снова на Локонса, он был готов посчитать, что они просто изображают дур ради внимания относительно красивого (ну, по сравнению с окружающими) мужчины.       Было бы неплохо поиздеваться над этим убогим и его поклонницами, но Мелькор сумел всё же сдержаться (не забыв себя за это похвалить и проклясть Эру за необходимость идти на подобные жертвы) – раз Помона относилась к Локхарту хорошо, не стоило её разочаровывать. Мелькор знал, что даже размажь он сейчас этого придурка по стенке какими угодно аргументами, даже отвадь от него Помону, плохое впечатление за нападки на кумира сами по себе останется. Да, кумир – дерьмище, да, Мелькор был прав, но ведь он на него наехал! Люди были необычайно убогими существами, и их убожество всегда нужно было учитывать. Однажды он уже недосмотрел за ними, и сейчас был уверен, что извлёк все доступные уроки из своих поражений.       Мелькор отлично умел учиться, когда хотел. Да, иногда решения Эру заставляли его хотеть и этого, прямо как и сейчас.       К счастью, Помона не заметила моментально вспыхнувшей ненависти Локонса к Мелькору, и он, подождав, пока старушка наконец-то получит свой автограф, обратился к ней с просьбой приобрести также почтовую сову.       Мелькор уже видел, что тут продают совершенно различных зверей – лично он выбрал бы ящерицу, чтоб было над чем ставить негуманные и добровольные (он же делает их добровольно!) эксперименты, – но сова сейчас была объективно полезнее. Он уже знал, что совы носили тут почту, и потому ни для кого не станет удивительным, что сова будет что-то ему приносить. Деталь, что это нечто будет своровано заговорённым животным, для остальных останется незаметной. Сейчас ещё важно показать сову как можно большему количеству людей, чтоб Дамблдор не мог просто так отнять её, не вызвав вопросов.       Помона ожидаемо согласилась. Совы стоили дорого, но для милейшего сквиба, лишённого всего волей злодейки-судьбы, таких денег было не жалко, и потому Мелькор стал счастливым обладателем белоснежной совы, назвать которую он решил Фаней.       Чувства Мелькора были сейчас смешанными – Помона подобрала красивейшую и самую дорогую сову, что, конечно же, льстило (ну, в рамках того, как могут льстить ужимки безмозглой старушки), но при этом белый… Слишком редкий цвет для сов, слишком приметно.       Впрочем, всегда можно заставить заговорённую сову своровать ему совиные яйца, не так ли?       В Хогсмид Мелькор аппарировал вместе с Помоной с лицом триумфатора.