Запирая засовы

Ведь злого, признаться, мне в жизни моей Не так уж и мало встречать доводилось. И сколько хороших надежд поразбилось, И сколько вот так потерял я друзей!

Лицемерие и страх. Везде. Кругом. В осажденном городе такая же атмосфера. Но. Он среди своих. Даже сейчас, в дождливой и темной улице, с полуразрушенными дорогами, в поваленных деревьях, прямо в центре города. Коля чувствует их везде. Улицы пропитались этим запахом. Немцы не так давно покинули город, и стало до звона в ушах тихо. В ботинках хлюпает вода: они давно прохудились. В каждом партслужащем, в своих горожанах, в пролетающем на быстром порыве ветра листе березы, Коля видит тлеющий страх. Он гниет заживо. Все боятся, и от того готовы перегрызть друг другу глотки. Сердце тупо ноет. Улица пустынна, но Немигов чувствует, как горит его затылок. Переступает через лужи и обломки, опираясь на один костыль. Льет как из ведра, и он промок насквозь. Коля старается не оглядываться лишний раз, но ускоряет шаг. Руки трясутся и попадают в скважину далеко не сразу. На улице поздняя осень, холодно, что зубы стучат. Бесполезная вещь — замок, будто он спасет, но Минск упорно продолжает закрывать за собой все засовы. Хлопок, и он упирается прямыми руками в дверь, будто на нее с той стороны сейчас не меньше сотни мужиков навалится. Это его дом. Коля смотрит вниз, на то, как с его белокурой челки стекает капля за каплей на небольшую тряпку у входа. Упирается головой в дверь, что лоб неприятно холодит, зато снимает головную боль. Дышит тяжело, в такт разбивающимся каплям дождя за стеной. — Тише, — приказывает сам себе, прикрывая глаза. На улице грохочет, он вздрагивает, а коридор освещается страшной паутиной деревьев. Рвано вздыхает. Просто гром. Немигов зачесывает пряди назад, чувствуя, как на шею стекают ледяные капли. Снимает ботинки и ставит их под углом у двери, пальто же вешает на дверцу ванной: пусть подсохнет. Мышцы ноют. Зажигает свечу: света нет, как и любых нормальных коммунальных удобств. Но Колю это не особо заботит. Он переживет. Все. Первую Мировую пережил же, даже если этому не рады. А остальное — мелочи. Переодевается в сухую, пропитанную затхлостью одежду: это не его квартира, его настоятельно попросили переселиться. Кто бы знал — зачем? Ставит на буржуйку железную чашку с водой, благо та еще не остыла от дров. Садится с трудом: боль в ноге снова вернулась, ходить нормально он не может, так теперь еще и с болью придется мучиться. Достает небольшую буханку черного хлеба из кулька — правда, та намочилась, — и нарезает тонкими ломтями — так проще экономить. Режет прямо на газете «Советская правда» — Миша бы не оценил, — где виднеется кричащий заголовок «Царская семья мертва! Страна может спать спокойно!». Коля даже не читает, и не видит жирного шрифта. Дорезав хлеб, заворачивает его в газетенку, и, потушив свечу, идет спать, зная, что ждет его пара часов нервной дремоты. Напоследок, не забывает проверить дверь и потушить свечу.

***

Коля не осуждает. Старается. Понимает. Страна в тяжелом состоянии, он бы сказал — в катастрофическом. Он считает: политика, что ведет Москва, добьет и без того полуживой народ. И в данном случае, это — бессмысленные и бесчеловечные жертвы. Последняя встреча, мягко говоря, не внушает доверия к новой столице. О чем они думают? Но его мнения никто не спрашивал — Минск молчит. И, сходя на перроне в Москве, Коля не может вдохнуть полной грудью: столица будто стала парником, тяжело дышать. Как и рядом с Мишей, при котором в помещении становилось жарко. Его уже здесь встречают. Военные преграждают путь. Кривая ухмылка так и лезет на лицо, но Немигов лишь учтиво кивает на «Николай Глебович?», и следует за служащими. В прошлый раз они его под руки к Товарищу Московскому тащили, а сейчас такие учтивые. Москва изменилась, даже с последнего приезда Николая в столицу. Не внешне — еще не успела — Коля чувствует глобальные перемены, но не может сказать, в чем именно. Все здесь хорошо. Даже чересчур — для страны, только вышедшей из пекла гражданской войны. Все словно картонное — декорации. И это пугает. Смотря из душного салона служебной машины, Минск отмечает, что магазины все так же пусты. Кто бы сомневался, что будет толк от тряски всего юга России? Свои же убить пытаются. Голод может быть страшнее войны. Коля чувствует то, как люди умирают, без сил падая замертво, и как их тела гниют в темных переулках. Но Московскому и вышестоящим — к которым теперь Колю приписывать нельзя — глубоко наплевать. Главное — выполнить план. Все настолько плохо, что у него самого силы только на то, чтобы стоять. Желудок сводит мелкой судорогой, но Немигову терпеть лишения не впервой. Он молча стискивает зубы и продолжает идти в «светлое коммунистическое будущее» — так гласили плакаты на каждом углу. На кочке больная нога напоминает о себе, и лицо искажается. Ловит на себе взгляд водителя, он точно кот смотрит на птичку в своих когтях. Немигов стискивает зубы. Нельзя показывать слабость — и он натянуто улыбается ему в зеркало. — Здравствуйте, товарищ Немигов, рад вас видеть, — Москва здоровается сухо и четко, притягивает такую же руку. — Доброго дня. Они ему не товарищи. Миша едва заметно на это поджимает губы, ведь слишком хорошо знает старшего, чтобы не заметить его показуху. Будь они наедине, разговором не ограничились бы, а он точно ждет Колю по возвращению в Минск. Мол, ему, как одному из важнейших рубежей страны, ее опоре и защите, не подобает себя так вести. Особенно, в присутствии Москвы. Будто до него есть кому дело. Городов не так много — лишь самые крупные. Коля знает всех в лицо, и то, на что они способны. Он никогда не был для них желанным — чужак, осколок, что больно впился в пяту и никак не вытащить эту занозу. Немигов и не пытается завести ни с кем разговор. Чужак. Миша же должен держать перед ними марку, и чувствует он себя точно влитой в военной форме нового государства, с горящими красными глазами и едва сведенными к переносице бровями. Сейчас все улыбаются друг другу, а ведь еще недавно они охотно приставляли лезвие к горлу собеседника. А Колина шея стала так вообще трофеем для всех после проваленной обороны Западного фронта, и не важно, с какой стороны границ был. Все о чем-то переговариваются, как пчелы в улье, гудят, очень шумно. И без того больная голова начинает завывать, хочется зажать уши до хруста черепа и выйти в окно, лишь бы прекратить это. Города разбиваются в маленькие группки, в основном, по месту и положению, Коля же стоит в стороне. Ни к Мише, ни к Мите подходить не решается, они говорят о чем-то настолько бурно между собой, что прерывать — точно не ему. Последним подходит Ростов. Вот кого Гражданка потрепала. Колю одно радует: Леша стоит на ногах, Михаил приветствует его также. Разве что фамилию меняет, а интонация та же — сухо-дружелюбно. А Донской смотрит исподлобья, и отвечает так же — по уставу. С Колей глазами пересекается, замирает, но тот быстро отводит взгляд. — Раз все в сборе, можем начинать. Саша. Он… Его Новгород сажает под руки на место в конце длинного стола. Смотрит с сочувствием, и идет на свое место — близко к Москве, кивая тому. Видно, в новом государстве Сашу тоже не жалуют и таким образом демонстративно унижают. Он слышал новости из Петрограда, хотелось бы верить, что все не настолько плохо. Но, похоже, газеты ему не врут. Коля Романова даже не заметил, он точно тень. Первая Мировая, две Великие революции, Гражданская война, и сейчас внутренняя война на истощение, кто кого сожрет первым — в прямом смысле слова. Все это поменяло каждого из присутствующих. Коля много раз писал Саше, но тот не отвечал. И теперь он понимает причину молчания. Никого так не поломало, как Сашу. Его будто прокрутили в мясорубке вместе с костями, а потом попытались слепить в человека обратно. Получилось скверно. Ему словно сломали позвоночник, его аристократическую осанку, а его плечи теперь — точно книжка в хрупком переплете, что пытается схлопнуться. Волосы отпустил, неужто чтобы лицо закрывать, прятать свои невероятные серые глаза? Саша весь сжался, точно котенок на морозе. Очки? Зачем они ему? У Романова всегда было отменное зрение, так почем… — Николай? — он вздрагивает и поворачивает голову на Михаила Юрьевича, смотрит рассеянно и испуганно. — Я смотрю, вам с нами совсем скучно? — на него все оборачиваются, устремляют пытливые взгляды, в том числе и Александр, устало-пустой. Они сжирают, прогрызают плоть насквозь, Коля же глотает ком, пряча страх в желудок. Спокойно. — Нет, я внимательно вас слушаю, — и снова поджатые губы Москвы. Разговором не ограничится. — Тогда продолжим.

***

Стучит коротко: нажимать на звонок не осмеливается. Дверь с той стороны приоткрывается на цепочку. — Коля? — его растерянно оглядывают, и тогда дверь открывается полностью. — Добрый день, Саш, простите, что без предупреждения, — через порог не переступает, глаза опускает и лишь снимает кожаные перчатки, протягивая «причину». — Михаил Юрьевич поручил передать вам. Саша же не спешит забирать документы из рук, смотрит своими серыми глазами проницательно, почти насквозь. Передать, значит? — Проходи, — и уходит в глубь квартиры. Московский бы ни за что не отправил Минск в Ленинград. Это — точно направить два дула пистолета на себя, по его мнению. Немигов на секунду теряется. Они с Александром хорошо ладили, даже не в силу политической позиции. Встретить своего человека — большая редкость, Коле за почти тысячелетие не свезло. А Мише — повезло трехкратно. Немигов же все так же одинок. Обычно на вопросы о второй половинке Коля отшучивался, мол, «не судьба», но на самом деле она решила еще больше поиздеваться над ним. Саша жил не сказать, что богато, но, вспоминая свою новую квартирку, Минск невольно завидует. Хотя положению бывшей столицы можно только посочувствовать. Тишина мертвая. В квартире мало вещей, пыльно и высокие потолки отдают лишь холодом. Одиноко. Здесь очень одиноко. Коля немного ежится, снимает верхнюю одежду, вешая ее просто на спинку стула, подобно хозяину, ибо вешалки здесь нет. Приглаживает стрелки на новом пальто и заходит на кухню следом. — Уж прости. Тапок нет. Как и гостей, — а если гости и приходят, то им то тапочки не нужны: вламываются в сапогах, — хочется дополнить Немигову, но он вовремя прикусывает язык. — Ничего. — Садись, — хозяин квартиры стоит к нему спиной, разбираясь, по-видимому, с чаем. Плечи у него все также сгорблены, а руки трясутся. Нева появляется на кухне, надеясь получить что-нибудь с хозяйского стола, хоть там пусто, приветствует гостя, а затем и Романова. Смотрит так смышлено, будто понимает все. Саша на него поглядывает по-доброму, сощурив глаза — что-то живое в нем все же осталось. — Нева, — Невский к нему руку тянет, но тот лишь хвостом бьет и беспардонно запрыгивает Коле на коленки, царапая брюки. Топчется, пытаясь уложиться поудобнее, мурлычет, а мордочка довольная, как будто слопал ведро сметаны. — Привет, — со слабой улыбкой ласково тянет, подставляя руки под бодающегося и требующего ласку кота. — Он обычно не любит чужих, — Коля лишь за ушком чешет, на секунду замирая. Да, для Саши он — чужой. Он помнит это. И снова гниющая тишина, она мерно ковыряет старые язвы. Слишком короткие и сухие фразы, это накаляют воздух, будто мухи у лампы. Раньше Александр говорил много, мелодично и красиво. Голос его не дрожал и никогда не был таким сиплым как сейчас, он будто простужен. И Немигов готов был его слушать вместо утреннего звона церковных колоколов. — Ты приболел? — разбавляет молчание Коля, не в силах терпеть. — Нет. И снова. Невский орудует ложкой, утапливая чаинки в чашке. У него нет даже заварочного чайника, либо же Коля такой гость, ради которого его и достать жаль. Видно, Минск слишком пристально прожигает лопатки Саши, раз тот на мгновенье останавливается и косится из-за плеча. — К чаю тоже ничего, — гремит чашкой, ставя ее на стол. Простая, белая. Керамическая — уже не императорский фарфор. Сам же садится напротив, не пьет, лишь руки греет. Глядит в окно с пустым карнизом, на обычное серое небо, и двор-колодец с обшарпанными стенами. От окна сифонит. Коля отпивает первый глоток и чувствует неприятную горечь — чай гадкий. — Прекрати. — С ледяным вздохом говорит Александр, и в этом тоне Коля наконец слышит краски имперского Петербурга. — Что именно? — он протирает зудящие веки: капилляры полопались и глаза жутко болят. — Прекрати смотреть с этой ебучей жалостью. Только не ты, Коля.