Запирая засовы

Коля ноги еле волочет за собой, тело сводит мелкой судорогой от каждого шага и тычка в спину. Война только захлопнула свой ящик с самых глубин ада — немцы недавно покинули его стены, прихватив за собой полстраны. Коля дерганый, и нервно перебирает пальцы в мелких ранах, отрывая ороговевшую кожу. Белоруссию буквально разорвали на куски ее соседи, каждый хотел выдрать себе кусочек посочнее и побольше, плодовитее. И плевать, что будет. Военные, что ведут его, не проявляют никакого сочувствия к хромому — последствия Первой Мировой — они еще имеют наглость подгонять его. Немигов и так еле сохраняет вертикальное положение. Его люди… Коля всегда был плотно связан со своими людьми. А война натянула их нить до предела, она рвала каждое волокно одно за другим, а то — рассекало Колю все глубже и больнее. Честно, Коля старался хоть как-то выровнять управление идущего ко дну судна. Он пытался держать фронт, даже Брусиловский прорыв был осуществлен с его подачи. Но все и без того хрупкое устройство армии посыпалось, как песок, после двух революций. Безумие, и без того царившее на фронте, стало просто неуправляемым. И угроза захвата Минска перестала быть ей. И ради людей он пошел на грязную сделку. Если бы не Коля — ям рыли бы как траншей: километры. Правительство вручило ему штурвал с ветхим рулем — нажмешь, и все развалится. Что и произошло. А после принялись обвинять в крушении. Сделали козлом отпущения. Люди наконец повылазили из своих нор и начали грызть друг другу глотки, и города — с ними с заодно. Всеобщее безумие. Вот и Коле чуть не вырвали сердце: на пост столицы много кто хотел — все, если быть точнее — но не Коля. Сколько раз смерть проводила лезвием по его шее? Солдат стучит в кабинет, и сердце сильнее бьется, заламывая пальцы. — Войдите, — послышалось с той стороны, и Немигов чувствует всей периферией своего сознания: опасность. Ему многое рассказывали про брата, но Коля ничему не верит, он должен убедиться своими глазами. Он знает, зачем здесь. Спасибо, что пока только к Мише в кабинет, а не к сырой стене лицом. Но, может, лучше и туда. Михаил сидит за бумагами, сгорбившись над ними, с тяжелой испариной на лбу. Он хмур, точно фронтовое небо под толщей смога. Он лишь мазнул по Коле безразличными, но тяжелыми, металлическими, глазами — и правда, как говорят, красными, как флаг новой страны. Москве достаточно лишь кивнуть — и конвой оставляет их наедине. Хлопок провозглашает зловещую тишину императрицей мертвого царства: живым здесь не место. Только часы, что точно нервный тик у ветерана, напоминают о существовании времени, и порядком нагнетают. — Садись, — и Коля садится. Ровно, насколько это возможно. За три стула от Миши, стол у него длинный: как раз для переговоров. — Не хочешь мне ничего сказать? — перебирает бумаги незаинтересованно — Минск узнает в этой манере Диму. Когда злится, их старший брат всегда принимает такое же прохладное и бесстрастное выражение лица. Но от Мити не шло чего-то рокового, точно фатума, обезличенного, но готового разорвать. — А что, есть о чем? — но Коля знает, к чему все идет. И от этого он трет колени влажными ладонями. Московский фыркает, не поднимая взгляд — он, похоже, тоже. — Ну, например, как ты валялся у немцев в ногах, умоляя их о независимости. — Михаил, наконец, откладывает бумажки и смотрит, пронзительным, точно голодный зверь, взглядом. Но при этом выглядит так безмятежно, будто погоду обсуждает. Выжидает. — А. Это. Тебе, все же, доложили, — Коля тупит взгляд в стол. Не моргает. Лаковый, с множеством потертостей и царапин, кажется, из дуба, и выглядит, конечно, не очень — ведь это не мраморные столешницы в Зимнем. Новое государство даже столешницами новыми обзавестись не в состоянии. Смешно. — Ты думал, что я не узнаю? Ты правда настолько наивен? — Колю это бьет по щекам. Всю жизнь ему говорят, что глуп, слаб, что он бесхребетный, что он трус. Коля лишь больше горбит плечи и пытается выгравировать на столешнице гжельский узор: настолько он прожигает ее взглядом. — Сначала ты создал БНР, — Михаил поднимается одним резким движением, скользит рукой по лаку стола, огибает его, крадется. Заходит за спину — Коля сглатывает, но не оборачивается, — и начинает мерять шагами свой кабинет. В такт часам Михаил вышагивает похоронный марш, топает, как кремниевая статуя. Глаз Немигова начинает дергаться, а руки — нервно перебирать ткань брюк. — Значит, автономии вы хотели? Великое Княжество Литовское воссоздать, — прежние ноты снисходительности и насмешки становятся ниже, превращаясь на глазах в сталь и угрозу. — У тебя все белорусы такие тугие? Коля стискивает руки на коленях в кулаки и слышит эту натянутую гримасу отвращения и издевки. — Молчишь? Молчание — знак согласия, — звучит как лозунг, снятый с плакатной пропаганды большевиков. — Это надо же додуматься — написать письмо Императору Германии, — Миша особенно тянет гласные, — со слезными просьбами забрать бедную-несчастную Белоруссию из-под крыла ужасных большевиков. Коля чувствует, как Московский кладет свои руки на спинку стула, говорит через зубы, с гиперболизированной жалостью. — Это вовсе не так… — совсем тихо возражает Коля, чувствуя, как от него что-то, как кожа со змеи, слезло. — А как было? — Миша разворачивает стул резко, нависает над братом, будто коршун над куском мяса, готовый вырвать ему язык. Смотрит голодным волком. — А, Коленька? — шипит ему его же имя, будто яда выпил. — Я видел твою блядскую подпись под тем письмом! Коля молчит и не оправдывается. Он его слушать даже не станет. Лучше молчать. Заговоришь — хуже будет. Он и не может, говорить больно: горло сковало ледяной цепью. — Что, власти захотелось? — скалится криво, спертым дыханием у лица, проводя. — Власти?.. — шепчет, а в глазах читается совсем детская обида. — Власти? Миша, не в этом дело! Коля бегает серо-голубыми глазами по лицу в поисках прежних черт. Они стали на пару тонов светлее, потеряли былой цвет. — Ты, жадный до власти выблядок! — он хватает Колю за грудки и треплет, точно тряпичную куклу. Душу пытается вытрясти. — Прошу, послушай меня, это не так! — но голос дрожит, он судорожно цепляется за руки. Миша горит, точно печка раскаленная. Умоляет. Он должен его выслушать! Чтобы ни происходило, он всегда верил Коле. — Не пизди, ты ебаный предатель! — это пронзает осиновым колом сердце насквозь, и Коля чувствует, как что-то очень важное, словно стены Константинополя, падает внутри него. — А что мне оставалось? — голос надламывается, как и он сам. Предатель. — Миша?! Что? — Коля вскакивает, в глазах стоят горючие слезы. Он устал. Устал. Устал от боли, от обвинений, от того что он пятьсот лет был вынужден пресмыкаться. Его били, унижали, плевали. Но он пытался стать своим, хоть где-нибудь, стучался в закрытые двери, а стены только сужались и сужались, зажимали, душили, заставляли мучиться в агонии. Пре-да-тель. Он кричит хриплым голосом, срывая его сильнее, крик искажает Колю. Проиграли Первую Мировую? Минск виноват! Народ режут как скот? Товарищ Немигов, почему вы молчите?! — Я своих людей спасал! Пойми! — они все его бросили на растерзание врагам. Постоянно так делали, он всегда был как шлюха, его продавали, лишь бы туже набить свои карманы. Коля понимает — это политика. Но все же… он настолько незначим для других? Настолько незаметен? Он настолько не нужен никому. Он настолько никто? — Ты! Ты был настолько занят своей гребаной революцией, что бросил меня! Все вы! — он обводит руками пустующие кресла, обвиняя их, задыхается от собственной злости, слезы текут ручьем, а в глазах столько отравленной обиды и гниющей боли, что хочется содрать себе лицо до костей. — Я видел Берхарда. Он, в отличие от тебя, со своими людьми был. И, знаешь, он смотрел на меня, стоящего перед ним на коленях с жалостью, как на щенка, которого топят. Именно так. И из жалости он предложил мне сделку в обмен на спокойную жизнь. И — да. У меня не было выбора. Я сделал это, чтобы выжить. А ты не сделал ничего. Воздух в легких заканчивается, но он продолжает раскрывать рот, захлебываясь. Он тонет. — И кто из нас предатель? — кулак на лице служит Коле уроком. Самым болезненным, но уроком. А грязный пол напоминает о тех, кто его окружает, о давно выведенной Колей аксиоме. Вовремя закрывать рот, теперь с помаркой: даже в присутствии Миши. Похоже, он ее забыл. Ничего… всегда найдется тот, кто напомнит.

***

Коля ворочается уже битый час, его изводит голова, она гудит во всех смыслах, заставляя полубредовые мысли вырастать из теней на стене от уличного фонаря во вполне себе ощутимые образы. Она постепенно сводит его с ума, раскалывая сознание на кривые осколки. И они вонзились в его мозг еще когда военные ступили на территорию Белоруссии, и теперь ноют тупой болью почти всегда. Хочется лезть на стену, срывая обои, но он не может, он в Петрограде. У Саши жутко пусто, что обрывать и без того отходящий от стен декор было бы кощунством. Коля устало переворачивается на спину. Хочется выть. Может, проще пустить себе пулю в лоб? Белый потолок с облупившейся краской не дает ответа. Похоже, сегодня ему не уснуть. В горле пересохло. И Минск поднимается с кровати, под недовольный треск пружин и вой половиц. Он, ступая на носках, кривится от каждого протяжного стона, что ножом отдается во всем теле. Так, на цыпочках, он доходит до кухни, где на ощупь включает свет. Жмурится от яркой вспышки и слышит сдавленное шипение. — Выключи, — на мгновение Коля видит бледного, как полотно, Сашу. — Ой, — сконфуженно мямлит тот, и щелкает рубильником. Перед глазами бегут разноцветные круги, он хватается за косяк, чтобы не упасть. У Саши и своих проблем достаточно, зачем ему еще добавлять. Так что упасть виском на косяк — идея плохая. — Чего встал? — слышится из темноты. Мир пляшет перед ним, точно бесы в церкви у Панночки над гробом. По голосу слышит — зря он вышел из комнаты. — Прости, — отчего-то извиняется и разворачивается на пятках. Зря. Все зря. Зря он остался, поддался уговорам Саши. Хотя — уговорами это нельзя было назвать. Коля сдался сразу после просьбы «останься». — Чайник поставь, — и Немигов подчиняется, зажигает газ — спички и плиту тоже на ощупь находит. В голубых глазах пламя особенно ярко пляшет. Не моргает. Снова видит как его город горит, пылает горючим пламенем, чувствует в легких смог от коптящихся тел. То, как его страну рвут на части Москва и Варшава, пытаясь перетянуть его каждый на себя, не слыша, как трещит он сам по швам. Он ненавидит огонь. — Кошмары? — Коля дергается от ледяного дыхания за спиной. Саша тихий, точно смерть — положит свои ледяные пальцы на шею, а он и не заметит. Немигов мотает головой, выпрямляясь в спине. — Я так и не заснул, — с грустной полуулыбкой отвечает, и сердце замедляет свой ход. Его этот факт смешит, до горечи в горле и неумелой ухмылки. Петроград же фыркает, а Коля читает — «пустяки, как же», но понимает же, что сколько бы за сегодня оба ни сказали «все в порядке» — это вовсе не так. — А ты? — поворачивается и смотрит в серые, слезные глаза, они — как две капли росы в темноте, кажутся отражением всего света во тьме. — Бессонница, — просто пожимает плечами. — Как и у тебя. Опасно приближается, что Коле приходится прогнуться в спине назад. Дыхание перехватывает, а во рту все еще сухо, что сглатывает он слишком громко. — К чему это ты? Не нравится это Минску, Петроград словно тайну его какую-то знает и машет этим «ключом» у него перед носом. — Московский никого ко мне не пускает. Он в легком изумлении поднимает светлые брови. Сердце стучит в горле. Догадался, значит. И хватку, оказывается, не растерял — может все не настолько плохо? — Так бери то, за чем приехал. Коля распахивает в удивлении глаза и хочет отстраниться, но Саша держит его за грудки и не пускает. Все внутри переворачивается, выгибаясь наизнанку в одно мгновение, и приятно дрожит. Саша целует так, что задохнуться можно. И лучше бы это было так, хочется отключиться, забыть, опьянеть хоть на вечер. Он душу вынимает, тянет тонкими плоскогубцами, растягивая невидимые нити. Но хочется поймать эту легкую звенящую пустоту внутри, как от морфия. Коля зарекся себе никогда не пробовать его, как бы паршиво ни было. А ему паршивей некуда, но он ни проронит ни слова, лишь будет приоткрывать рот в надежде на новую дозу, а Саша — запускать язык как можно глубже. Действует не хуже морфия. Тот так близко, что становится не по себе, Коля чувствует противный ком в горле, который хочется выблевать. Он кричит ему до звона в ушах, бьет в виски. Это его совесть пытается воззвать к разуму. Но… Немигов ласковый, точно котенок на животе у матери, он всем своим существом ластится к Саше, гладит по ломким плечам, надышаться не может. Тот же поддается движениям дергано, ломано. Слишком… Ладони у него теплые, в мозолях и мелких ранах, с застывшими шрамами. Ласковый донельзя, и это Сашу душит, искажает его перебитое существо, доламывает. Серо-голубые глаза смотрят с нежностью, она такая же, как глаза — покрытая слоем копоти, что скрывает их истинную красоту. Саше от этого выть хочется, заламывать руки до хруста. Нет-нет… не надо на него так смотреть этими чертовыми голубыми глазами. Но сам же Романов продолжает эту пытку. Забыть. Немигов, он будто сам одним сплошным шрамом стал. Коля на секунду отстраняется и убирает очки с чужого носа, ибо те съехали и чуть не полетели на пол, кладет их на стол. Позволяет себе на секунду заглянуть в глаза напротив. Любуется с придыханием — эта боль, она заострила черты и убила прежний юношеский взгляд, Саша смотрит озлобленно забиваемой мальчишками птицей. Коля много раз видел подобное, и каждый раз больно как в первый. — Саш, — шепчет, рукой щеку поглаживая, и проводит по шее, точно фигуру мраморную мастер вытачивает: трепетно и с едва уловимым нажимом. Коля упивается этим необъяснимым чувством близости, Саша здесь, но, одновременно, недосягаемо далеко. Хочет еще что-то сказать, но молчит. Слова не помогут, встанут поперек горла. Ведет носом по шее, как маленький ребенок приоткрывается, но не требует в ответ того же, и сам же больно сердце сжимает до хлюпанья крови. Глупый. Осторожно зарывается в длинные кудри, что стали лежать грязными проводами на голове Петрограда — хочется убрать их назад, открыв полностью лицо, чтобы Саша смотрел с прежней дерзостью и статностью. Но не в его это силах. Бывшая столица же дергается от этого движения и глаза широко распахивает. Хватает Колю за горло и вытягивает руку, отдирая от себя, смотрит с ужасом дикого зверя. — Не делай так, — ледяным тоном чеканит. Немигов теряется и глядит рассеянно, ищет ответ в лице Саши. И находит. Сам видел в зеркале его много раз. Страх. Он в глазах говорит о многом. Миша… как он мог?.. Минск руки поднимает — он не причинит ему той же боли. Просит одними глазами довериться ему, слов не нужно. Петроград удерживает шею, и если он сцепит сильнее свои ледяные пальцы, Коля сопротивляться даже не станет. Смотря в серо-голубые глаза, такие по-детски открытые и устало-взрослые, Саша не может не поцеловать его снова, до боли стиснув воротник рубашки. Вдавливает затылок Коли в холодную стену и почти роняет его на столешницу. Стукается зубами, кусается. Давно Миша рубашки не носил, все в военной форме, и Саше нравится чувствовать мягкую ткань под пальцами. — Сволочь, — шипит и опять кусается, вжимается в тело до боли, что дышать становится тяжко. Коля позволяет, дает Саше право делать с ним все, что душе угодно, сжимая пальцы на босых ногах до судорог. Саша расстегивает судорожно рубашку, чуть ли не вырывая пуговицы с корнем. Торопится; боится, что осознание догонит и ударит наотмашь, и толкает Колю полностью на столешницу. Оба дышат тяжело. Немигов наклоняется, он не хочет думать, не хочет слышать кричащую глубоко внутри него совесть, которой как говорили «нет». Сердце ноет: оно понимает. Не любят его. Колей снова пользуются, но так сладостно, что он не может себе запретить, как делал до этого много лет. Он уже не может заткнуть ничем свербящую пустоту внутри, он тщательно затыкал ее, как щели в окнах — тряпками, ватой, бумагой, трухой, но все бесполезно — Саша сорвал раму с петель. Коля столько веков был простым свидетелем, смотрел, как зарождается и умирает любовь вместе с империями и династиями. Он столько видел счастливого Сашу и Мишу вместе, что не заметил, как его тянущей тупой болью груз стал висеть камнем на шее. Запрещал себе. Закрывал всевозможные замки, лишь бы не навредить Саше. Но тот, видно, не оценил его «заботу». Он — как последний глоток воздуха у утопающего, его хочется вдохнуть полной грудью, ощутить сладкий вкус ускользающей жизни. Оба идут ко дну с давно потонувшим кораблем. Цепляются за былое, не принимая кровавых уставов. Они лучше пойдут по доске и канут бесследно в море. Сердце сжимается, еще немного — разорвется, лопнет как мыльный пузырь — будто и не было. Отдает его, а Саша — в кулаке сжимает. Соленый вкус поцелуя, и звон пряжки отрезвляет. Бьет по вискам, вбивая гвоздями — нет. Нет-нет. Коля прикусывает губу. Остановись. Что-то внутри него снова начинает размеренно дышать, пуская кислород по венам, и пригоняет кислород к мозгу. — Саш… Шепчет и мягко отводит руки от брюк. Коле стоит это неимоверных усилий. От себя отрывает, так больно, словно с Сашей кожей склеился. Выдыхает рвано, глаза прикрывает, лишь бы не сорваться. Зубы стискивает, и кровоточащую губу поджимает. Он понимает. — Пожалеешь ведь… Он не может так поступить с Сашей. Просто не может. Он сломан, как внутри, так и снаружи, у Коли рука не поднимется разрушить этот хрупкий хрустальный мир. — Не надо меня оберегать, я, блядь, не ребенок! — дергает руками в попытках продолжить. Отчаянно вырывается, но Коля не позволяет, держит надежно, принимая удары в грудь. Ему не больно. Нет. Бывало и больнее, можно потерпеть. Лучше уж его будут бить. — Урод, — последний удар, и Саша упирается в него макушкой, обессиливает прямо на коленях Коли. Оседает. Замирает. Романов рыдает так, что слышно, как за окном проезжает редкая машина — наверняка, партийца, — сердце ноет, и сводит от сожаления. Ноги подкашиваются, но Коля ловит под локти, поднимает и обнимает. А Саша воет, цепляясь за ткань его брюк, стонет, так будто наживую режут. — Прости, прости… — в бреду, пропитывая слезами ткань насквозь, извиняется. Ускользает, но его держат на плаву. Один корабль не удержал, так Сашу спасет. Капитан гибнет с судном в море. — Я не виню тебя. За все. Коля простил, как только увидел Сашу на пороге. Отпустил легким пером по ветру свою обиду. Гладит по спине, а у самого беззвучные чистые слезы падают на пол, разбиваясь вдребезги. Ему все равно больно. Коля плачет так тихо, что Саша этого не узнает. Ломается беззвучно. Никто и не выведает, что от него осталось. Даже он сам не может заглянуть в скважину закрытой комнаты.

И все же, и все же я верить не брошу, Что надо в начале любого пути С хорошей, с хорошей и только с хорошей, С доверчивой меркою к людям идти!