По любви

Гостевой Дом открывается около полуночи, предоставляя достаточно специфические услуги, впрочем, пользующиеся популярностью. Гости приходят послушать песни арфы, поглядеть на танцы, изгладить желанные тела взглядами, а потом, под пологом кровати, пальцами, пробуя на ощупь каждую деталь. Обслуживающего себе можно выбрать, и в такие моменты юнко неловко выстраиваются в шеренгу, шлепая по кафельному полу босыми ногами. Кто-то даже жаждет, чтобы его выбрали, кому-то плевать; откровенно боящихся мало — только новички, но их быстро перевоспитают. По крайней мере Управительница вечно носится вокруг гостя и повторяет эту фразу, охая, если вдруг с неопытным обслуживающим что-то пошло не так. А с неопытными что-то идет не так довольно часто. Ветер никогда не становится обслуживающим в Доме, даже в самые темные времена, когда только попадает под его крышу пленником. Особенный, умеющий склонить на свою сторону, он легко уклоняется от контракта и — способом, явно не сильно отличающимся от того, что требуют от слуг — заслуживает всеобщее уважение. Вернее, тех людей, чье уважение выгодно заслужить. И, если обслуживающий должен ежедневно проходить через мучения, от него не зависящие, Ветру хватает всего пары сеансов, а больше уже и не нужно — его легко отпускают, позволяя, словно гостю, блуждать по Дому, ему выделяют комнату и награду — обслуживающего — и обещают привести чуть позже. Этим знойным вечером он располагается на кровати и терпеливо ждет, изящный, до болезненного красивый. Ветер представляет своего обслуживающего. У него не было возможности выбрать — и, все-таки, этим он отличается от гостя, но надеется на кого-то хотя бы немного заботливого и сильного, способного взять контроль на себя. И каково же его удивление, когда на пороге предстает Он, с темными вьющимися волосами, спокойный и тихий, в круглых очках, очень стройный до впадин ключиц и скул, и, абсолютно точно, пассивный. — Забавно, — Ветер приподнимается на локтях, вперив острый взгляд в обслуживающего. — Как зовут? — Луи, — отвечает юнко, и добавляет: — Луи-Лун. — Кажется, они что-то перепутали, не думаешь? Луи и сам видит, что Ветер — хрупкий, язвительный — не похож на его обычных клиентов. — Наверное, — он пожимает плечами, и тогда Ветер кивает рядом с собой. — Ложись. Нет, он не собирается ничего с ним делать, разве что поговорить, и для этого было бы неплохо позвать слугу ближе. Луи опускается на кровать и расслабляется, веки чуть прикрываются, зрачки направлены в потолок, и он выглядит до печального равнодушным. — А вас как зовут? И Ветер, не желая раскрывать карты, называть имя Великого, припоминает свое человеческое имя. — Акира. Кажется, так. Они еще не знают, что их сплетет не одна череда встреч. Они еще не знают о тысяче разговоров, о понимании, когда появляется ощущение — раньше никто так сильно не мог тебя понять. И уже никто никогда не сможет. И только с Луи, сравнивая свои печали и тяжесть жизни в Доме, печальном, искусственном, Ветер наконец понимает — его проблемы достаточно значимы, чтобы быть рассказанными. А раньше он думал, что ничего страшного не происходит. Что… У всех так. Легкий восточный ветер вьётся, путается в занавесках и треплет волосы. Ветер сидит на подоконнике комнаты, что принадлежит Гостевому Дому. В такое время, когда солнце близится к горизонту, окрашивая небеса алым пламенем, здесь еще совсем безлюдно, и гости начинают собираться только ближе к полуночи. Ветер потягивает напиток бордового цвета, смакуя горечь в каждом глотке. Он ждет своего Луи, Луи-Луна, обслуживающего Дом. Однажды этого юнко прислали к нему впервые, и с тех пор Ветер каждый раз просит только его, его, самого неподходящего обслуживающего среди всех возможных. Раздается спокойный стук в дверь, Ветер улыбается одними уголками губ, топит радостный зуд в напитке и восклицает: «войди». Луи — стройный силуэт с мягкими изгибами тела — восстает на пороге и приближается к нему, манящий, и во взгляде царит холодное серое безразличие. И тогда Ветер думает, что этот юнко не должен быть равнодушен, и боится представить, что могло его так сильно сломать. — Садись, — Ветер сгибает ноги и притягивает их к себе, кладет подбородок на колени, освобождая место для молодого человека. Луи подходит и садится рядом, всматриваясь в окно. Легкий восточный ветер треплет его волосы, и бледные губы вздрагивают в первой фразе: — О чем бы ты хотел сегодня поговорить? О да, Луи уже давно не чтет устав подчиненного, переходит на личности, обращается к Ветру прямо, и тот, честности ради, поощряет это, сглаживая любую противоречащую их разговорам грань. — Даже не придумаю, — Ветер выводит узоры пальцем на поверхности подоконника, — а ты? — О поцелуях. Ветер поднимает бровь: — С чего бы? — Всегда было интересно, как это происходит, — во взгляде у Луи проскальзывает искра подлинного интереса, который можно заметить не часто. — К сожалению, опыта в этом у меня нет. — Нет? — Луи переводит взгляд, и в нем загорается сожаление. — Почему? — Он не хотел. И у Луи глаза чуть расширяются в понимании, у него, слуги. И Ветер осознает, какую же сильную допустил ошибку в прошлом. Позволил лишить себя поцелуев и хотя бы чего-то человечного, заставил себя довольствоваться только тем, что ему дали. А ведь мог уйти. Уйти, чтобы искать подлинное счастье, свое, личное, которое обязательно существует. А не ждать Его. Он не хотел. — А они никогда не хотят, — шепот у Луи до болезненной судороги ядовит. — Потому что ты… — Не достоин. — Одновременно. И всегда так, в каждом их разговоре возникает нерушимая связь, ощущение, что жили они в разных концах света, но одной жизнью. Жизнью маленького мальчика, контракт которого подписали родители, и жизнью воспитанника приюта, родителей которого никто никогда и не видел. Но Луи быстро отходит, эмоции в его глазах потухают и снова воцаряется спокойствие, и он отворачивается к окну. — Я знаю, гости тоже никогда поцелуев не желают. А… хотел бы попробовать? — Луи почти не надеется на положительный ответ, но спрашивает, видимо, боясь упустить шанс, и Ветер улыбается ему тепло, осторожно. — Давай. Луи медленно разворачивается и смотрит на Ветра, точнее, на губы; кажется, он целую вечность этого ждал. Юнко быстро смотрит в глаза Ветру, снова на губы, прикусывая собственную нижнюю, и Ветер решается первым — он всегда был более решительным — и берет Луи за подбородок, сдавливая изящными пальцами, и накрывает губы своими. Луи придерживает его за талию, чуть наклоняется вперед, и Ветер мягко прикусывает, соблазняет, и все на свете растворяется в нем, идеальном, постепенно лечащемся. Солнце медленно садится за горизонт, алый становится сильнее, Ветер опрокидывает пустой бокал в сад, но это уже не важно, и они продолжают разбирать друг друга на маленькие части, чтобы потом собрать заново. Уже по-настоящему живыми.

***

После ужина все воспитанники обычно сидят в гостиной, наслаждаясь совместными мгновениями перед сном, но не эти двое — Огонь решительным шагом направляется в спальню, его силуэт скрывается в тени, и Ветер неуверенно проскальзывает за ним, чтобы провести вместе хоть немного времени; чтобы посмотреть на него чуть дольше обычного, если выдалась возможность. Огонь не против. Он слишком занят для того, чтобы кого-то отталкивать, сегодня его ждет нечто намного грандиознее, чем обычные ночные вылазки. Огонь не закрывает за собой дверь, оставляя полоску тусклого света из коридора, и принимается искать чистую черную рубаху. Ветер тихо входит за ним и садится на кровать. Наконец Огонь находит нужную вещь, сбрасывает с себя рубаху и надевает новую, и пока он застегивает ее, рассматривая собственное отражение в окне, стоя лицом к Ветру, тот может любоваться, неловко, практически исподтишка. — Куда ты пойдешь? — Ветер заинтересован и одновременно опечален тем, что Огонь снова уйдет на ночь, оставив его. — Соберемся с парнями из других комнат. Ну, ты их знаешь, — Огонь неопределенно взмахивает рукой. Конечно, Ветер знает юнко, крутящихся вокруг Огня, отпугивающих, злых, известных в приюте, как хулиганы. Эти ребята часто смеются над ним, проводят колкими взглядами, но тем ни менее они всегда кажутся такими притягательными и классными, и Ветер иногда думает, что хотел бы быть одним из них. — Угу. Огонь окидывает отвернувшегося Ветра взглядом, словно прикидывает что-то, у него в голове щелкает: «ну, вроде бы, готов», и слетает небрежная фраза: — Хочешь со мной? Ветер быстро поднимает голову, глаза расширены от удивления. Что? Что он сейчас сказал? Пойти? С ним? Вот так просто, и он позволит почувствовать себя равным ему, крутым, надеть смеющуюся ухмылку, стать частью команды? Ветер не верит в услышанное долгих пять секунд и потом, хрипло прокашлявшись, произносит: — К-конечно. И в его согласии сквозит лишь желание оказаться чуть ближе к Огню. Человеку, которому он никогда не признается в чувствах. Ветер тоже переодевается — как приказывает Огонь — в черное, подвязывает волосы шелковой лентой, и подходит к порогу. Огонь перехватывает его за талию, притягивает к себе со словами: «неплохо выглядишь», и под ребрами тихим шорохом отдаются бабочки, и Ветер уверен, что это — один из лучших дней его жизни. Как он поймет позже, этот день был одним из худших. Огонь прикрывает дверь, они оба стоят у порога, ожидая, пока воспитатели уйдут, уверенные, что все заснули. Огонь скользит рукой по талии парня, опускается, сжимает внутреннюю сторону бедра, и удовлетворенно улыбается, когда над ухом слышится тихий стон. Ветер впервые так сильно ощущает себя сексуальным, желанным, и ему нравится это чувство, и он изгибается в чужих руках, податливый, открытый. Недлинный хвост, в который он собрал волосы, лежит на спине, и Ветру кажется, что такая прическа очень уместна. Он чувствует себя плохим, по-настоящему плохим. Когда шум стихает, они выходят: Огонь осторожно, но все так же уверенно, Ветер — почти на цыпочках, и во тьме его длинный стройный силуэт в черных одеждах выглядит притягательным, по-девичьи утонченным. Юнко — человек пять-шесть — встречают их в гостиной, смотрят на Огня с уважением, на Ветра — с презрением, но Огонь кивает им на новенького и незаметно подмигивает, и фразой «он теперь с нами» всё становится на свои места. Дальше — веселее. Компания давно все спланировала и воспитатели, отвлекшись на общее собрание, точно не должны помешать, а тем более начать искать их раньше рассвета. Из-под кресел со звоном вытаскиваются бутылки, огненные напитки разливаются по стаканам — Ветер никогда ничего подобного не пил, газированного, горького, но, естественно, притягательного, как и вся эта атмосфера безумия — и он не сразу замечает первую руку, на пробу коснувшуюся плеча. Его поглощает забвение, искристое, мягкое, он слишком расслабляется среди тех, с кем нужно быть настороже, он практически не слушает, о чем идет речь и в какой-то момент перешагивает грань: здесь он ещё мог убежать или позвать на помощь, а через один стакан на подкашивающихся ногах — вряд ли — и неистовая радость, затопившая, превращающая все эмоции в счастье, накрывает с головой. Следующая вспышка сознания: он сидит на диване, зажатый с нескольких сторон, руки слабые, как в плохом кошмаре, и не в силах оттолкнуть кого-то — кто это? — и он совершенно не понимает, что происходит. Руки-руки-руки. Еще одна вспышка: его наклоняют через подлокотник кресла, заставляя раздвинуть ноги, и счастье топит тяжелой волной боли, и ему до судорожного всхлипа плохо-хорошо. Ветер окончательно теряет связь с реальностью после второго юнко, взявшего его в такой позе совсем беззащитным и нагим. Огонь перекладывает его на диван на спину, заглядывает в расширенные пульсирующие зрачки. — О Великие… Акира! — он называет его по имени, чтобы никто не узнал, что они посмели взять себе имена Богов, и встряхивает парня за плечи, но тот почти не реагирует. — Заканчивайте с ним, только быстро. И отходит. И снова позволяет им пользоваться чужой доверчивостью, вместо того, чтобы помочь. Он никогда и не стремился помочь, он сам привел его в эту ловушку. Последний юнко заканчивает и убегает прочь, теперь их в гостиной только двое, благо, эти «крутые» парни соизволили убрать бутылки и навести порядок. Огонь опирает парня на себя и буквально тащит к душевой, сжав во второй руке одежду. Ставит Ветра под струи воды, опирая на стену, заставляет рвать, надавливая на корень языка пальцами, пока убивающая изнутри гадость не покидает тело, моет ему голову, тащит до спальни и наскоро одевает в чистое, и в грубых движениях нет ни капли сожаления. Ветер этого не запомнит. Он просыпается в кровати, тело ужасно саднит, как будто его волокли по полу или били. Он не может сесть — тело прошибает острой болью и он падает, плечи мелко дрожат. А еще он практически ничего не помнит, и это вызывает ужас. — Ог-гонь… Тихо, измученно, в последней надежде понять, что произошло, он зовет его, пытаясь найти поддержку. Хоть что-нибудь. Хоть Огонь, он же… Он же хорошо к нему относится, он должен был помочь… Огонь предстает в дверном проеме, брови его нахмурены у переносицы, и выглядит он так устрашающе, будто изобьет Ветра сейчас лично. — М? — Что случилось? — Ты себя отвратительно вел. Кажется, мы не договаривались, что ты напьешься и будешь раздвигать ноги перед всеми подряд. — Что? — Что слышал. Теперь, естественно, не удивительно, что ты так себя чувствуешь. — Но… Разве ты не мог… — Что, остановить тебя? Нет. Это только твоя вина. Ветер сводит ноги, сгибает в коленях и прижимает к груди. Глаза стекленеют от ужаса и осознания. Этого просто не может быть, так не может быть… Но вот же Огонь говорит, и не поверить ему просто невозможно. Он еще не научился не верить этому человеку. — И ладно, если бы это касалось только твоего тела, — продолжает Огонь, — что уж тут ныть. Но они обещают рассказать воспитателям. Ты же понимаешь, что это не то, что запрещено, этого даже существовать не должно? Твоего поведения, твоей… женственности, — последнее слово он практически выплевывает, вложив все возможное отвращение. — А если они расскажут, ты умрешь от избиений раньше, чем станешь Великим… Ветер всегда боялся смерти, боялся до паралича, до истерики и слез, но сейчас плакать нечем. — Решай, от этого много зависит. Ветер, наверное, не в порядке. Да нет, он точно не в порядке, и принимать какие-либо решения сейчас выглядит, как безумие, но его торопят, и он надломленным голосом говорит: — Чего они хотят? Голос у Огня смягчается, в нем сквозит поощрительная улыбка: — Так бы сразу. *** Эта лента, которой завязаны волосы, напоминает о том дне, просит убежать, спрятаться, но Огонь подталкивает его вперед и даже почти хвалит внешний вид. У Ветра дрожат и колени, и пальцы, сжатые в замок. Их ждут. Теперь не в гостиной. Ответ на свой вопрос Ветер узнаёт только спустя сутки, уже немного отойдя от произошедшего, и услышанное повергает его в новый шок: — Они хотят, чтобы на этот раз ты был в сознании. Ветер боится, и ему больно от любой мысли о том, что вот-вот произойдет. Огонь еще пытается приободрить его и наставляет: — Главное, не ломайся перед ними, веди себя уверенно, как тогда, в спальне, помнишь? Притворись, будто действительно хочешь этого. Ветер не хочет, абсолютно точно не хочет, он судорожно качает головой, резко, напугано, и выглядит так, будто сейчас сорвется в истерику или убежит. Огонь для уверенности берет его за руку. Фактически, ведет навстречу боли. Как и в прошлый раз. В комнате излишне светло, и Огонь отпускает его руку, отходя в сторону, перед самым важным моментом оставляя одного. Парень, незнакомый ему ранее, подходит с наглой ухмылкой: — В прошлый раз ты был неплох, постарайся и в этот, ладно? А Ветер не в силах даже пошевелиться, он замирает на месте, скованный страхом и навязанным обязательством, и боль рвется из груди отчаянным воплем, но нужно покорно молчать, и Огонь смотрит на него, словно говоря: «потом будешь плакать». Еще один юнко незаметно подкрадывается сзади, и еще один сбоку, и он снова переходит за грань, и уже не может убежать. И, когда чужие грубые движения заставляют его выгибаться на кровати, пустым взглядом прожигая потолок, Ветер про себя молится, чтобы это быстрее закончилось. Жаль, что его молитвы никогда и никто не слышит.