По любви

Наши взаимоотношения постепенно перетекают во что-то большее, и «дружбой» мы обе начинаем называть это с большой натяжкой, видимо, боясь лишиться привычного понимания вещей. Пенни становится с каждым днем все более нежной, позволяя себе с убивающей мягкостью касаться моего плеча, шептать что-то неважное на ухо. В тот вечер, когда она впервые решается меня поцеловать, звезды загораются ярче обычного и круглое горящее солнце прячется за горизонтом особенно искусно. Рюкзак отдавливает плечо, но даже это не сдерживает ее хрупкого полетного нрава, и Пенни почти подпрыгивает, каждым своим шагом стремящаяся взлететь. Девочка-птица. Девочка-счастье. Ее светлые локоны рассыпаются по плечам, обнаженным кружевной бежевой кофтой, и я схожу с ума, тянусь к ней, поглаживая по пальцам. И венок, заботливо сплетенный ей же, чуть съезжает по моей голове. Ее окутывает плавность и прозрачность облаков, меня — искры притяжения, и она еще раз сжигает далёкое солнце взглядом прежде чем навсегда обернуться ко мне. За ее спиной — свет, за моей – дикими цветами распускаются сотни лун, и она улыбается, как впервые, чуть смещает венок, чтобы не уронить; и приподнимается на носочки, чтобы стать чуть выше меня, хотя это совсем не обязательно, и падает в объятия, невесомо улыбаясь, и смеха больше нет, только его отголоски чудятся вокруг, отражаемые вселенной. Она касается губ так плавно, насколько может, и осторожно втягивает в поцелуй. Сердце пропускает удар и тревожно щемит, я обнимаю ее за талию и чуть притягиваю к себе. И становится понятно — дружба, оставленная хрустальной вазой на краю пропасти, разлетелась миллионом осколков. Сладко и смело, я продолжаю начатое ею, позволяя и ей продолжать; я прячу тревогу и вынимаю из груди гордость за нас, и дарю ей, а она взамен дарит невыносимую сладость, тягучую, медленную. Она отстраняется, на щеках горит румянец. И я, не в силах смотреть, наклоняюсь к шее, оставляю на фарфоровой идеальной коже поцелуй. Пенни немеет от счастья, замирает с отчаянием вечности и обнимает меня, поглаживая талию под блузкой, незамысловато сжимая пояс брюк. Мы возвращаемся домой за руку, тихие, напуганные собственными действиями и желаниями. Наша комната, напоенная ночью, вздыхает, и свежесть открытого окна разносит ветренный звон. Пенни садится на кровать. Завтра — очередная вечность, которая начнётся будильником, и за ней последует новый майский день. Мы будем сидеть за одной партой и бояться смотреть друг на друга, стыдиться всего, но при этом желать; и Пенни под партой осторожно положит руку на мое колено, а я взамен оберну ее мягкостью объятия, положенного на плечо. Я ухожу на кухню и возвращаюсь со стаканом — чашей — воды, чтобы сделать глоток, утихомирить пересохшее горло, но при этом не потерять ни секунды, а смотреть и смотреть на нее. Пенни откидывает наши сумки к стене, опирается на руки и откидывает голову, уязвимая, уставшая, и я оставляю пустой стакан на столе рядом с компьютером, приближаясь к ней. Обычно в такое время мы, оставшиеся вместе без чуткого взора родителей, играем в приставку, и Пенни проигрывает, мило злясь, и я удовлетворенно усмехаюсь; но сегодня, кажется, мы откроем для себя новую игру, не менее тревожащую, чем прошлая. И, пока нас обеих никто не беспокоит под покровом ночи, пустой квартиры и всех отвлекшихся по более важным делам Богов, включать компьютер было бы немыслимо глупо. Я подхожу к Пенни и, совсем осмелев, провожу по обнажившейся коже бедра пальцами, чуть приподнимая край юбки, и девушка вздрагивает, почувствовав чужое тепло. Она позволяет мне наклониться, сорвать тягучий, но быстрый поцелуй, и тогда опускается на спину, показывая мое преобладание, словно прося о действии. Я не в силах ей отказать. Рубашка отточенным движением расстегивается, и я, оставшись более уязвимой, наклоняюсь к ней, отводя в сторону резинку на кофте, невесомо целуя плечи и ключицы. Пенни вздыхает и чуть поглаживает по голове, снимая венок и откладывая на кровать рядом. Полевые цветы, оторвавшиеся от него, путаются в волосах, и она всецело отдает себя тому, чтобы мягко вытащить лепестки, пока я стягиваю с нее кофту и целую грудь, с верностью, с нахлынувшим счастьем. Пенни приподнимается на локтях, смотрит в мое лицо, пока сотни лун отражаются в глазницах. — Ты уверена, что мы можем делать такое? — Она томно вздыхает, в речи сквозит монотонность тяжелых раздумий, на которые были оставлены десятки ночей. — Нет, но разве ты не хотела бы? — Хотела, конечно. Мои губы растекаются в улыбке, и она тянется за поцелуем, и я с замиранием сердца дарю его ей, подобно собственной гордости. Пенни аккуратно забирается пальцами под брюки и потирает клитор через трусы. Я удивлена ее настойчивостью, но не вижу смысла отстраняться, и тогда повторяю ее действие на ней же, выглаживая внутреннюю сторону бёдер, чуть дразня касаниями к промежности. Пенни выгибается, раздвигает ноги шире, просяще смотрит. Мне требуется несколько секунд, чтобы стянуть с нее нижнее белье, и сама девушка с не меньшей проворностью разбирается с моими брюками. Теперь на мне только рубашка, а на ней — только юбка. Неплохо, что сказать. Ее пальцы уверенно скользят и один из них проникает внутрь, я выгибаюсь, постанывая сквозь сжатые зубы, и слышу настойчивый шепот: «не сдерживайся», и стон перетекает во всхлип. Пенни вздрагивает подо мной, когда я копирую ее движения, усмехается язвительно: «так нечестно!», но ей явно нравится, и она поддаётся еще ближе.  Я сама не понимаю, в какой момент становится так сладостно-тяжело, и искры возбуждения, наброшенного вуалью от прикосновений, наконец взрываются перед глазами слепыми пятнами, и только тогда я осознаю, насколько сильно зажмурилась, предвкушая удовольствие. Пенни поджимает пальцы на ногах, замирает статуей, запрокидывает голову, я ускоряю движения, глажу, двигаюсь в ней средним и безымянным пальцами, нащупываю сплетение нервов; Пенни ждет момент и наконец прогибается так сильно, как может, всхлипывает, сжимает в пальцах простыни. Девушка растекается по кровати, расслабляется, наконец-то медленно сведя ноги и, совершенно ослабленная, смотрит в окно. Я обнимаю ее, прижимаюсь к спине каждой клеточкой тела. И безмятежность, и меланхолия крутится в голове, и приходит сон — чуткий и до предела любимый, про единственного человека, которого я хотела бы видеть во сне. Утро будит нас первыми лучами, шепотом сверчков и будильником, мы поспешно бросаем тетради в сумки и, натянув одежду и наскоро позавтракав, выбегаем на улицу. Рассвет встречает нас, пока на небе потухают последние звезды, чтобы вернуться вечером. Красный май раскалывается в мимолетных секундах. Мы торопимся, вдыхая свежий воздух, и ветерок развевает светлые кудри, и мне опять так хочется ее поцеловать. Мы садимся в классе за одну парту, трепетно улыбаясь, мы достаем теради и делаем вид, что слушаем лекцию, мы стыдимся произошедшего, но все еще страстно желаем. И когда Пенни под партой осторожно кладёт руку на мое колено, я взамен оборачиваю ее мягкостью объятия, положенного на плечо. В этом моменте. И в вечности.

***

Приют спит. Огоньки в последний раз вздрагивают в окнах, отдаются вспышками пламени и потухают, убаюканные воспитателями строгого нрава. Ветер слышит, как громыхает дверь, и прежде чем смотритель успевает зайти в его комнату, задувает горящую свечу. Она обжигает пальцы топлёным воском, и юнко замирает в темноте, наслаждаясь прикосновением к пульсирующей боли, и перед глазами яркими пятнами вспыхивает абсолютная, перманентная тьма. Ветер прячется под одеяло в попытке найти тепло, когда искры окончательно иссякают, и ему приходится отложить свечу в большую деревянную коробку в углу. В этой коробке хранится их с Огнём жизнь — все потёртые вещи и воспоминания. Огонь еще не пришел. Юнко не знает, где сейчас находится будущий Великий. Ему удаётся избегать правил и наказаний в равной степени, и тогда Ветер задумывается, человек ли вообще перед ним. Огню всегда всё прощается и даже сейчас, после отбоя, когда на каждого вставшего с кровати обрушится плеть, он умудряется гулять по приюту не пойманным и выискивать новые приключения. Под одеялом так же холодно, как и без него. Хрупкие плечи молодого человека — ему не больше семнадцати — подрагивают, и он сворачивается в клубок в попытке согреться. На нем потёртая ночная рубаха и штаны белого цвета, и в сумраке одежду практически не отличить от серых волос, спутанных, едва достигающих плечей. Ветер притягивает к себе подушку Огня, осторожно, словно боясь попасться на шалости. Он обнимает ее, сжимая уголки в пальцах, чуть вороша и играя, и тогда ему кажется, что становится чуть теплее, и знакомый аромат быстро впитывается в легкие. Ветер лежит так недолго, пока со скрипом не открывается дверь, и в образовавшуюся щель проскакивает тусклый свет коридора. Он подскакивает, в суматохе движений пряча на место подушку, и обострившийся в темноте взгляд обволакивает силуэт молодого человека. Огонь закрывает за собой дверь и ныряет в кровать. Вся их комната — большая кровать на двоих и коробка в углу, и, чтобы лечь, достаточно одного шага, сделанного вперед. Ветру хочется верить, что сделанного к нему. Огонь падает рядом, натягивая одеяло на себя, и Ветер едва успевает ухватиться за край, пока тепло не оставило тело. — Аккуратнее, холодно, — глухо шепчет он, рассчитывая на толику умиления или ласки, но Огонь в ответ только фыркает. — Согреть? Ветру хотелось бы не этого. Хотелось бы объятий и поцелуев, нежных слов, чего-то более мягкого и при этом значимого, или хотя бы разрешения на проявление собственных чувств, не говоря уже о чужих… Ветер вздрагивает, опускает глаза в пол, не в силах сдерживать стыд. И кивает. Это не первый их раз. Огонь скользит рукой под одеялом и находит бедро юноши, чуть сжимая. Ветер зажимает рот рукой. Их не должны услышать, верно? Иначе накажут. Огня, конечно же, нет, только его. Касания становятся настойчивее. Гладя внутреннюю сторону бёдер, Огонь добирается до резинки штанов, подцепляет ее пальцем и оттягивает вниз, обнажая стройное тело. Кожа у Ветра белоснежная, от звонких шлепков тела о тело становящаяся розовой, и Огонь должен отдать должное — этот юнко действительно один из самых красивых воспитанников приюта. Ветер подтягивается на локтях и ложится на живот, разведя ноги. Огонь оставляет одеяло на своей спине, поднимаясь и нависая над ним. Их убежище. Их единственная отрада. — Оближи, я не могу так, — в губы Ветру тыкаются два пальца и юнко опускает нижнюю челюсть, позволяя проникнуть в рот. Он проходится языком по пальцам с особой тщательностью, стараясь оставить больше слюны, и Огонь ядовито отмечает, что в следующий раз стоит воспользоваться его навыками иначе. Щеки у Ветра покрываются румянцем — хорошо, что в темноте этого по крайней мере не видит Огонь, и хочется провалиться сквозь землю, лишь бы не чувствовать его испытующий взгляд на спине. Первый палец проникает внутрь, Ветер всхлипывает и старается не зажиматься, чтобы дальнейший процесс был менее болезненным. Хотя, если честно, он начинает замечать, что с каждым разом становится не так тяжело. Уже терпимее. Вернее, он может потерпеть, чтобы стать чуть ближе Ему. Это же так работает? Огонь добавляет второй палец, двигает ими с ужасающей методичностью и сгибает внутри, заставляя Ветра натянуться, как струна, комкая простынь. Юнко опускает голову. Острые плечи мелко дрожат. — С тебя хватит. Огонь и сам уже тлеет от возбуждения, он одним рывком стягивает с себя штаны до колен и входит в юношу, придавливая к кровати весом. Ветер чувствует, как его заставляют растянуться сильнее, и заполненность снова ощущается, как что-то неестественно-тяжёлое, распирающее. Всё внутри переплетается в один жгут, обжигающий силой тепла, и Ветер в такие секунды уверен, что не к такому теплу стремится. А Огонь никогда не умеет согревать. Он только жжет, заставляя наслаждаться ожогами, заставляя полюбить боль и запах гари. И Ветер сам уже не уверен, что умеет принимать настоящее тепло. Толчки становятся более частыми, Огонь выходит из него практически полностью и снова вбивается, распирая внутренности, подчиняя себе, и он совершенно не думает о Ветре, только об удовольствии. От его скользящих движений разрастается возбуждение, собирающееся внизу живота, Ветер продолжает подчиняться причиненной боли и постепенно она перетекает в напряжение, и влага горячего тела перестает казаться обжигающей, и шлепки тело о тело становятся менее гулкими; звуки примиряются, задушенные его же стонами. От одного из таких движений Ветер выгибается, его прошибает молния тревожащего удовольствия. Он судорожно скользит рукой под собой, приподнявшись, и находит член. Его никто не собирается ласкать, доводить до дрожащей перед веками черты, и он сам откидывает голову назад, несколькими движениями заставляя себя изогнуться и беспокойно застонать в оргазме. Огонь продолжает толкаться в него, усиливая удовольствие, и сам кончает, ощущая, как сильно пульсирует податливая плоть. В коридоре шаркают чужие шаги, и Огонь мгновенно отстраняется, даже не натягивая штаны, падает на кровать, прикрывая тела одеялом. Когда дверь открывает воспитатель, они оба «спят». Ветру кажется, что его сейчас так и поймают — полураздетого, испачканного — и сердце колотится до неприличного громко, так, что его, наверное, слышит весь мир. Но воспитатель не поднимает их, видимо, обманувшись иллюзией. Удаляющиеся шаги стихают, и Огонь позволяет себе натянуть штаны и вальяжно расположиться на кровати, закинув руки за голову. Ветер также приводит себя в порядок и сворачивается на кровати, хрупкий, встрепанный, и Огонь смотрит в потолок практически безмятежно. — А… тебе нравится та девушка? — шепотом спрашивает Ветер, боясь услышать ответ. — Вода. Огонь задумчиво расплывается в улыбке: — Да, нравится. Сердце пропускает удар. Действительно, а чего он ждал, не взаимности же? Ветер криво усмехается, чтобы не выдать себя, и отворачивается к стене. И, когда сон маячит перед глазами, а юнко уже слабо воспринимает действительность, Огонь обнимает его за талию, притягивая к себе. И только за это Ветер даст ему новый шанс. Миллион бесконечных шансов.