ингибиция

Саймон бросает прощальный кивок психотерапевту, неспешно обмахивающемуся блокнотом и не смотрящему уже как минимум минуту в его сторону, и выныривает наконец-то из комнатушки, складывая в задний карман штанов листок с начирканными кривыми цифрами времени и даты следующего приёма, чтобы та не мозолила глаза и не занимала руки. Встречу с доктором, думается ему, придётся всё же отложить в долгий ящик, а не на две недели, как это было предположено изначально. Ведь если кто-то с вышки послал очередного пустого человечка с погонами повыше им в помощь, то можно с твёрдой уверенностью заявить: это затянется на долгую. Никто из них не вылезет из заполнения отчётов до тех пор, пока эта бумажная бессмысленная волокита не достигнет уровня одноэтажного здания. Почему-то так принято: тратить огромные ресурсы на марание бумаги с расписыванием того, как прошёл день, и затрачивать минимум на выполнение важных и стоящих внимания заданий. Саймону не по душе такой подход, поскольку он считает, что больше приносит пользы, когда носится с оружием на перевес по минному полю, чем просиживает штаны в штабе, исписывая ручку на листах. И ладно бы, если бы они там писали действительно что-то важное и стоящее внимания и то, что на прямую относится к деятельности, которую они выполняют. Но нет же. Руководство с какого-то перепугу просит писать отчёт, расписывая в нём чуть ли не каждую минуту прожившего дня. И нужно бы выказать своё недовольство на этот счёт, но у Саймона никак не предоставляется это возможным. В этой ситуации он послушный пёс, что сидит на цепи и не отгоняет от себя хулиганов-задир, которые только и рады тому, что собачка не сопротивляется, а наоборот, всегда лучезарно виляет хвостом, даже если её колошматят и заставляют бегать среди охотничьих капканов, попадая в них лапами и хвостом. Он просто пешка, которая выполняет данные ей приказы, не осмеливаясь вякнуть и подать голос. И не то, чтобы голос позволяли подавать и при иных обязательствах, просто легче списывать всё на воинскую иерархию, не дающую подвергать сомнению решение вышестоящих. А ведь когда-то Саймон сам, положа руку на сердце, расписался и поклялся, что будет хорошо и добросовестно выполнять обязанности на своей должности, слушая приказы и приводя их в исполнение, не подвергая сомнению правильность поступившего звоночка. На сегодняшний день одним из пунктов в его контракте значится составление отчётности, которую необходимо вести и складывать на стол командирши, чтобы та подшивала эти листы в личное дело каждого и сдавала дальше на проверку уже своему начальству. Такая потребность обусловлена тем, что за последние годы увеличилась смертность служащих, а практика в виде задокументирования позволяет выявить риски и предотвратить суицидальное поведение. Но это немыслимая чушь, которая никак не коррелируется с реальным происхождением дел. Как-то Алехандро, находясь под градусом, выдал предположение, что на деле подобное введено лишь для того, чтобы ещё больше скучивать гайки в кислородной маске и не давать лишней свободы, которая приводит к обнаружению дыр в системе и щепетильных умалчиваемых вопросов. Если что-то не то всплывает среди бумаг, то это замечательный шанс пожурить человека и сделать ему выговор, осудить, тыкнуть, намекнуть ему на то, что он не слишком патриотичен и вообще считает свою родину врагом. Да и сам он предатель и осквернитель, подрывник авторитета государства. Никого на самом деле не волнуют причины, по которым новобранец снёс себе пол башки. Никто не задаёт вопрос о том, почему вернувшийся после боевых действий военнослужащий убил свою семью, а затем сиганул в окно. Все чихать хотели на то, что психика не выдержала увиденные смерти людей: своих товарищей, врагов, мирных жителей и давление от осознания, насколько эта жизнь несправедлива и жестока. Эти отчётности просто пылятся в шкафу годами. Никто не видит их, никто не читает, но зато так настойчиво собирает коллекцию, деля её на стопки «живые» и «мёртвые» так, словно это всё не имеет никакого значения. Словно они все — пушечное мясо. Обезличенные и лишённые своей личности пустые оболочки, которым уготована лишь смерть не в родной даже земле, а где-то там, за её пределами. Никто не будет их оплакивать. Никто не будет собирать в их честь вечера воспоминаний и опрокидывать пару стопочек за упокой, проливая несколько некрупных слёз и травя шутки, чтобы припомнить о былых временах с улыбкой на устах. Всем насрать. Всем всегда было и будет насрать. И нужно привыкать жить с этими мыслями, не забывая об этом ни на секунду. Гоуст схавает. Гоуст привыкнет. Гоуст примет эти правила, потому что иначе нельзя. Потому что иначе тебя загрызут и растопчут, сокрушат и сотрут в порошок, не заметя и не обратив внимания на хруст твоих костей и слома личности. Гоуст смирится. Уже смирился. И существует бок о бок с такой парадигмой который год подряд. Нужно заполнить тысячу и одну бумагу? Заполнит. Нужно расписать свой день по минутам? Распишет его по секундам. Нужно пройти психологический тест и показать статистическую «норму»? Сделает в лучшем виде. Нужно сдать тест на наркотики и не спалиться? Найдёт, с кем можно договориться насчёт сдачи «чистой» мочи, подкупит медсестричку и провернёт незаконную деятельность с результатами крови. Сделает всё, чтобы не вызвать ненужных подозрений и не облапошиться лишний раз, получив нагоняй по шапке или выговор, с последующем разбирательством и разрывом контракта. Если жизнь диктует подобные правила, то лучше без колебаний, покладисто двигаться по её течению. А то в ином случае снесёт, задавит тяжестью волны и похоронит на дне. Хлопнув себя по ноге и отряхнув со штанины прилипшую грязь, Саймон припоминает слова Прайса насчёт того, что подобные идиотские нововведения в виде вечных протоколов — хрень собачья, которая не стоит и секунды, потраченной на неё. Лейтенант приподнимает уголки рта, поддаваясь воспоминаниям, в которых капитан во время того, когда вся эта система медленно начинала вводиться в обиход, прожигал сигаретой каждый лист, показывая своё отношение и то, что он думает обо всём этом. И, наверное, не будь сейчас под боком Деннис, которая лихорадочно за всем этим следит, то все бы просто-напросто продолжали забивать на эту бессмыслицу и жить себе преспокойно, поддерживая идею Прайса с оставлением дырки от сигареты вместо нудного описания дня, которое никому не всралось. Но Энд была бы не собой, если бы не приставала к каждому, вытряхивая заветные листочки, проверяя их на наличие деформации и относя вечером к Лоуст. А та, судя по тому, с каким нежеланием принимает их, явно сожалеет о том, что назначила на это дело радистку. Ведь кто же знал, что девушка настолько сильно воодушевится и проникнется затеей, что начнёт её возводить в культ и ставить во главу угла. И это несмотря на то, что у неё есть и свои заботы как радиста, связанные с налаживанием связи и реконструированием совместно с Кёнигом места для оборудования, за которое они трясутся сильнее, чем за сохранность собственных жизней. Прайс даже как-то в шутку окрестил их парой, которая при пожаре будет спасать не других людей, а военную аппаратуру и снаряжение. Саймон охотно верит в то, что если женщине что-то нужно, то она всегда добьётся этого любой ценой. Даже если это «что-то» — макулатура, которая отлично бы сгодилась больше для костра, чем для лежания в ящичках. И первое хотя бы согреет в трудную минуту. Можно лишь позавидовать тому, с какой амбициозностью и ответственностью девушка подходит к поручению командирши, затрачивая на это своё время, ресурсы и временами нервные клетки. Газ без боя не отдаёт ей свои отчёты, рыча о том, что имеет право на неприкосновенность частной жизни и что Америке не обязательно знать точное время того, когда один из её детей посрал и встал с утра. Кайл бы точно не вышел переговорщиком, хотя он и стремится медленными шагами в эту степь. Говорит, что как только закончатся дела в Ираке, сразу же подаст документы в аризонский университет, чтобы подтянуть имеющиеся у него коммуникационные навыки. Иронично, что он так ни разу ещё не отстоял своё право в битве с отчётом. Грустно за него, хотя и бесспорно весело наблюдать за тем, как Энд, не применяя никакой магии и особых усилий, отнимает у Газа бумажки, невинно хлопая глазками и оставляя сержанта стоять на месте деревянным солдатиком с разинутым ртом. Среди Ирака Деннис выглядит чудной со своими цветущими розово-детскими добротой и наивностью, которые она пытается сохранить и пронести через войну, смерти, трупы и разрушения. Порой её излишняя оптимистичность выводит и раздражает, кажется не к месту и ощущается с толикой издёвки. Хотя она, конечно же, делает это от чистого сердца, не вкрапляя злых умыслов и не пытаясь получить выгоду. Она искренна в своих намерениях, действиях, словах и поступках. И ведь людям чаще всего именно этого и не хватает. Когда вокруг одни развалины и обломки, кровь и боль, человеческое отношение воспринимается редкостью и даром. Именно безунывность приходит в самое нужное время, оказывая необходимую моральную поддержку. Никто не признается об этом вслух, но многие благодарны Энд за это. Её самонадеянность и слова о том, что рано или поздно всё будет хорошо, внушают веру и надежду. Людям нужно за что-то хвататься, цепляться и верить, держаться, как за спасательный круг, ведь это помогает не сойти с ума. Но, глядя на Деннис, хочется спросить, видит ли она реальную картину мира, находясь за непробиваемой стеной оптимизма и странного восприятия пацифизма. Она ловко игнорирует плохое, уверенно уделяя внимание только «белому», считая, что это единственно верный подход. Но мир не делится на условные «чёрное» и «белое». Ему по своей сути чихать на такие распределения. Он существует и будет продолжать существовать независимо от того, что там люди решают на его счёт и разделяют ли они его на диаметрально противоположные полюса или нет. Безусловно, Энд заряжает, твердит и вбивает другим «правильные» мотивы, мысли и вещи. Люди за ней идут, люди ей верят, доверяют, вскрывают перед ней свои израненные души, точно зная о том, что им не причинят повторного вреда и не воспользуются их слабостью, обернув её против них же. Но за слепой борьбой за счастье других людей Деннис не видит главного. Счастье без горя не существует. Невозможно изведать счастья, если не знаешь цену, которую нужно заплатить за его достижение. Если не знаешь, какова на вкус скорбь. И невозможно вечно закрывать глаза на гибель, находясь в самом центре смерти, создавая её собственными руками. Пацифисты не идут в ряды военнослужащих, ведь это не подходит под «белый» и «чистый» мир. Они всегда выступают за жизнь без насилия и кровопролития. За мир, где не существует войны, террора и мучений. Они против теории справедливой войны. Они убеждены, что война никогда не может быть использована для защиты невинных, для защиты суверенитета и поддержания справедливого международного порядка. Отец Джордж Бенедикт Забелка говорил, что теория справедливой войны — это «то, чему Христос никогда не учил и на что Он никогда не намекал». Забавно, что до этого он был тем, кто благословил пилотов, которые сбросили бомбу на Нагасаки, а потом раскаялся и стал пацифистом, выступающим против того, чтобы люди решали проблемы, уничтожая друг друга. Забелка говорил: «Можно было бы ожидать, что я, католический священник, обличу атомную бомбардировку монахинь. Можно было бы ожидать, что я скажу: самая минимальная католическая нравственность запрещает бомбардировку католических детей. Но я этого не сделал. Я, подобно католическому пилоту бомбардировщика, «Великого Художника», был наследником христианства, которое в течение семнадцати столетий мстило, убивало, пытало, искало власти и совершало насилие во имя Господа нашего». Занятно наблюдать за тем, как вдалбливают моральные устои те, кто сам был так слеп и грешен, кто вёл и был за смерть невинных людей. Не зря говорят, что к морали призывают настойчивее те, кто сам её лишён. Но ведь людям свойственны эти пороки, им свойственно ошибаться и менять свои взгляды, ведь так? И кто мы такие, чтобы обвинять кого-то в чём-то. Но прав был Обама, когда в своей речи о принятии Нобелевской премии мира подвергал сомнению ненасильственное движение, намекая на то, что оно не смогло бы остановить армии Гитлера и что переговоры не могут убедить лидеров Аль-Каиды сложить своё оружие. Идя в армию и ставя свою подпись в контакте, Энд буквально подтвердила, что готова уничтожать себе подобных. Она говорит, что борется с врагами, с теми, кто покушается на мирное небо над головой. Говорит, что её долг — защита невинных, немощных и беспомощных. Её долг — избавление мира от «чужих». Но ведь не важно, с какой стороны находятся те, кто кажется по её идеологии «чужим». «Чужие» могут быть и среди «своих». И порой «свои» творят мракобесие похлеще, которое выходит за рамки человечности. Но все они всё ещё являются людьми со своими мыслями, чувствами, эмоциями и правом на существование. Энд не лучше и миролюбие всех остальных, в чьих руках покоится оружие. Ей нравятся мысли о том, что она приносит в этот мир лишь хорошее. Даже если это «хорошее» тянет за собой вереницу смертей. Гоусту не понять Деннис. У Гоуста всё проще и честнее: убийство — это всегда убийство, и неважно, какие мотивы за этим стоят: добрые или злые. Убивая, ты вряд ли сеешь добро и мысли о том, что всё будет хорошо. Нет, так не будет. Смерть — это всегда траур, это всегда значит, что кто-то будет страдать и лишаться чего-то важного. Кёниг как-то предложил купить радистке футболку с надписью «полюби быть миротворцем на войне и вселенная будет добра». И, наверное, эта идея не кажется уж настолько абсурдной. Саймон засовывает руку в карман и вытаскивает обратно жёлтый листочек. Он минуту проводит взглядом по немного расплывшимся цифрам, а затем безжалостно комкает бумагу, выбрасывая в стоящую рядом урну. Раз встречу с психотерапевтом придётся отложить, то и листочек с напоминанием о следующем приёме теперь ему вовсе не нужен. Переходя на быстрый шаг, лейтенант рассчитывает побыстрее покинуть и кабинет, из которого куда-то успела улизнуть медсестра. Однако его стремление сбежать из «психологического ада» обрывается неудачей. Он резко тормозит, оборачиваясь на знакомый, проскальзывающий на долю секунды звук из начальной заставки его любимого телесериала, о котором уже давно ничего не слышал. Листая как-то в детстве от скуки телеканал NBC, он и Томми наткнулись на телесериал «Военно-юридическая служба». Младший не особо проникся историей бывшего пилота коммандера Хармона Рэбби и морского пехотинца майора Сары МакКензи, но зато Саймон по полной погрузился в дела военных юристов. Он не пропускал ни одной серии, старательно следя за их выходом. Временами он даже никого не подпускал к телевизору и вообще в зал, если знал, что в эту секунду пойдёт его любимая заставка телесериала. А когда по NBC прекратили показывать «ВЮС», то он бегал к соседскому мальчишке, у которого по ТВ показывали телеканал CBS, по которому продолжили трансляцию после того, как телесериал сняли с показа из-за низких рейтингов. Саймону настолько сильно запали в душу приключения, расследования преступлений и в целом деятельность главных героев, что он подумывал пойти на юриста. Но у судьбы были иные планы насчёт Саймона Райли. Второй врач, обозначенный как-то на брифинге МакТавишем кодовым именем «прилипала» из-за того, что тот буквально прилипает ко всем со своими идиотскими вопросами насчёт того, как будет выглядеть внутри лёгкий танк «MPF», проект над которым только начали вырабатывать и который хотят выпустить в две тысячи пятнадцатом году, уткнулся левым ухом в радио, прислушиваясь временами к прерывающемуся из-за помех прогнозу погоды. Басистый голос нудно оповещает на ломанном английском о том, что температура с завтрашнего дня поднимется до плюс тридцати семи и продержится в такой отметке до конца следующей недели. Сглатывая тяжёлую слюну, Саймон представляет, какой пиздец его ожидает в последующие дни. Если он уже при плюс тридцати тает и распадается на водный раствор солей и органических веществ, то при плюс тридцати семи его можно будет использовать в качестве водоёма для утоления жажды. Лейтенант нервно чешет себя по открытому участку загривка, расплющивая большим, указательным и средним пальцами холодные капли пота и вдавливая их в кожу, а затем переводит мимолётный взгляд с врача и радио на рабочий стол медработницы, который выделяется своей ослепительной чистотой среди прочего хлама, который ещё не успели разобрать и вытащить из покрытых песком и пылью коробок. На столе располагается деревянная круглая фоторамка с изображением мальчика и молодой девушки. Мальчик на фото, вероятнее всего брат или племянник, потому что девушке с фотографии не больше двадцати четырёх лет, и вряд ли бы она родила в тринадцать. Хотя кто её знает. Рядом сброшены несколько стопок с листами, которые исписаны заметками, непонятными иероглифами и таблицами, начерченными от руки без линейки, и небольшая красная дамская сумочка, напоминающая о том, что в этом странном месте водятся ещё женщины помимо Деннис. Забавно, что Лоуст он с трудом вписывает в это понятие. Уж слишком сильно она срослась с тяжёлой ролью командира, который вынужден тащить всё на своих плечах. А ведь плечи у Лиз довольно слабые. Саймон видел однажды, как они тряслись от отдачи, прилетевшей от автомата. И как она только не вывихнула себе отдел верхней конечности во время сдачи ежегодного норматива по стрельбе? Лейтенант трясёт головой, отбрасывая эти мысли. Не в его компетенцию входит забота о командирше, ведь если она умудрилась забраться так высоко, то нет смысла переживать о ней. Падать с высоты больно, но она сто процентов подложила себе подушки безопасности, ведь это Лиз Лоуст — до чёртиков практичная, умная и расчётливая, — и по-другому быть просто не может. Саймон хмурится, осматривая всё ещё висящее пятно, которое он так щедро подарил стене. Теперь ему придётся выделить часик или два для вытирания этого безобразия. И кто только тянет его вечно за ниточки по вызову агрессии ко всему, что движется и не движется? Наверное, сказываются годы задавливания в себе вспышек такого поведения, ведь мало кому захочется лицезреть его истерики, столкнувшись с этим лицом к лицу. Лучше уж он заглушит всё в себе, а потом не выдержит и выльет на первый попавшийся предмет. И хотя это всё довольно хреново, но иначе он не может. Временами этим «предметом» становятся люди, мелькающие перед глазами или в прицеле винтовки, но всё же чаще всего вспышки переходят на него самого. Дубасить себя и закидываться наркотой — так привычно и легко. Как же повезло, что синяки можно списать на неудачные приземления во время резкой перестрелки. Саймон хмыкает себе, отбивая указательным и большим пальцами очки на вверх, открывая миру свои помутневшие ореховые глаза. Ткань на головном уборе, по которой прокатились очки, трещит, словно расходясь в каких-то местах по строчкам, но лейтенант пропускает этот хруст мимо себя и бредёт дальше по резиденции, осматривая всё вокруг себя. Макар-эль-Тартар оказался просто нереально огромным. Саймон никогда не видел в своей жизни настолько просторные коридоры, комнаты и потолки, к которым прикоснуться можно только, если поставить башенный кран. Два башенных крана. И это при его-то росте! Живя в казарме практически треть своей жизни, можно подумать, что все зданиях, встречающиеся на пути, слишком большие. В них слишком много пустого пространства, в котором страшно потеряться и заблудиться, но это всё из-за того, что он привык жить иначе. Привык к теснению и наличию двадцати мужиков в комнате, если не больше. Армия вынуждает пройти срочную адаптацию к соседям, о которых не просишь. Она вынуждает привыкнуть к тому, что нужно жить и делить крышу над головой с другими, выслушивая их неугомонные потрясения и потребности в разделении событий на всех, потому что так проще. Так кажется, что ты не сходишь с ума от захлестнувших тебя чувств, а когда видишь, что товарищи понимающе кивают на твои рассказы — становится легче, словно сбросил тяжёлый груз с плеч. Порой это, безусловно, выбешивает, но если кто-нибудь спросит сейчас старшего лейтенанта о том, а хочет ли он разыграть новую колоду карт и изменить свою судьбу, перебравшись в подобные огромные дворцы, где нет посторонних людей и вокруг одна тишина, то он отрицательно покачает головой, сказав «нет». Иногда он устаёт от жужжания других, от их неуместных шуток и тупости, но он никогда бы не променял это всё на липкое счастье, построенное на костях и крови невинных, падших при строительстве этой громады, в которой сейчас он вынужден просиживать штаны и бегать от одного тупорылого теста к другому. И пускай он сдохнет от передозировки, чем переступит через свои принципы. Лейтенант прислоняется лбом к холодной колонне, пытаясь унять жар. Пот продолжает литься с него ручьём, впитываясь в балаклаву, из-за чего та становится всё мокрее и мокрее. И можно было бы списать подобные шалости организма на принятый порошок, но судя по времени, нещадно скользящему и уплывающему по циферблату, эффект должен был уже давно сгинуть из его тела. Саймон с боку приподнимает немного ткань, залазя под неё и проводя по щеке большим пальцем левой руки, вдавливая ноготь в кожу и пытаясь этим жестом вызвать болезненное, но отрезвляющее воздействие. Удивительно, как смерть не забрала его ещё к себе? Он столько раз был на волоске и столько же раз оказывался способным изловчиться и избежать царства мёртвых. Удача прилипшим банным листом щеголяет около него, не желая упускать из своих лапок. Как странно только, что она не была с ним в тот момент, когда он был в реальной тёмной яме, из которой единственным выходом были верёвка, мыло да шаткая табуреточка — такой себе набор для коротания вечерочка, но когда больше ничего не остаётся, то и такие друзья кажутся настоящими. Щека под пальцем скулит, умоляя прекратить оказываемое на неё давление, Саймон опускает руку, пришвартовывая её к своему боку. Он делает глубокий вдох, а затем точно такой же выдох, позволяя лёгким вытолкнуть всё, что в них есть. Когда вся эта тема с войнушкой окончится, он обязательно себе устроить месячное купание в солевых ваннах, если его, конечно, не прирежут и не пристрелят раньше, чем он сам решится на подобные шаги по отношению к себе. Сейчас он бы всё отдал за лежание в тёплой кровати с девкой рядом, но позволить себе этого он не может, хотя и знает, что стоит ему только улыбнуться, как любая ирачка, шныряющая тут и там, прыгнет к нему в койку. Лейтенант отлипает от колонны, задевает правой рукой штанину, нашаривая в ней небольшой пакетик, в котором осталось примерно на организацию двух или трёх дорожек. Хреново. Если он не найдёт то, чем можно будет заменить полусинтетическую дрянь на основе мака на что-то более-менее подходящее, то он просто распластается по полу, свернувших в калачик от ломки. Можно, конечно, размолоть препараты, которые дают врачи, но этим вряд ли можно будет утолить неминуемую жажду в бурлящих ощущениях. — Эм… Лейтенант? — сержант Сандерсон вылетает из соседней колоны, которую Саймон умудрился упустить. И почему он думал, что колонн всего девять? Саймон переводит взгляд с орнамента и скользит по лицу Гари, который явно не ожидал сейчас наткнуться на кого-то ещё в обеденное время. Наверное, сержанту пришлось вновь выслушивать Лоуст, потому что выглядит он обеспокоенно и даже как-то потерянно: его глаза рассеянно бегают, оценивая ситуацию и проверяя, чтобы никого кроме них двоих в коридоре не было, за пару секунд он успел раз десять облизать свои губы и как минимум три раза содрать с них заусенцы. Лиз никогда не позволяла себе выставлять на показ свои слабые стороны, вселяя остальным уверенность в том, что она справляется со всем, что на неё навалилось. Саймон прекрасно понимает о том, что это не так. В курсе, что вся эта летающая пыль, исходящая от командирши, не более, чем попытки переубедить саму себя в том, что она железная и сильна. Саймон по себе знает, что управление подчинёнными в бою — дело крайне сложное. В своё время Карл фон Клаузевиц писал: «Никакая другая человеческая деятельность не соприкасается со случаем так всесторонне и так часто, как война. Наряду со случаем в войне большую роль играет неведомое, риск, вместе с ним и счастье». Он отмечал, что влияние опасности на командира влияет на него не только тем, что непосредственно угрожает ему лично, но и тем, что все вверенные ему люди находятся под этой опасностью. Лоуст выбрала каверзный путь, требующий от неё все её силы. И неудивительно, что временами эта ноша давит и ломает что-то внутри неё. Не каждый бы смог продержаться так долго на подобной должности. Но она и Прайс удивительным образом продолжают сидеть в седле, удерживаясь в нём во время особо крутых поворотах. Не нужно иметь семь пядей во лбу, чтобы не догадаться о том, что Роуч помогает ей справиться со всем этим. Саймон не осуждает, понимая, что подобные связи помогают держаться на плаву, хотя временами он, конечно же, клацает на это зубами, вспоминая о том, что перед ним в первую очередь стоит командир, а лишь затем девушка, скрывающаяся за этим званием. Авторитет Лиз выбила благодаря своим личным качествам, которые подтверждались во время выполнения боевых заданий, а не только во время чесания языка. Саймон мог бы даже устроить с ней соревнования по степени упёртости и справедливости по отношению к происходящему на поле. Но лейтенант не был бы сам собой, если бы временами не задавливал её своими нравоучениями и опытом, имеющимся у него. В такие моменты командирша выглядит со стороны сжавшейся маленькой девочкой, которую отчитали за то, что её поймали за поеданием сладкого перед употреблением супа. Лоуст периодически не вписывается в окружающую её обстановку. Она, безусловно, держится за счёт своих амбиций и желания повысить своё звание, но порой так хочется спросить её о том, какого лешего она забыла среди этой гавани смерти? Хотя все они бегут от чего-то сюда. Наверное, и Лиз, и Деннис пытаются спрятаться от повседневности в армейские одеяния, которые так несвойственно смотрятся на женщинах. — Гоуст! — Гари кладёт свою горячую ладонь на широкое плечо, слегка проводя рукой по ткани синей футболки, ощущая кожей холодный просочившийся на неё пот. — Ёу, чувак, да тебя словно в речку Тигр окунули, можно столько вёдер насобирать, что хватит на полив большей части засушенных мест. Ты в порядке? — Да-да, всё в норме, — Саймон моргает несколько раз и скидывает руку друга с плеча. Своей же левой он начинает обмахиваться, создавая мизерный поток ветра. Откуда в его теле такие нереальные способности к воспроизведению такого большого количества испарины? — Жарковато тут. — Да не, даже прохладненько стало. Я пока с Лиз болтал вон в том помещении, — Сандерсон кивает головой в сторону небольшой двери. Он переминается с ноги на ногу и выполняет небольшое круговое движение плечевым суставом левой руки, пытаясь снять покалывающие мурашки. — Замёрз. Хотя солнце и долбит, но почему-то сюда оно отказывается светить. — Слушай, Роуч, у тебя остались ещё капли для глаз, которые дала нам Сирена? — лейтенант поднимает свою футболку за край и начинает интенсивно отмахиваться ею. Свободной же он прикасается к балаклаве, ощущая кончиками пальцев влагу. Да из него реально льёт как из ведра! Что же за хрень происходит. — Чёрт. — Она же тебе недавно целый бутылёк отдавала. Ты этими каплями питаешься, что ли? — сержант строго сводит брови, из-за чего на его переносице сразу же появляется линия, напоминающая о том, что он уже давно не мальчик, а взрослый мужик, который сюсюкается сейчас с Саймоном, как с новорожденным. — Ха-ха, смешно, Гари, — Саймон подходит ближе, встречаясь своими ореховыми глазами с тёмно-карими глазами сержанта. Они оба молча стоят секунду до тех пор, пока лейтенант не делает шаг назад, вспоминая про свои зрачки. Он тут же напяливает очки, прячась за ними, словно они спасательный круг. — Глаза сушатся от вида песочка тут и там. Если у тебя больше нет, то я пошлю кого-нибудь в ближайшую аптеку или дотопаю до Деннис. Делов-то. — Держи, — Гари отрывает липучку на подсумке, доставая из него пластиковую бутылочку с каплями, и протягивает её Саймону. Однако не отпускает, когда разгорячённые пальцы лейтенанта прикасаются в попытке забрать её себе. — Сходи к врачу, ты выглядишь не очень здорово. Нервный весь какой-то и слишком напряжённый. — Роуч, я всегда напряжённый, — Саймон пыхтит, понимая, что жидкую лекарственную форму без боя ему не отдадут. Лейтенант тупит взгляд вниз на чужие берцы, рассматривая грязь на них. Во рту встаёт неприятный комок из рвоты, хочется выблевать всё то, что было съедено за завтраком. Вот только как же жаль, что в желудке нет ни крошки, ведь с утра он был занять иным делом и не было сил для потребления пищи. — Ну и нервный иногда, да. — Сейчас ты пиздецки напряжённый, я не шучу. Гари сжаливается, вручая другу заветные капли. Он не особо желает наблюдать за тем, как лейтенант отчаянно впивается пальцами в его кожу. Наверное, сейчас это медицинское средство приравнивается к воде, которая спасительно плещется по иссохшему горлу во время длительного пребывания без неё. Саймон тут же откручивает крышечку, опрокидывает очки и голову назад, заливая по три капли в каждый глаз. Песок в углах шипит, недовольно принимая влагу. Саймон морщится, резко наклоняя голову вперёд и выплёвывая довольное «наконец-то». Очки неприятно лязгают, скатываясь вновь вниз, им явно не нравится постоянное баловство. — Ты аккуратнее давай. Фига ты в себя вливаешь. На этикетке и в инструкции пишут, что нужно по одной капле в глаз, а ты целых три залил. У тебя сетчатка химический ожог не подцепит? — Ой, да ну тебя с твоими нравоучениями, — лейтенант утирает пальцами пролитые капельки, вдавливая их в ткань, а затем убирает бутылёк в карман, где лежит пакетик. Как только он разберётся с тем, что нужно Лиз, засядет где-нибудь среди нераспакованных коробочек с военными побрякушками и сделает себе небольшую дорожку. — Чтобы я без вас делал, сержант Сандерсон. — Мучался бы ты, дружок, от сухости глаз. — Спасибо за капельки. Не надо хотя бы Деннис беспокоить с таким пустяком. Я мельком слышал о том, что у неё и без этого какие-то там траблы с Кёнигом возникли. Опять не поделили свои игрушки? — Не за что, я своих в беде не бросаю. Но к врачу всё равно загляни, не стоит с этой хренью нерво... Нерви... Тьфу ты блин, — Роуч делает вид, что плюёт на пол и хмурит лоб. — С нервами и глазами не стоит затягивать. Док говорит, что очень важно поддерживать здоровье со всех сторон. А насчёт тех двоих... Ну, зная Кёнига, Деннис ещё легко отделалась. Рýка вон вообще чуть не отскребали от стены в прошлый раз, когда он накосячил, пролив кофе на винтик. Ты понимаешь, на винтик, блин, один! Деннис натворила делов помасштабнее, но всё ещё осталась жива, а это ого-го какое достижение, особенно, учитывая её невезучесть и вечное спотыкание на месте. Ну а Кёниг уж слишком печётся насчёт своих технических побрякушек, что временами готов шкуру с человека содрать. Хотя Деннис порой точно такая же. Сама чуть ли рычать не начинает, если дышишь в сторону монитора. — Ну Кёнигу простительно. Без него мы бы вообще все оставались без должной связи. — Это уж точно. Спасибо ему и веку технологий за облегчение нашей жизни. Расплываясь в мягкой улыбке, Гари принимает более расслабленную позу. Он оглядывается по сторонам, а затем прижимается спиной к колонне, осматривая своего лейтенанта с ног до головы. Что-то внутри подсказывает, что с Гоустом что-то не так, но если сейчас завести эту шарманку, то она ничего не даст. Она просто заглохнет ещё в самом начале, оставив лишь повисшее напряжение между ними. Гари знает: дружба, образовавшаяся во время военных событий, скрепляет лучше любых уз и создаёт самый крепкий союз в жизни. Когда над вашими головами свистят тут и там пули — доверяешь свою жизнь не только себе, но и товарищам, что прикрывают спину, потому что знаешь, что они не подведут. Потому что знаешь, что они рядом, чтобы не происходило и не случалось. Конечно, никто не даёт гарантии в том, что прикрытая спина влечёт за собой победу, но сама суть того, что ты не один, вселяет надежду и спокойствие. Когда переживаешь подобное, кажется, словно ты всю жизнь знал этих парней, ходящих в форме, а потом и вовсе вдруг начинаешь понимать, что эти ребятки — твоя семья. Сержанту по душе приходится компания лейтенанта, хотя порой резкие вспышки по смене настроения настораживают, но врач объяснил, что подобное поведение является лишь побочным эффектом войны. Гари не уверен в том, что Саймон когда-либо позволит себе раскрыться и рассказать о том, что его беспокоит. И от этого частично обидно. Хотя со временем легко смиряешься и принимаешь этот факт. Ведь они же не девчонки, которые будут собираться вечером в комнатке и обсуждать свои проблемы. Они взрослые мужики, которые, как и все люди их пола и возраста, сделают вид, что ничего не происходит. Они просто закроют глаза и продолжат жить дальше, не обращая внимания на периодические покалывания в районе груди. — Да я уже был у него и у докторишки, что впарил мне новый тест, — Саймон чешет через балаклаву нос, смахивая щекотливое ощущение от остатков пылинок порошка. — Слушай, а ты сам чего так потеряно выглядишь? Снова что-то со своей пассией не поделил? — Пассией? — сержант рассеянно хлопает глазами, понимая, что его успели спалить с командиршей. Он делает удивленное выражение лица, словно не понимая, о ком говорит лейтенант. — Ой, Роуч, не превращайся в Лоуст, бросающую пыль в глаза всем подряд. Я же знаю о том, что вы лобзаетесь с ней в дёсна, — Саймон проводит языком по нёбу, а затем пошло толкается им в щёку. — Когда ты успел… — Понять? — договаривает за друга Саймон, улыбаясь правым краем рта. Гари наблюдает за тем, как ткань на лице лейтенанта податливо вычерчивает очертания улыбки, и положительно кивает, продолжая теряться в догадках о том, как и когда он и Лиз успели спалиться. — Гари-Гари, от моих глаз ничего не ускользает, хотя тут большую роль сыграли уши. — Саймон слишком радостно щёлкает друга по плечу, а затем начинает медленно потягиваться, выставляя руки вперёд. — Двери во время совокупления закрывать надо, чтобы была хоть какая-то шумоизоляция. Думал, что проблююсь от услышанного растянутого «Га-ри», вылетающего изо рта командирши. — Мы не… — Да-да, не трахались, а оказывали помощь друг другу в снятии напряжения. Я понял, — лейтенант осматривает покрасневшее лицо сержанта. Взрослый человек, а так краснеет от того, что его спалили. Ну что за детский сад. Саймон выпрямляется, поправляя футболку за воротник и начиная вновь слегка обмахиваться ладонью, пытаясь повторить неудачную попытку с охлаждением вновь. — Так чё сейчас случилось у вас? Грустный ты какой-то. — Знаешь же, что у неё в кабинете картина висит. Боже, и где только её откопали? Но не суть. Я умудрился заехать Деве Марии по лицу, чем разозлил Лиз. Она же любит все эти штуки, — Роуч виновато потирает шею и опускает глаза. Саймон напрягает мозг, вспоминая о том, как выглядит кабинет Лоуст. Перед ним всплывает цветастое полотно, которое нелепо висит на стене в полном одиночестве. Да, наверное, именно это изображение и является картиной, о которой сейчас говорит Гари. — «Благовещение» Данте Габриэля Россетти. Редко встретишь картину в таком формате, хотя и немудрено. Оригинал же висит в галерее «Tate Britain» в Лондоне. А это чудо лишь очередная фальсификация, которая стоила наверняка дороже оригинальной версии. Не самая лучшая работа Данте. Вот «Портрет Шарлотты Полидори» или «Благовещение Пресвятой Богородицы» впечатляют, вечность бы на них смотрел. У Саддама явно что-то не то со вкусом. — Ого, а ты много чего знаешь о картинах, — Саймон прикладывает все усилия для того, чтобы быть заинтересованным, но всё же излишне равнодушно пожимает плечами. Его вся эта муть мало как волнует. В искусстве он полный ноль. Картины, безусловно, рассматривать интересно, но вот чтобы так сильно углубляться в них... Нет. Нет у него времени на всё это ребячество. Пускай подобным занимаются светлые головы, которым поднимать творчество с колен. — Похвально, что ты так эрудирован. — Кто? Я? — Роуч прокашливается, очищая горло от внезапного комка похвалы. — Не-не, я ни черта не понимаю в этом всём. Ознакомлен лишь с парочкой картин некоторых художников. Лиз дала небольшую стопочку книжечек, чтобы не было скучно от ожидания, ну и для коротания времени. Читал о том, как создавались картины, что легло в основу сюжета, какие люди изображены на том полотне или этом. Но вот, если кто-то спросит меня, а правильно ли расположены линии на рисунке или тени, гармоничны ли цвета, то я сразу впаду в ступор. Обычный обыватель, который пытается казаться чуть образованнее других. Об искусстве, вере, религии и тайных замыслах поговорят высшие слои населения, а мне надо держать планку деградации. — Роуч заливается смехом, утирая проступившие от этого слёзы. — Ох, висящая у Лиз картинка точно подделка, причём, не самая лучшая. Полотно довольно неприятное и шершавое, краска приклеена намертво, хотя со временем в подобных картинах она должна осыпаться хоть чуть-чуть. Как по мне — просто бесполезная трата денег, но, не мне судить богачей, может, в этом что-то да есть. Саймон присвистывает, удивляясь познаниям друга. Кто бы мог подумать, что рядом с ним всё это время скрывался такой потенциал! Гари замолкает, мысленно представляя, как пальцы проходят по одеянию ангела с картины. Ему вдруг резко захотелось вновь ощутить тепло от полотна и прочувствовать всю работу мастера-подделывателя, может, даже сделать это вместе с Лиз. Ему очень нравится, когда она, рассказывая о чём-нибудь, переходит с английского на арабский или немецкий, забавно трёт уши, пытаясь унять прилившую к ним кровь. Но особенно ему нравится, когда во время повествования её миндальные глаза начинают блестеть, отражая всю её погружённость и отдачу любимому делу. Наблюдать за ней в эти моменты — роскошь, которая доступна лишь ему одному. И он очень ценит и бережёт всё это, с трепетом ожидая, когда судьба способствует оставлению их наедине друг с другом. Лиз — единственная женщина, которая смогла увлечь его и показать ему, что такое настоящая и искренняя любовь. Она такая воздушная, умная, властная, трудолюбивая, ответственная, смешная, она такая невероятная и чудесная! Смотря на неё, Гари хочется продолжать бороться и жить дальше, хочется думать о том, что завтра всё же может наступитепло на помогает ему забыть о том, что существует смерть за пределами её улыбки. Лиз даёт то, что не давала ему даже собственная мать — ощущение безопасности и дома. Но когда она берёт в руки винтовку, её глаза мутнеют, лицо ожесточается, напоминая о её возрасте. Наверное, если бы они смогли встретиться при других обстоятельствах, всё могло бы сложиться немного счастливее. Гари знает, что довольно опасно выстраивать привязанности, особенно, когда смерть каждый день шепчет на ухо о приближающейся кончине, но сердцу не прикажешь. Роуч поправляет свой бронежилет, возвращаясь из мира грёз и вспоминая о поручении Лиз. Он дружески улыбается Саймону, всматриваясь в его неестественно суженные зрачки. Наверное, свет решил с ними поиграть. Саймон ёжится, понимая, что его вновь пристально рассматривают. Он ощущает себя голым, и от этого чувства невозможно укрыться. Может, все вокруг видят его насквозь, но тактично молчат об этом, боясь спугнуть? Он пятится, делая ещё один шаг назад, отчерчивая линию и ограждая себя от Гари, закрывая от него сердце. Как же ему не хочется путаться во всех этих человеческих связях и делать ими больно. Он слишком хорошо знает о том, что сержанту тяжело смиряться с тем, что от него вот так по-свински отворачиваются, понижая его важность как друга. Ну лучше уж так, чем отягощать его ещё и своими проблемами. — Лиз хотела поговорить с тобой о результатах медосмотра, — Роуч отлипает от колоны, расправляя плечи и поправляя пояс на штанах. Мышцы неприятно гудят, не стоило ему так сильно напрягаться сегодня в зале, в следующий раз он попросит МакТавиша снизить вес блинов на штанге. Уж слишком этот непоседа и активист загорелся идеей о том, чтобы вырастить из них бодибилдеров. — Точно, — лейтенант делает вид, что ударяет себя по лбу, а затем утыкается лицом в свои руки. Как же он устал от всей этой бесполезной беготни. И когда же его мучения уже прекратятся? Это просто одна растянувшаяся пытка или шутка от судьбы. Он выдыхает через нос, передавая через это действие всё своё раздражение. Его плечи заходятся трясучкой, ему приходится быстро напрячь тело, чтобы сержант не заметил этих колебаний. Саймон убирает руки, опуская их вниз, смиряясь со своим положением. Если бы все вокруг только знали о том, как же он хочет послать все эти бумаги на хуй, желательно на свой. — Работа трахает меня лучше, чем я девок. Я был у неё минут тридцать назад и думал, что ей хватит лишь наличия результатов, а ей ещё нужно, чтобы и я ей всё это зачитывал. Она у себя, да? — Угу, должна была уже как минут двадцать заседать в своём кабинете, — сержант кивает, а затем сочувственно тыкает кулаком в напряжённое плечо друга. — Тяжелая роль у тебя, Гоуст. Топай и веселись с макулатурой, а я пошёл курить. — Ты знаешь о том, что ты гадёныш? — Саймон беззлобно присвистывает, одаряя Гари таким же дружественным жестом по плечу. — Ещё увидимся, счастливый сукин сын, не поперхнись своими сигаретами. — А ты как всегда настроен на позитивный расклад! Узнаю нашего Гоуста. Они оба гогочут, давая друг другу щелбаны и направляясь в сторону выхода из коридора с колоннами. Саймон провожает удаляющуюся спину сержанта до тех пор, пока она не скрывается в тёмном проёме, ведущем в сторону самоорганизованной курилки. Он практически готов примерить на всё происходящее бурлящую за пределами Ирака повседневность, если бы только не шагающие туда-сюда солдатики, стягивающие пелену спектакля. Даже как-то грустно. Они тут все так старательно выстраивают иллюзию жизни, пытаясь вернуть себя в стабильное состояние, но чёртова конструкция постоянно разваливается из-за дующего ветра. Может не стоит тогда пытаться и строить песчаные замки, чтобы потом не издавать печальных вздохов от того, как они так быстро рассыпаются? Лейтенант вытягивает руки перед собой, рассматривая идущий по ним тремор. Вот гадство. Если сейчас Лоуст решит провернуть внеплановую проверку, то ему достанется по шее. Саймон сжимает кулаки, считая до десяти. Это помогает, но лишь частично. Какого хера вообще считалочка должна успокоить расшалившиеся нервишки? Он недовольно морщится, убирая руки из своего видимого пространства. Пинает небольшой камень, попавшийся на его глаза, и снимает полностью балаклаву, поправляя мокрые из-за пота волосы. Материал приятно сжимать в ладони, впиваясь в него пальцами; флис мягкий и податливый, однако в нём жарко и совершенно невозможно находиться будучи под палящим солнцем Ирака. Саймон иногда задумывается над тем, чтобы перестать носить балаклаву и скрываться под ней, но чертова иллюзия безопасности и ощущения того, что ты таким образом выстраиваешь дистанцию и отгораживаешься от людей, привлекает гораздо больше, чем вероятный шанс свариться в этом всём. Может быть когда-нибудь и решится, и перестанет её носить, но сейчас старший лейтенант натягивает обратно головной убор, прячась под ним, а затем начинает медленно вышагивать к кабинету своей командирши. Лиз утомлённо трёт переносицу, рассматривая Деву Марию. Кто бы мог подумать, что она так вспыхнет от того, что Гари приснился к картине. Ей точно нужен недельный отдых, чтобы перевести дух, потому что если так пойдёт и дальше, она рискует потерять доверительные отношения с сержантом. Она ласково приподнимает уголки губ, при воспоминании Сандерсона, и прислоняется всем телом к стене, рассматривая свою территорию, а затем, слыша стук в дверь, подаёт голос, разрешая к ней зайти. Саймон топчется около порога, не зная куда себя деть. Лоуст смиряет его вопросительным взглядом, не понимая, почему лейтенант остановился в дверях. Тот, прокашливаясь и здороваясь с ней, выпрямляется и захлопывает за собой дверь, а затем размашистым шагом подходит к столу Лиз. Та хмыкает, замечая едва уловимый взгляд лейтенанта, и улыбается ему как-то слишком зациклено, натянуто и натренировано, хотя Саймон уверен, что она пыталась сделать это более дружелюбно и тепло. Профессиональный дефект, идущий в подарок любому, кто видел и продолжает наблюдать за смертью вблизи. В глазах у неё отражается весь выделенный специально для неё кабинет, и сейчас их пустым блеском можно осветить половину Ирака, если даже не всю его территорию. Лиз Лоуст выглядит как живой мертвец, догнивающий уже который год. Саймон вдруг думает: «Какой пиздец». И сдерживает внезапное желание посоветовать парочку успокоительных и снотворных. Осекается на половине слов. За проведённое с ней время можно было понять — в теории командирша способна проглотить всю пачку целиком. Конечно, на практике она вряд ли позволит себе провернуть такой трюк, но мало ли что. Война ломает людей вдоль и поперёк, оставляя свой след на каждом. Такая вот неубиваемая константа этой грёбаной жизни. И как же хорошо, что у неё есть Гари, который не даст ей пойти на дно. — Мэм, — Саймон расставляет ноги по ширине плеч, а руки заводит за спину, сцепляя их в замочек. Он не смотрит ей в глаза, лишь осторожно пробегается по её уставшему лицу, замечая несколько выбившихся из пучка прядок. Хочется убрать их ей за ухо, но она, словно читая мысли, сама заправляет пшеничную прядь, закалывая её невидимкой. — Как вы и просили — отчёт. — Саймон слегка наклоняет голову, указывая на тетрадь, лежащую на столе. — Если вы хотите поговорить со мной про результаты, то я не тот человек, с которым можно обсуждать подобного рода темы. Сами знаете, что я в них тук-тук. — Что? — Лоуст, слушавшая до этого лейтенанта вполуха, забавно хватается за свою серёжку на правом ухе, начиная её теребить. Саймон терпеливо ожидает, когда до неё дойдут уплывшие слова. Лиз отслеживает его неторопливое действие головой, тут же припадая к столу. — Ах, точно, отчёт. Да-да, спасибо, старший лейтенант Райли, я ознакомилась с ним, всё в порядке, — она отнимает руку от уха, оставляя серёжку в покое. Садится за стол, убирая тетрадь в верхний ящик и ставит локти на деревянную поверхность, прислоняя киски к своему рту. Женщина упирается подбородком в костяшки, изучающе пялясь на одежду лейтенанта, и останавливает свои миндальные глаза на расплывшемся по груди тёмном пятне. — Жарко сегодня, да? — Да, мэм, — Саймон выговаривает это, почти не раскрывая рта. Ему не очень комфортно от возникшей давящей на него атмосфере. Сейчас любое слово может пойти против него, и если он не будет вести себя привычным образом, то его спалят. — Вы не первая, кто мне намекает об этом. — Правда? — Ага. Есть ещё какие-то поручения? — Хм, — Лоуст опрокидывается на спинку кресла, устраивая руки на подлокотники. Она слегка прикусывает кончик языка, перебирая пункты, которые нужно ещё сделать. — Нужно, сходите, старший лейтенант, к сержанту Рýку. Он как раз сидит около техники, должен заменять Энд, пока она беседует с психотерапевтом. С минуты на минуту нам должны прислать бумагу, подтверждающую, что к нам присоединится кто-то из офицеров из штабского состава. Ещё сказали, что пришлют техника, не знаю, как Кёниг отреагирует на появление конкурента на своём участке. — Заверяю вас, всё будет хорошо. Кёниг человек старой закалки, но он всегда рад, когда появляется молодая кровь. А ещё всё будет сделано и доставлено вам на подписи. — Спасибо. И да, Райли, смените футболку. Ночь будет холодной, не хватало ещё, чтобы вы заболели и подхватили у нас тут простуду. Вы нужны нам с полным баком сил. Лиз отворачивается от него, начиная перебирать стопку каких-то непонятных свитков. Вероятно, когда-то они принадлежали Саддаму, но поскольку он сбежал из своей резиденции, Лоуст может вдоволь насладиться находкой, обозначив её своей собственностью. И что она находит в этой исторической пожелтевшей макулатуре, которой на вид больше двадцати лет? Она самая главная зануда в жизни Саймона. Он ещё никогда не видел и не встречал людей, которые чуть ли не писают кипятком от радости, когда в их руках оказывается что-то подобного рода. Хотя странные люди окружают его последние лет пять. Может жизнь ему через них пытается намекнуть на что-то? Но вот только, на что? И зачем она это делает? Саймон ничего не отвечает на замечание Лиз про футболку, позволяя своей командирше насладиться ролью мамочки. Ей, наверное, очень нужно и важно чувствовать себя в подобной социальной роли хотя бы сейчас. Саймон и без неё прекрасно знает о том, что ему нужно сделать. Внутри проскальзывает скользкое желание ляпнуть о том, что он уже давно знает информацию по поводу того, кто к ним прибывает. Ох, чувствует его сердце, что с явлением прямо с небес полковника Тони Джорджа Лоуста наступит конец их спокойному пребыванию в стенах резиденции Макар-эль-Тартар. Ну не то, чтобы она и до этого была спокойной, но просто теперь она будет насыщена ой какими несладкими открытиями. Интересно, а как всё это переживёт Гари, особенно, когда он узнает о том, что Тони Лоуст и Лиз Лоуст не связаны пуповиной матери, а брачным договором? Протяжно выдыхая на мысли о том, что друг явно будет ходить как в воду опущенный, он молча выходит из кабинета командирши, аккуратно прикрывая за собой дверь. Пакетик в кармашке озлобленно жжётся, напоминая о себе и своём содержимом. Саймон поглаживает карман, успокаивая и его, и себя, а затем бредёт в сторону помещения с техникой, чтобы забрать у сержанта чёртову бумагу, предвещающую пиздец.