ингибиция

all the smoke and mirrors can't quite calm the fear, 'cause the past, it hurt you you medicate the future. (three days grace — chasing the first time)

Среди способов самоубийства у военнослужащих около семидесяти одного процента приходится на механическую асфиксию. Второе место занимает суицид с помощью огнестрельного оружия. Примерно двадцать пять процентов служащих решаются нажать на спусковой крючок для прерывания своей жизни, не видя иного способа для прекращения внутренних и внешних факторов боли. Большинство подобных случаев происходят под действием алкоголя или психотропных веществ, поскольку и то, и то имеет растормаживающее значение при совершении суицида, которое подталкивает и придаёт уверенность и правильность совершаемому действию. В таких ситуациях алкоголь и наркотики нередко выступают в роли стресс-протективного средства. Когда подобные вещества становятся привычным средством, социально-психологическая дезадаптация лишь усугубляется, приближая кризисное состояние, позволяющее без каких-либо колебаний избавиться от собственной жизни и не испытывать при этом мучения. Болевой шок наступает мгновенно, не давая даже осознать, что пуля или верёвка отделили тело и душу навсегда. Остальные проценты приходятся на героическую смерть во время военных операций, нередко молодые военнослужащие бросаются в огонь и в воду, пытаясь спасти своих товарищей или отдать себя на растерзание ради выигрывания времени для подкрепления или отступления. Саймон знает, что он бы никогда не решился на подобные быстрые способы просто потому, что скользящие от пота пальцы не смогли бы нажать на нужный рычажок из-за существующей вероятности задеть при простреливании лишь часть мозга и навсегда остаться прикованным к кровати. А инвалидом Саймон не особо рвётся становиться. Ведь быть обузой для других ещё страшнее, чем видеть разодранный в хламину череп с вытекающими с одной стороны мозгом и глазом, и уж лучше так, чем цветастая кушеточка с блядскими колясочкой и сиделкой рядом. Стрелять в кого-то — это одно, поскольку совершенно плевать на последствия для человека, скользнувшего в перекрестье оптического прицела, но вот в себя стрелять довольно дико, хотя временами это кажется привлекательным и лёгким в плане исполнения. Не нужно иметь много ума и силы в пальцах для ласкания спускового крючка. Саймон никогда не играл в русскую рулетку, но слышал очень много про эту незатейливую игру с жизнью и смертью, приливающими адреналином и норадреналином. Он старательно откладывает эти мысли в далёкий ящик, внутренне надеясь, что эта затея и дальше не будет мелькать в голове заевшей пластинкой. Хотя ручки порой и чешутся от покалывающего предвкушения вышибания мозга, когда височная доля прижимается к холодному металлу, слегка прилипая к нему из-за скопившегося водного раствора солей и органических веществ. Лезть в петлю тоже так себе вариант. Болтаться несколько секунд или минут в верёвке, обоссываясь от пережатия сонной артерии и верхней полой вены, не особо привлекает к себе подобными перспективами. И поэтому для себя Саймон выбрал два более-менее оптимальных способа для поддержания саморазрушения в качестве наказания за своё существование. Ибо только посредством унизительных и уничижительных мотивов можно отбелить свою грязную прогнившую душу, если, конечно, её ещё можно спасти с учётом всей той дряни, что на неё выливались и выливаются безостановочно тридцать лет подряд. Однако и в этих вариантах нашлось место для энуреза. Под действиями наркотиков ужасно тяжело контролировать свой организм. И порой Саймон вынужден был ссаться прямо во вовремя снятия с себя штанов и трусов, потому что управлять мочеиспусканием и удержанием равновесия на плоской поверхности одновременно не получается и нужно чем-то жертвовать. И лучше пусть он будет мокрым и пахнущим мочой некоторое время, чем ходячим с разбитым лицом и, вероятно, всё так же мокрым и вонючим из-за урины, попавшей на него во время эпичного падения с высоты его роста. Под свистящими пулями он намочил штаны раза четыре. И это всё ещё меньше, чем случалось под наркотой, но ключевое слово здесь «случалось». Он никому и никогда не признался бы в таком позорном деянии, но всё же почему-то всем нутром чувствует, что кто-то догадывается о том, как проходили его первые вылазки на поле боя, несмотря на то, что все его товарищи, которые так или иначе лицезрели тёмное пятно между ног на армейских штанах, умерли, отдавая свою плоть и кровь земле. Раньше он думал, что армия вытрясет из него все шныряния по притонам в поисках дозы, утоляющей нервозность и жгучую потребность в поддержании эйфории, но всё стало куда хуже, чем было до этого. Трясучка по всему телу была самым лайтовым отходняком, и как жаль, что Саймона никто не предупредил, что с появлением тремора в руках появится сухость во рту и дикое желание выйти в окно вместо двери. Плевать на появившиеся проблемы с дыханием, координацией, зубами, плевать на колющие тревогу и панику. Когда зависимость становится привычной подругой, плевать становится даже и на тот факт, что тебя могут вышвырнуть из армии обратно во тьму и мрак, где ты никто и звать тебя никак. Зависимое поведение — распространённая девиация, порой ведущая на самое дно, из которого нет спасения. Армия, безусловно, протянула руку к свету, однако спасать от удушающей потребности не стала, полагаясь на то, что Саймону под силу вытащить самого себя из задницы, в которую он сам же себя и загнал в попытках убегания от происходящей действительности. Грёбаное непрерывное хождение по девяти кругам ада, чёрт их дери. Наверное, Данте Алигьери мог бы рукоплескать, зная, что «Божественная комедия» оказалась реальностью. Детские прятки вышли из берегов, превратившись в настоящий взрослый шторм по попыткам спрятаться от самого себя и мира. Иронично, что проблемы с навалившийся на голову зависимостью никуда не ушли, а остались в качестве водящих. Саймон вздрагивает, отмахиваясь от фантомных прикосновения и постукивания по его плечу. Знает, что сейчас рядом с ним никого нет, но он всё равно рефлекторно поворачивает голову, рассматривая отдел верхней конечности, пытаясь убедить себя в том, что ему просто померещилось, а вспыхнувшее тепло от чей-то руки, явно прикоснувшейся к нему с целью выдирания из мыслей, просто самообманка, вызванная тактильным голодом, идущим который год подряд. Фантасмагория ласкает его по плечу зеркальным отражением, выстроенным лишь в его выжженном мозге, она рисует непонятные очертания в виде высокого мужчины в старинном костюме с цилиндром — не более, чем больной мираж. Саймон моргает, всматриваясь в зеркальную поверхность, стоящую недалеко от стола, к которому он приварился в попытках устоять из-за сладкой слабости в мышцах. Отражение мужчины неестественно выгибается и расплывается волнами по зеркалу, перемалываясь и превращаясь в труху. Саймон скрипит зубами от холодка, разгулявшемуся по потной спине, и переводит взгляд на часы. Стрелки лениво топчутся на месте и даже не стараются сдвинуться хотя бы на пару миллиметров. Сами по себе часы не вызывают у него особого интереса, но вот цифры в виде разноцветных зверюшек, привлекают его внимание сполна, заставляя на время забыть о изначальной цели его пребывания в кабинете. Каждая циферка олицетворяет собой индивидуальное и неповторяющееся животное. Например, цифра один на часах представлена в виде маленького серого пингвинёнка, который стоит, выпятив пузатый живот вперёд. Он то наклоняется в правый бок, то в левый, периодически поднимая лапки вверх. Саймону кажется, что этот зверёк хочет ему о чём-то сказать, но из-за толстого стекла, которое способствует звукоизоляции, расслышать его пищание просто нереально. Пингвин несколько раз подмигивает старшему лейтенанту, достаёт из воздуха полосатый мяч, который тут же летит вверх пару раз, а затем приземляется на верхушку секундной стрелки. Пингвинёнок лепечет что-то на своём, а затем благополучно возвращается в первичную позу, замечая, что пара ореховых глаз наблюдает за его выкрутасами. Лейтенант мысленно желает этой морской птице удачи и продолжает водить глазами по циферблату. Пробежавшись по часовой и против часовой стрелки несколько раз, Саймон останавливается на цифре семь, которая тут же превращается в зелёно-жёлтую змею. Подобную куфию лейтенант видел только в детской энциклопедии, которая валялась в комнате его мамы под кучей таких же непонятных и толстых книженций на различных языках, которые были Саймону не знакомы. Его мама ненавидела естественные науки всей душой, однако покупала подобную литературу для развития кругозора сыновей. Сама же она предпочитала почитывать церковно-богослужебные и священно-богослужебные книги, говоря, что подобное успокаивает её куда больше, чем любое иное занятие. Иронично, что вера загубила её в тот момент, когда она больше всего нуждалась в ней. Змею на старых страницах потрёпанного издания называли «хабу», и эта гадюковая была родом из ядовитого семейства змей. В книге мелким шрифтом писали о том, что случаи гибели людей от укуса редки, но нападения, исходящие от неё в качестве самосохранения от чужаков, происходили довольно часто. Хотя, повстречай Саймон такую красивую змею в повседневной жизни, то обязательно бы попытался её поймать, а потом показать Томми в качестве призового трофея за проявленную смелость. Саймон скалится, нервно теребя ворот футболки и танцуя глазами дальше по циферблату. Цифра восемь оказывается для него самой неприятной, поскольку воображение рисует в ней осу. Кому вообще пришла в голову идея о том, что осы заслуживают быть в качестве целой цифры? Этот человек явно больной на всю катушку. Восьмёрка в полной тишине издаёт прерывистый высокий жужжащий звук при помощи вибрации, исходящей от быстрых сокращений мышц хитиновой части наружного скелета груди. Проснувшаяся и разбушевавшаяся бумажная оса медленно разминает передние лапки, затем расправляет крылышки. Отлипнув от своего места, она пытается со всего размаху влететь в стекло, вероятно в попытке вырваться из заточения, но безрезультатно прокатывается вниз по часам. Она долго-долго смотрит на Саймона своими выпуклыми фасеточными глазами, пожирая и высасывая душу, но поняв, что в такой ситуации она в позиции проигравшей, злобно жужжит и возвращается на своё место. И почему нельзя было сделать так, чтобы там была пчела? Да, она не совсем напоминает перевёрнутую бесконечность, но хотя бы была намного дружелюбнее, чем оса. Саймон проводит подушечками пальцев по лбу, смахивая несколько капель пота, и продолжает изучение часов. Цифра три на них превращается в жирного дождевого червя, который, в отличие от осы, выглядит очень спокойным и дружелюбным. Червячок радостно трясёт своим задним концом и ползёт в сторону цифры одиннадцать, которая превращается в двух пёстрых попугаев. Саймон вздрагивает, отлипая от стола. Хочет остановить червяка от неминуемой смерти, но стекло всё равно не даст ему сделать это. Он весь иррационально сжимается, молча наблюдая за тем, как тройка приближается к одиннадцати, но к его радости птицы даже не обращают внимания на ползающее создание около них. Они поднимают свои головы вверх, рассматривая игру двух котят, которые то вытягивают в цифру один, то поджимают хвосты, садясь в позу двойки. Маленькие бело-серые комочки бегают за ленточкой, утыкаясь носами в переднюю стенку, они бегут за змеёй, а затем устало садятся на своё место и превращаются в цифру двенадцать. На часах скучающе качается фламинго, он опускает вторую лапку, и цифра четыре тут же исчезает с циферблата. Красная птица доходит до пятёрки и перекрывает своим тяжелым телом маленького морского конька, который спит как убитый. Саймон кашляет в кулак, тряся головой и смахивая распластавшиеся перед ним миражи. Если бы он хоть кому-то рассказал об всплывающих фантомных насекомых и животных, то его наверняка сдали в психиатричку, а этого он не может допустить, не сейчас, когда хоть какой-то смысл существования мельтешит перед ним. Он прикрывает уставшие глаза, чувствуя, как песок перекатывается в них с одного уголка глаза в другой, вызывая болевые покалывания, из-за которых приходится моргать чаще обычного. По-хорошему нужно воспользоваться каплями, которые, по доброте душевной, подкинула ему радистка Деннис Энд во время того, как они собирали свои манатки с КПП для перехода в другое место, но от жидкой лекарственной формы ничего не осталось, кроме напоминающей о ней пластиковой бутылочки. Лейтенант приваливается обратно к столу, заводя руки за спину и ощущая, как под пальцами скользит гладкая деревянная поверхность, покрытая смолой для защиты от царапин. Он скрещивает ноги и слегка прикусывает нижнюю губу, зубами цепляясь за заусенец на ней. Кабинет давит своей удручённостью и ожиданием неизбежного. Наверняка Лоуст сделает выговор за то, что он снова был вмазанным на посту, если она, конечно, заметила тогда неестественные колебания глаз во время разговора с ним по поводу результативности проведённых мер по укреплению отряда. Саймон приподнимает балаклаву и проводит пятёрней за ухом, приглаживая потные прядки ближе к коже. Это так позорно — получать нагоняй от девки. И хотя Саймон уважает воинскую иерархию и статус самой Лоуст в этой системе, девкой от этого она в его глазах меньше не становится. Нистагм является лишь побочным эффектом, который появился у него после очередного употребления наркотических веществ. Саймон знает об этом наверняка — на пролетевшем тренинге для наркозависимых задыхающийся врач говорил об этом, чопорно постукивая по ноге МакТавиша и пытаясь привлечь внимание к своей важной персоне, а не к забавно дёргающейся из-за липкой нервозности в ноге, заставляющая конечность трястись вверх-вниз. Движение глаз, как рассказывал психотерапевт, может быть, как физиологическим, так и патологическим. И Саймон выбил для себя бинго, содрав всё в одну кучу. Глаза никогда не были его слабой точкой, а даже наоборот, именно благодаря им он смог пробиться в оружейку и стать там в доску своим. И кто бы мог подумать, что наркота прожжёт глаза, вызвав патологию и снижение функционирования. Конечно, он знал, догадывался о плачевном конце для тех, кто так или иначе начинает заигрывать с химическим агентом. Заплетающийся язык, ухудшение дыхалки и интеллектуальных способностей, отёки и блуждающие отходняки не казались чем-то страшным. Но вот снижение показателей остроты зрения вызвали в его грудине переполох, ведь если кто-то из врачей догадается о том, что Саймон просто выдаёт зазубренные ответы во время медосмотра, то его могут лишить права на стрельбу. Дверь за спиной скрипит, и Саймон быстро натягивает балаклаву на лицо и слегка вздрагивает в плечах, оглядываясь назад и рассматривая фигуру застрявшей в проёме медсестрички, которая старательно приглаживает халатик на груди. Она поджимает губы, встречаясь с ореховыми глазами и быстро проникает в кабинет, становясь напротив лейтенанта и дрожащей рукой прижимая к себе тоненькую тетрадочку. Саймон в наглую таращится на неё, рассматривая на девичьем плече выглядывающую лямку чёрного лифчика, который наверняка был надет специально для привлечения внимания к своей утончённой фигурке. Медсестра смущённо поправляет халат и протягивает тетрадь, что-то бубня себе под нос. Саймон мысленно хмыкает и думает о том, что она совершенно его не привлекает в отличие от того, что находится у неё в руках. Он мнёт кончик клеточного листочка, читая кривые буквы, выстраивающиеся в описание диагностической работы, проведённой с членами его отряда. — Сегодня тебе, Саймон, ничего не мерещилось? — девушка переступает с ноги на ногу, отводя взгляд от заигравшей злобы в глазах лейтенанта на картину, висящую над столом Лиз Лоуст. — Для вас старший лейтенант Райли. Саймон сжимает листок, заставляя его смяться в неровных линиях. Его бесит и раздражает тот факт, что никто не соблюдает чёртов устав и все обращаются к нему так, словно он им подружка. А ещё он сожалеет о том, что вообще решился как-то рассказать медсестре о том, что ему нравится наблюдать за тем, как кровь медленными сгустками капает на пол, задевает обувь и расплывается в различные кляксы, в которых можно рассмотреть кучу интересных фигурок. Медработница тогда явно не оценила его фантазии, шутки и рассказы после возвращения с КПП и поспешила уведомить лечащего врача о том, что лейтенанту явно нужна не только медицинская помощь, но и психологическая. Знала бы только она о том, как Райли насрать на попытки других спасти его, ибо он просто непробиваемый на любой оказываемый акт переживания в его сторону. Саймон прочищает горло, разбавляя появившуюся тишину и замечая, как девушка стоит в ожидании продолжения диалога: — Я передам отчёт командиру Лоуст, что-то ещё от меня нужно? Он старается игнорировать возникший в воздухе звук разбитого только что сердца медсестры, явно неожидавшей такой резкой перемены в отношении лейтенанта к ней. А ведь буквально несколькими часами ранее он, как кот, ластился к её ногам, мурлыча что-то о том, что ему срочно нужны данные диагностики для своей командирши, и никто кроме медработницы не сможет это организовать это в кратчайший срок. Саймон кидает небрежно тетрадь на стол Лиз и переводит взгляд с поникшего лица девушки на часы, показывающие одиннадцать ноль-ноль. Стрелки не сдвинулись за всё это время ни на миллиметр, хотя Саймону кажется, что прошло больше двадцати минут его стояния в душном кабинете. Девушка подходит ближе, слегка наклоняя голову, и с интересом рассматривает череп, распластавшийся на ткани. От этого резкого сокращения дистанции между ними становится как-то не по себе, хочется оттолкнуть нарушительницу личного пространства. Но если лейтенант решится на это, то с большей долей вероятности медсестра просто врежется в стену со всего размаха. Рисковать не очень-то хочется её слабым на вид телом. Интересно, если на неё дунуть, она распадётся на молекулы? Саймон качает головой, стряхивая звёзды размышлений, и натягивает на глаза очки, пытаясь спастись от навязчивого девичьего взгляда, хитро шарящего от одного его сенсорного органа к другому. — Всё ещё присутствуют маятникообразные движения глаз. Вы употребляли что-нибудь за последние двадцать четыре часа? — медсестра осторожно приподнимает край балаклавы и проводя ногтём по подбородку. — Соблюдай субординацию, — лейтенант скрипит зубами и вытягивает левую ладонь вперёд, отталкивая от себя девушку на расстояние вытянутой руки. — У тебя на руках результаты моей крови, которая чиста. Что ещё нужно? Не беси меня. — Вы, старший лейтенант Райли, ужасно себя выдаёте, — медсестра обиженно потирает плечо, бросая на Саймона пропитанный отвращением взгляд. — Держите неестественно голову, повернув её так, что тонические шейные рефлексы работают на приведение глаз в более спокойное состояние. Обывателю покажется ваша поза забавной, но для тех, кто работают с нарко… — …зависимыми это очевидно. Да-да, это всё понятно, как ясный день. Что тебе ещё нужно? Саймон цокает, закатывая глаза на всё это происходящее недоразумение, которое пытается выжать девка перед ним. Вот только нихрена не понятно, зачем и для чего она испытывает его терпение, которое истончается с каждой секундой. Как же его раздражает, что люди вокруг не могут просто взять и сказать то, что им нужно. Все зачем-то разыгрывают целые спектакли перед тем, как подойти к самой сути. Повезло, что в армии обычно это всё не затягивается в подобные морские узлы. Однако то, что приемлемо и свойственно военнослужащим, вероятно, не свойственно всем этим ходячим ботаникам в халатиках. — Мой вам совет… — Засунь свои советы куда подальше. — …носите почаще очки, чтобы прикрыть синяки под глазами. Они выглядят не очень здоровыми и выдают вас с потрохами, — медработница вновь начинает теребить халатик, стараясь себя успокоить. Грубые слова Саймона задели её, из-за чего ей приходится держать себя в руках в попытке не расплакаться прямо перед ним. — Без сопливых разберусь. Заканчивай наматывать сопли на кулак и испытывать мою способность к выжиданию, — Саймон отслеживает колебания, идущие со стороны девушки, но извиняться за свои слова не спешит, ибо не считает себя виноватым в том, что медсестра слишком хрупкая и ранимая для этого мира. — Подойдите к врачу, он хотел провести с вами последнее исследование. — Заебали. Саймон игнорирует шипение рядом с ухом из-за произнесённого матного слова. Он отлипает от стола командирши и разворачивается на сто восемьдесят градусов, начиная быстро вышагивать в сторону незакрытой двери. Девушка за его спиной прожигает в нём несколько дырок, а затем неохотно срывается с места и начинает медленно плыть за ним, вероятно боясь, что лейтенант без неё не найдёт нужного хода. Они проходят несколько огромных колонн, которые завораживают своим масштабом. Однако Саймон ни разу не останавливался около них для того, чтобы рассмотреть цветущие картины. Но именно сейчас он бы всё отдал за резкое торможение и наигранную заинтересованность в арабских иероглифах, ибо идти в кабинет врача не особо хочется. Он в курсе того, какая процедура его ожидает, поэтому старательно пытается оттянуть последующий получасовой и нудный разговор. Саймон поправляет очки, приподнимая голову вверх и рассматривая высокие потолки резиденции Макар-эль-Тартар, когда-то принадлежащую Саддаму Хуссейну. Есть что-то пугающее в атмосфере, царящей вокруг. И проблема заключается не только в том, что в воздухе всё ещё летает запах засохшей крови и бегает ощущение леденящей смерти, непонятная для самого Саймона тревога не хочет покидать стены, напоминая о том, что за пределами резиденции всё ещё творятся беспорядки, требующие внимания. Он останавливается около тяжёлой двери, промакивая балаклавой лоб, по которому с силой стекает пот. Сейчас на улице стоит неимоверная жаркая погода, заставляющая буквально таят от раскаляющего всё подряд солнца. Ирак не перестаёт удивлять. Медсестра, вставшая по правую руку, хлопает по карману, вытаскивая металлический ключ, крутя его между пальцами, а затем проворно вставляет его в замочную скважину, делая им неровные два круга. Замок одобрительно щёлкает, впуская внутрь. Кабинет врача ничем не отличается от всех организованных впопыхах помещениях — у них у всех не было особо времени для построения более-менее приличного апартамента для медработников. Помещение встречает ослепительным солнцем, от которого можно скрыться лишь в подвале резиденции, и улыбающимся во все зубы врачом, активно качающим головой в такт идущей из радио музыки. Девушка слегка задевает руку лейтенанта, толкая его в сторону свободного стула. Сама она садится на своё место, накидывая одну ногу на другую; от этого жеста её халат приподнимается, оголяя бледное бедро, опоясанное атласной лентой. Саймон хохлится на очередное нарушение границ, приподнимает очки и одаривает девицу своим самым гневным взглядом, сжимая нервно кулаки и игнорируя кинутую руку на стул, а затем проходит мимо мужичка в халатике, у которого ровными буковками вычерчены его имя с фамилией да занимаемая им должность. Лейтенант упорно при каждой встречи с ним называет его врачом, хотя тот чётко дал понять, что он не врач, а работающий клинический психолог. Но если честно, то Саймону до лампочки до этого. Ему проще обращаться к мужичку как к врачу, чем коверкать и насиловать язык, пересиливая себя для того, чтобы запомнить какое-то там направление в психологии, которую он-то и наукой не считает и не понимает, на кой хер она ему сдалась на войне. — Здравствуйте, молодой человек. Врач крутится на стуле и разворачивается сначала к радио, выключая его. В кабинете резко становится тихо, от чего неприятно накрапывает от чувства надвигающейся бури, хотя ничего ещё не произошло. А затем врач поворачивается к лейтенанту, поправляя воротник на рубашке. Саймон отслеживает выработанное за годы действие мужчины и оглядывает его, замечая наброшенный наспех халат, собравшийся в плечах. Белое одеяние явно мало и определённо сдавливает бедные мышцы под собой. Если врач попробует сейчас застегнуть халатик, то какая-нибудь из пуговиц точно прилетит кому-нибудь в лоб, и, наверное, этим «кому-нибудь» будет медсестричка, вальяжно перебирающая карточки военнослужащих и рассматривающая подолгу прикреплённые фотографии. От этого забавного факта Саймону хочется смеяться во весь голос. Но поняв, что этим «кому-нибудь» вполне себе может оказаться и он сам, передумывает, одаривая свои собственные мысли лишь сжатым мычанием, которому никто из сидящих в помещении не придаёт значения. Нахмурившись и сгорбившись, лейтенант проходит мимо, проигнорировав приветствие улыбающегося ему врача. Ему бы поскорее скрыться в прилегающей к основному кабинету комнатке поменьше, пройти тупое исследование и вернуться обратно в кабинет к Лоуст для выслушивания её занудных речей, но врач преграждает путь рукой, тактично качая головой в сторону стула, на который ранее указывала медсестра. — Стойте-стойте, ну куда же вы? Забыли, что я должен провести малюсенькую, — врач подносит к своему лицу большой и указательный пальцы, медленно приближая их друг к другу до тех пор, пока они прижимаются, оставляя между собой расстояние в полтора сантиметра. — Беседу, а потом пойдёте в следующую комнату, где вас уже заждался другой доктор. Садитесь, не стесняйтесь. — Понял я, просто ненавижу эту блядскую процедуру. Саймон скрещивает руки перед грудью, пропуская специально мимо ушей фамилию доктора, что сидит в маленькой комнатушке и предлагает всем подряд проведение различных методик. Не его вина, что все фамилии ни хрена не запоминаются и тут же улетучиваются из его головы, Лоуст вон вообще должна спасибо сказать, что он всё ещё помнит о том, как её зовут. Хотя, наверное, таких мегер нельзя никогда забыть и вычеркнуть из памяти, уж слишком крепко они заседают. Замша, по которой проводит рукой Саймон, неприятно скрипит, не вызывая доверия, но он всё же валится пятой точкой на странный стул, который под его весом слегка ходит ходуном. — Итак, Саймон, расскажите мне о том, как вы себя чувствуете, — стул снова издаёт неприятный скрип из-за подпрыгнувшей злости внутри Райли. Врач равнодушно пожимает плечами и достаёт из кармана ручку, открывает блокнот, проглаживая помятую страничку мозолистой рукой, и устремляет свои индиговые глаза, приковывая лейтенанта обратно к замше. — В этом чёртовом месте хоть кто-нибудь будет уважительно обращаться ко мне? Саймон отстукивает двумя пальцами по ноге навязавшийся мотив песни. От пристального взгляда врача хочется лишь проблеваться, желательно без имения посторонних лиц по периметру. Вообще, какого чёрта уже второй человек подряд вот так нагло игнорирует тот факт, что он является старшим лейтенантом? Словно получить это звание так просто. Саймон скользит по стулу и прерывает зрительный контакт, боясь, что и врач заметит неестественные колебания глаз. Лейтенант проходит по чужому лицу, цепляясь за золотую серёжку на левом ухе. Интересно, мужчина в халате пират или педик? От собственного вопроса Саймон рефлекторно расходится в улыбке и прикусывает щёку, стараясь не заржать. — Конечно-конечно, — врач приторно улыбается, явно не собираясь выполнять простой протокол при обращении. — Так как вы себя чувствуете? — Я чувствую себя замечательно. Лучше всех. Но можно больше доктор не будет выписывать мне кучу таблеток? Меня тошнит и клонит в сон от их количества, — Саймон лукаво опускает факт про наркотики, потому что никому сейчас не нужно знать о том, что он снова сорвался и не удержался, когда обнаружил в вещах погибшего во время штурма иракца пакетик с белым порошком. — Мне как бы не очень желательно впадать в подобную спячку. На мне висят жизни моих подчинённых, за которых я ручаюсь головой. — Я подниму этот вопрос, но всё это мы не можем прекратить так быстро. Лечение только-только началось. Слишком резкое прекращение употребления таблеток может вызвать ломку. — Ломку, ага. Саймон сильнее прикусывает внутреннюю часть щеки и стучит легонько по ножке стула, слыша, как по кабинету разносится звон металла. Врач записывает слова в блокнотик, упираясь своей рукой в подбородок и явно о чём-то задумываясь. Знал бы он только о том, что ломку по всему телу в Саймоне вызывает кое-что другое, наверняка бы сразу перестал пичкать непонятные таблеточки в них во всех. Конечно, Лоуст объяснила подобную необходимость в лекарственных препаратах тем, что нужно поддерживать свою психику, иначе так можно сойти с ума на фоне окружающих трупаков товарищей и врагов. Словно до этого они никогда не были при подобных случаях. Лиз забавная: она до чёртиков строгая, но пытающая казаться матерью для них всех. От этого даже слегка грустно, особенно зная тот факт, что своих детей в свои тридцать девять она не имеет, и, возможно, что подобным образом она пытается переиграть упущенный статус матери. Но лучше Прайса всё равно никого нет. К Прайсу хочется возвращаться, хочется приходить к нему после тяжёлой миссии и ложиться на диван, засыпая под его тихое насвистывание песни, зная о том, что ты в безопасности. С Прайсом приятно болтать ни о чём, пока он курит или разбирает какую-то технику совместно с Кёнигом или Деннис. С ним спокойно и рядом с ним ощущается уверенность в том, что всё пройдёт гладко, и они все вернутся назад живыми. Ему можно и хочется доверять не только то, что травит душу вдоль и поперёк, но и свою жизнь, если это будет нужно. Прайс стал отцом, заменив его многим в ОТГ-141, и для самого Саймона подобное оказалось не пустым звуком. Джон — человек с большой буквы, тот, кто помог найти путь заблудившимся детям. Тот, кто приласкал и научил хоть немного ценить эту жизнь. Поэтому любые попытки Лоуст сблизиться, кажутся омерзительными и тошнотворными, враждебными, словно она хочет разрушить образовавшуюся семью, а этого Саймон допустить не может. — Меня пугают ваши результаты по некоторым опросникам и методикам. Последний проведённый нами тест показал, что у вас проявились утомление и снижение работоспособности. Вы постоянно отвлекались во время выполнения, мотали головой, пытались втянуть в беседу всех подряд, реагировали абсолютно на любой раздражитель, а потом включали тот или иной предмет в свой рассказ. Вы абсолютно никак не отреагировали на просьбы исправить получившиеся ошибки. Можете сейчас это как-то прокомментировать? Может, что-то за последнюю неделю повлияло на вас? Просто для вас не свойственна такая болтливость и чрезмерная активность во взаимодействиях с другими людьми. — Вы же знаете, что случилось. Я не хочу вновь обсасывать случай на КПП, можно мне уже уйти, если у вас закончились ко мне вопросы? — Саймон упорно шкрябает ножку стула ботинком, продолжая буравить золотое украшение в чужом ухе. Как же его заебали подобные расспросы. Он отдаёт отчёт своим действиям, почему всем вокруг так необходимо вскрыть его как консервную банку и залезть внутрь? Почему нельзя оставить его в покое и дать ему заниматься своими обязанностями? Он же каждый день сдаёт Лоуст бумажки, в которых поминутно расписан его день. Неужели этого недостаточно для доказательств? — Да, старший лейтенант Райли, у меня больше нет к вам вопросов, — врач откладывает записи и поворачивается к радио, но вспомнив о чём-то ещё, ударяет себя по лбу. — Забыл спросить, как ваша кисть? Слышал, что на КПП вы умудрились подраться со своим сослуживцем. — Нормально всё с ней, — Саймон выплёвывает эти слова врачу в лицо и подрывается со стула, опрокидывая его назад. — Ой! Медсестра приподнимается вслед за лейтенантом от внезапного громкого хлопка, но врач заботливо кивает ей рукой, останавливая и шепча что-то о том, что это нормальная реакция на раздражительную ситуацию, и упавший стул — это минимум, который мог тут произойти. Саймону кристаллический плевать на то, насколько его поведение сейчас задевает врача, ведь они все его порядком подзаебали. Поэтому даже извиняться не стоит за своё не очень-то адекватное поведение. От незнания куда деть накопившиеся чувства, он отшатывается от стола, за которым сидит врач, подходит к белоснежной стене и пинает её, оставляя на ней красивый отпечаток в виде нескольких полосочек с точкой. Логика в его действии отсутствует на ура. Потому что изначально было огромной ошибкой портить стену, которую теперь придётся отмывать, ибо Саймон всей оставшейся у него душой ненавидит грязь и беспорядок. Однако пинание стены возвращает его в привычный ритм, жаль только, что в программу психотерапии не входит подобный сброс агрессии. А очень печально, ведь это помогает намного лучше, чем все эти бессмысленные диалоги в пустоту! Лейтенант отходит на два шага от стены, рассматривая грязное пятно, из которого, взявшись за ручки, выползают маленькие жирные тараканчики. Только этого ему не хватает для полного счастья. Тараканчики проползают ровным строем мимо пятна, крутятся над плинтусом, затем начинают движение к нему. Саймон знает, что если подобное происходит, то лучше дать картинке прикоснуться к нему, чтобы понять, реально ли творящееся или это вновь проделки воображения. Уставившись в пятно, он разводит ноги по ширине плеч, а руки располагает параллельно своим бокам, глаза оставляет открытыми, чтобы в случае, если тараканы реальны, он смог быстро их смахнуть с себя. Ожидаемого шебуршения по его телу или хотя бы по берцам не происходит, стоит ему только встать в стойку, как рой тараканов исчезает. Во дела. Он ещё раз глядит на пятно, проводя по нему рукой. Нет, там только грязь и никаких тараканообразных существ. Саймон чертыхается, не обращая внимания на прилипшие к его спине взгляды. Чихать, пусть эти докторишки думают, что хотят. Он вскидывает руку, обходя застывшего врача и проходит дальше по узкому коридорчику, что связывает между собой два кабинета. Появившаяся перед лицом комнатушка кажется намного меньше, но это помещение хотя бы нравится Саймону. Тут безумно спокойно и нет отвлекающих обоев, непонятных картин, которые никак не сочетаются с оранжевым фоном, которым покрыта практически всё в резиденции. В комнатушке царит атмосфера умиротворения, сюда хочется приходить лишь для того, чтобы просто отдохнуть и спрятаться от суеты вокруг. Голубые стены вызывают приятные и тёплые ощущения, кажется, что на них не краска, а заботливо украденное небо, которое расплескалось по всей комнатке. Картины отсутствуют. Психотерапевт на одном из сеансов объяснил Саймону, что картины обычно отвлекают, поскольку сразу в голову закрадываются мысли о том, а почему картины висят в кабинете, может, это является ещё одним своеобразным тестом на проверку понимания или знания автора картины, её истории и так далее. И это действительно так. В кабинете врача со странной серёжкой в ухе хочется рассматривать произведения искусства, но никак не слушать и не вникать в дурацкие вопросы. Мысли занимают лишь истории, которые возникают в качестве фильма, в котором придуманные герои блуждают по картинам неизвестных арабских художников. Лейтенант проходит дальше, лениво перебирая петляющими ногами вперёд и продолжая витать по картинам, перепрыгивая с одной на другую. И, конечно же, он случайно спотыкается об ногу психотерапевта, который, спрятавшись за тонкий книжный шкаф, расслабленно вытягивается во весь рост. С боку что-то трещит, и Саймон слышит тяжёлый стук книги об каменный пол, привычный коротко стриженный ёжик тёмных волос уплывает вниз за книгой и тут же выныривает обратно. Крутя в руках справочник по основам патопсихологии, доктор строго смеряет вошедшего взглядом, уцепившись за его руки, которые тот продолжает держать на животе, а затем приветливо улыбается, вероятно, узнав лейтенанта. — О, здравствуйте, старший лейтенант Райли. Давненько я вас не видел, вот только минут тридцать назад отпустил Сандерсона, он мне рассказывал удивительный факт про улиток. У нас с вами на сегодня запланирована сессия? — психотерапевт перекидывает книгу из одной руки в другую, а затем кряхтя встаёт с насиженного места и подходит к стеллажу. Покопавшись между полками и найдя нужную букву, он присобачивает книгу на законное место и глядит на часы. — Как странно, я думал, что вы записаны на завтра, а оказывается, завтра у меня встреча с МакТавишем. Брр, тяжёлая будет работёнка. Ну, присаживайтесь, — доктор указывает на стул с зелёной подушкой, Саймон кивает ему в ответ и прикасается пятой точкой мягкого края. Психотерапевт следует его примеру и присаживается на низкий крутящийся стул прямо напротив лейтенанта. Пока он ищет что-то на своём столе, Саймон поглядывает на его профиль, изучая. — Саймон, вы тут? — доктор разворачивается, наклоняется и проводит рукой перед чужим лицом, которое выглядит застывшим. — Я тут. А что вы читали? Попытки рассмотреть и прочитать иероглифы оказываются провальными. Психотерапевт распахивает халат и его бейджик перекатывается назад, забавно закручиваясь на шее. Райли почему-то ощущает внутреннюю потребность в том, чтобы раскрутить запутавшуюся ленточку и сделать её ровной, но это было бы слишком странным с его стороны, поэтому он молча продолжает пялиться на именную табличку, игнорируя навязчивые мыслишки. — Небольшую книжку о том, как проводят патопсихологические исследования, — доктор улыбается и поворачивает голову в сторону книжного стеллажа. — Хм, с каких пор вас вдруг заинтересовала подобная литература? — С тех пор, как в моём окружении появились такие странные личности, как вы и ваши ассистенты, — доктор усмехается, приняв колкость по поводу своей деятельности. — Расскажите, о чём вы успели прочитать, пока я… Ох, извините, я кажется, только что сбил вас. — Саймон втягивает в себя шею и передвигается на середину зелёной сидушки. — Ничего страшного, — психотерапевт легонько стучит по коленке, пытаясь успокоить нервную дрожь лейтенанта; его нога начала ходить вверх-вниз. — Не думаю, что я должен вам рассказывать обо всех этих тонкостях, но, наверное, за маленький экскурс в этапы построения патопсихологического исследования меня никто не лишит лицензии. — доктор негромко хохочет, убирая руку с чужой ноги, и проводит конечностью вокруг своего рта. — Существуют разные классификации по выделению этих этапов. Но всё же принято выделять около четырёх основных. Первый этап заключается в формировании клинической задачи. Для этого этапа необходимо провести беседу с людьми, которые окружают пациента, собрать необходимые письменные документы, в которых врачу необходимо будет указать о первичном состоянии пациента, о предположительном времяпрепровождении в больнице, о выборе методик и очерёдности их предоставления поступившему. Вообще, письменное согласие мы можем взять и у родственников в тех случаях, когда пациент находится в состоянии дееспособности или затяжной депрессии, а также в тех случаях, если больной до этого совершал попытки преднамеренного лишения себя жизни. Второй этап непосредственно связан с беседой с самим пациентом. Опять же, если его состояние позволяет провести этот психологический вербально-коммуникативный метод. Третий этап — экспериментальный. В него входит проведение выбранных методик, запись протокола и отслеживание состояния пациента. И четвёртый этап является заключительным. В ходе него происходит составление заключения. Туда мы обычно указываем определённые пункты: дату, паспортные данные, статус пациента, пришёл ли он сам или кто-то его привёл, указываем, как пациент реагирует на критику к ошибкам своего состояния, темп его деятельности, какой диагноз наблюдается, рекомендации и дальнейшие указания. Ну, это я совсем кратко вам пересказал. Сами понимаете, я много чего не могу раскрыть. Врачебная тайна. — Вау, — Саймон наигранно разводит руками, делая вид, что ему действительно интересна эта тема. — Я чувствую в ваших словах неестественность и неискренность, — доктор наклоняет голову, с интересом поглядывая на изображение черепа. Саймон отводит глаза, пытаясь скрыть зрачки, и нервно нащупывает очки, которые тут же опускает. Зрачки наверняка успели прийти в нормальное состояние, но рисковать всё ещё не очень-то хотелось. — Не сочтите за грубость, но я не считаю психологию наукой. Просто какой-то бред, — Саймон кладёт свою руку на ногу, вытирая вспотевшую ладошку об ткань армейских штанов. — Я понимаю ваше негодование, всё хорошо. У меня нет цели переубедить вас или направить на другие размышления по данному поводу. Наши с вами встречи — вынужденная мера, особенно с учётом участившихся случаев передоза наркотическими веществами среди военнослужащих. Руководство оказывает лицемерные попытки предотвратить последующие случаи подобного суицидального поведения. Потерпите ещё немного, старший лейтенант, скоро все эти вакханалии прекратятся, но пока вы здесь, будьте добры и дальше делать заинтересованность в происходящем. Я просто пытаюсь сделать свою работу по профилактики. Знаю, что военные в последнюю очередь интересуются своим психологическим здоровьем, но мне, как и любому врачу, важно, чтобы каждая ваша сфера была здорова и стабильна. Хотя и трудно оставаться нормальным, находясь в подобной атмосфере. — В прошлый раз вы так и не рассказали о направлениях в нейропсихологии, — Саймон облизывает губы, пытаясь снять с них сухость. Доктор прав во многих своих высказываниях, однако лейтенант не понимает, как можно вообще поддерживать нормальное состояние, если ты чуть ли не каждый день убиваешь себе подобных? — Правда? — психотерапевт чешет затылок, и Саймон замечает, как по шее врача скатывается капля пота. Как хорошо, что потливость испытывает не только он, а то иначе к нему было бы ещё больше вопросов. — Нуууу, направления могут разделяться в зависимости от самого объекта исследования. Есть детская нейропсихология в норме и при патологии, взрослая нейропсихология и геронто-нейропсихология, которая изучает нарушение психических процессов и состояний престарелых. Ещё направления можно разделить в зависимости от основной задачи. Сюда включают клиническую нейропсихологию, которая занимается изучением последствиями влияния того или иного патологического процесса на состояние психических функций, нейропсихологические синдромы, закономерные сочетания всех нарушений, которые возникают при том или ином поражении мозга. Затем идёт нейропсихологическая реабилитация. После постановки диагноза и определения нарушений в мозговой структуре, необходимо предоставление восстановления нарушенной функции и больного как личности. И поскольку теоретической основой для нейропсихологии является теория системной динамической локализации высших психических функций или ВПФ, то встаёт вопрос про основные положения и понятия. Если вам так интересно, то ВПФ — это сложные системные образования, которые формируются при жизни. Высшие психические функции опосредованы по строению речью, а ещё они сознательны по способу осуществления и произвольны по способу управления. Мозг выступает в качестве материальной основы для психических процессов и используется Лурия для описания закономерной работы мозга при осуществлении целостной деятельности. Вообще, Лурия в своё время предложил структурно-функциональную модель для осуществления деятельности, выделив три основных блока нашего мозга. Ну, первый блок называется «энергетический», он обеспечивает регуляцию активации мозга, тонуса и бодрствования. Второй блок отвечает за получение, переработку и хранение приходящей извне информации. И третий блок — блок программирования, регуляции и контроля сложных форм психической деятельности. Это если совсем краткий экскурс делать. Ой, что-то вы увели меня не в ту степь. Я хотел бы предложить пройти небольшой тест. Пиктограмму. Ничего сложного в ней нет, я просто буду диктовать словосочетания, которые вы должны запомнить. И для того чтобы лучше запомнить, нужно изобразить на бумаге что-то такое, что могло бы помочь в дальнейшем воспроизвести слов, которые я сейчас назову. Качество изображения и время выполнения роли не играют, можете, старший лейтенант, не спешить. Однако нельзя при зарисовке использовать записи в виде букв и цифр. Всё понятно? Саймон качает головой в знак согласия, хотя на самом деле он практически и не слушал инструкцию. Он был погружён в попытки рассмотреть заинтересовавший его бейджик. Психотерапевт усаживает его за стоящий недалеко от стеллажа стол, давая несколько листков и коробку, в которой находится огромный выбор цветных ручек, карандашей, мелков и фломастеров. Столько канцтоваров необходимо для того, чтобы потом по выбранному цвету определить психоэмоциональное состояние пациента, а в случаях проводимой проективной методики, узнать ещё об отношениях, в которых находится пациент со своими родными. Саймон слишком хорошо знает об этом, поэтому определиться с цветом карандаша не составляет труда. Он всегда выбирает только серый цвет, поскольку он привлекает и нравится ему. Как-то психотерапевт объяснил, что серый на рисунке обозначает подавленное состояние и эмоциональную отгороженность. Но даже зная сейчас об этой информации, Саймон не может упустить возможность в раскрашивании простым карандашом. Да, это не самый яркий и заметный цвет, но для него он идеален. В сером уживаются два начала, две стороны жизни, переход от добра к злу и от зла к добру. Идеальный цвет для того, чтобы передать, что в этом мире всегда есть что-то среднее и нет одной правильной стороны, у нас у всех есть хорошие и плохие стороны. Саймон сжимает карандаш в руке и делает первую довольно агрессивную линию, которая тут же отпечатывается на нескольких листах. Психотерапевт бросает на него любопытный взгляд, но никак не комментирует произошедшее. Лейтенант старательно вырисовывает картинки, понимая, что он не художник и вряд ли сможет изобразить Джоконду, но внутреннее рокотание и упёртость всё же не хотят упасть в грязь лицом. На некоторых словосочетаниях он знатно тупит, подолгу сидит над рисунками, просто потому что не знает, что нарисовать на словах «счастье» и «любовь». Слова кажутся какими-то неуютными и вызывают лишь раздражение, их хочется вычеркнуть из списка, но убежать от них не получается. Саймон пыхтит, продолжая рисовать, несколько раз он ломает карандаш, пока не заканчивает с последним изображением, горделиво осматривая получившиеся деяния. Психотерапевт довольно качает головой, предлагая рассказать про нарисованное. — Что вы изобразили для запоминания выражения «тяжёлая работа»? — доктор проводит аккуратно ручкой по почеркушкам. — Ну, я решил изобразить работу в качестве математической формулы, поскольку формулы несут в себе определённую ношу, помогают нам решить то или иное уравнение. Математические формулы выполняют определённую функцию. Функция при таком случае будет тяжёлой работой, — Саймон улыбается, явно довольствуясь своей работой. Но, вспоминая о том, что никто не видит выражение его лица, прекращает это делать, вновь становясь хмурым. Доктор что-то записывает к себе в блокнот, а потом указывает на другой рисунок. — Это «справедливость». Изображена она у меня в качестве мясника и курицы. Мясник отрубает курице голову, тем самым обеспечивая себе ужин, а до этого курица находилась у него на ферме, росла и жила в своё удовольствие. Справедливо, что потом она отдала своё мясо за возможность существовать. «Разлука» — это китайские палочки, которые потянули в разные стороны. Дерево не выдержало давления и разорвалось пополам. И разлука сама по себе словно китайские палочки, поскольку давление исходит не от людей, которые разлучаются, а от каких-то внешних условий, факторов. Было единое целое, единое тело, а образовалось два, разлучаются две соседние части одного и того же тела. Ещё я хотел нарисовать разлуку в качестве сброшенного хвоста у ящерицы. Ну, типа, она сбрасывает свой хвост, разлучая себя со своей частью. Здорово я придумал, верно? Знаю, что я красавчик, можете даже не отвечать на мой вопрос. «Дружба» — это прочный замок из камней, крепость, которая способна выдержать абсолютно любой снаряд, который в неё летит. А ещё дружба для меня представляется в виде длинной железной дороги. Мощным поездом, который не сходит со своего пути, даже если на рельсах будут препятствия в виде людей. Поезд проедет, прям по ним, намотает их кишки на свои мощные колеса. Дружба является крепкой и бесконечной дорогой по неизвестному миру. Над словом «счастье» мне пришлось посидеть довольно долго. Счастье — это паук, который смог поймать муху, которая часами кружила и раздражала своим жужжанием. Разве не счастье, когда муха успокоилась, раздражающий звук исчез, а паук нашёл себе отличный ужин? Мне кажется, что это просто чудесно, все, кроме самого раздражающего объекта, рады и счастливы. «Надежда» — указательный палец, который показывает путь для решения проблемы. Куда покажет палец, туда надо двигаться, там будет что-то хорошее. А хорошее в свою очередь даёт надежду на то, что где-то там нас что-то окружает. «Любовь» на рисунке в виде спички. Свеча и спички любят друг друга, зажигают свет, рождают возможность людям найти выход из тёмного помещения. Момент соприкосновения холодной свечки и разгорячённой спички — акт любви. Когда спичка касается коробка, в котором она живёт, этот интимный момент просто-напросто исчезает. Между спичечным коробком и спичками нет искренности, ласки и интимности, подобная связь насильственна, а такое мне не нравится. А вот эта точка, из которой в разные стороны улетают птицы — «обман». Птицы разлучаются друг с другом, отдаляются, «взрываются» из-за удушающих чувств. Полёт выступает в качестве реакции на обман. Саймон обрывает свой рассказ на словосочетании «весёлая вечеринка», ибо очень сильно устал. Эта методика заставила его попотеть ещё больше, чем палящее солнце, ведь изначально он прослушал всю инструкцию и был не готов заниматься объяснением и расшифровкой своих рисунков. Ему не хочется больше делиться своими мыслями и размышлениями по поводу тех или иных слов. Он показательно отворачивается от рисунка и скашивает взгляд в пол, ожидая дальнейших инструкций по координированию действий. Психотерапевт записывает его последние слова в свой толстый блокнот и глядит на часы — тринадцать ноль-девять. — Спасибо, лейтенант Райли, за ответы. Мне надо будет подумать над вашими рисунками. Кстати, вы никогда не посещали художественную школу? У вас явно талант к творчеству, — психотерапевт устало улыбается. Саймон знает, что именно эти его слова сотканы изо лжи. Не умеет он нихрена рисовать. Доктор вынужден делать вид, что ему не плевать на пациента, ведь именно в этом суть этической стороны — эпматия. Пускай и прикрытая толстым слоем лицемерия. — Рисунки я оставлю себе. На следующую сессию зайдите ко мне через дня три, я бы хотел обсудить с вами интерпретацию. До свидания, берегите себя. — До свидания. Но боюсь, что следующая встреча будет не очень-то скоро. У нас снова организовывается непонятное событие, — Саймон перехватывает из чужих рук жёлтый листочек, на котором психотерапевт начертил время и дату приёма. — Какого-то полковничка к нам высылают аж, чтобы объявить, вероятно, о том, что нас вновь ждёт перемещение в другое местечко. — Как жаль-как жаль. Ну, высшие силы на вашей стороне, будьте бдительны, лейтенант. Не хотелось бы, чтобы наши войска теряли такого прекрасного специалиста. — Рано вы меня хороните, доктор. Встретимся через две недели.