По его стопам

      Слава родителей даже не помнил. У многих детей из приюта хоть какие-то воспоминания были, хоть какое-то осознание, кто они и откуда. У Славы — ничего. Никаких родственных связей, друзей, вообще никаких привязанностей. Как в восемнадцать вышел за ворота интерната, так совсем один и остался. Даже его бывший — Ванька-урод, улепетал в закат, предварительно забрав пять тысяч из славкиной заначки. На тот момент все его деньги. Славе дали комнату в общежитии по госпрограмме, и на этом всё. Поступить не удалось, и он уже думал, что пойдёт топтать сапогами грязь в армейке, но на него свалилось чудо. Если б Славу кто спросил, то тот бы сказал, что от Дьявола, но все вокруг твердили, что якобы от Бога.       На работу мальца, только что закончившего школу, естественно никто не брал. Выплаты от государства по поддержке сирот положены только студентам. А Слава не студент, Слава лох. Лох, которому всё-таки хотелось есть. Ну он и ввязался в эту авантюру. Его бывшие знакомые по приюту подначили. Подрезать сигнализацию и угнать машину. Но никому из них невдомёк было, что сейчас на этих тачках новомодных отслеживание есть. Товарищи убежать успели, а Слава попался. Трясся как последний щенок, умолял простить, самому от себя противно было, как жалко выглядел. Даже молиться начал, чтоб за дурака сойти. Но мужик, страшный громила со шрамом, оказался верующим и сказал, что Слава может грех отмолить или сесть. Но наказание за проступок понести обязан. — Не хочу я тебе жизнь ломать, молодой ещё… — кривился мужик. — Но и оставить так. Ведь продолжишь эту… Муть творить. Давай так, раз ты тут говоришь, что сирота и от нужды это творишь, то я тебя к моему давнему другу отвезу в монастырь. Годик поживешь — тебя там как милого перевоспитают. За год не сбежишь, и я заяву не пишу. Лады? — Может всё-таки к ментам? — Ага, а потом ты уголовником жизнь себе похеришь. Я грех на душу не возьму. Лезь в машину.       И Слава реально отправился в гребаный монастырь. И теперь сидел на ещё более гребаной железной койке, которая противно скрипела от каждого движения и прогибалась под его небольшим весом. Обнимал рюкзак, нервно теребя серую лямку, и смотрел прямо перед собой, но будто не видел ничего. В тюрьму не хотелось. Сбежать отсюда… Да он бы с радостью, и поминай как звали, да мужик по беспределу забрал его паспорт. Слава даже не понимал, насколько это законно. А даже если и нет, пойти к ментам и сказать «тут ситуация такая, я машину угнать пытался…». — Дела… — на выдохе шепнул он, примиряясь с мыслью, что долгожданную свободу можно отложить ещё на годик. Да и перспектив не умереть голодной смертью прибавилось. Можно даже сказать повезло — своеобразно так. — Привет, — послышалось над ухом. — Ты тут новенький? Папа просил тебе все показать.       Слава слегка дёрнулся, отложил рюкзак, который до этого не выпускал из рук и немного потупил взгляд на незнакомца. Милый пацан, примерно его возраста. Смотрит так по-щенячьи. Глаза большие, светятся искренней заинтересованностью. Без толики неприязни. На Славу так смотрели… Да практически никогда на него никто так не смотрел. Черты у парня острые, бледная кожа на контрасте со смольно-черными волосами, выглядела словно фарфор. Слава сглотнул. Определённо в его вкусе.       Незнакомец заправил кудряшку за ухо и протянул руку. — Я Юра. Тут редко бывают мои ровесники. — Слава, — тот скупо пожал протянутую руку. — Ты у нас тут типа ангелочек? — Что? — не понял Юра. — Ничего. Просто выглядишь… — В голове поздно проскочила мысль, что если Слава и хочет продержаться отведенный год, то заигрывать с местными обитателями — последнее, что надо делать. Он закинул рюкзак под кровать и встал. — Как выгляжу? — Праведно? — попытался выразиться как можно нормальнее Слава, но сам с себя словил стыд. — Спасибо? Тебе как вообще здесь? Нравится?       Слава оценивающе окинул взглядом тесную келью с кроватями на двенадцать человек. Пахло здесь затхло — потом и сыростью, но иначе пахнуть в помещении с двенадцатью мужиками и не могло. — Как дома. — Он покривил душой, вспоминая интернат.       Юра иронии не выкупил, и так радостно улыбнулся, что Слава себя как-то неловко почувствовал. — Идём со мной, — продолжил улыбаться Юра. — Меня просили тебя позвать. Нам там ещё одни руки не лишние. Ты когда-нибудь что-то строил? — Как-то не приходилось, — Слава невольно перенимал улыбку Юры. — Что вы строите вообще? — Сейчас забор. — От грешного мира прячетесь? — Нет, конечно, нет, — Юра немного усмехнулся. — вокруг сада. У монастыря есть свое хозяйство…       Он долго рассказывал о том как всё устроено, делая это с такой теплотой, что Славе даже показалось, что год пройдёт куда легче, чем он изначально думал. Над ними светило жаркое июльское солнце. Небо синее-синее, без единого облачка. На горизонте хвойный лес, и, кажется, вдалеке речка виднеется. Славе редко выдавалось выбраться за город. В интернате выдавали путёвки во всякие летние лагеря, но конкретно ему не особо на них везло. Но на природе Славе было спокойно, либо улыбчивый новый знакомый создавал ощущение безопасности. Взгляд у того по-детски восторженный на всё. Когда они проходили куст белой сирени, то Юра остановился и с таким благоговением осмотрел цветы. Слава сначала хмыкнул. Цветы и цветы. Но когда Юра подвёл его к душистой ветви, послушно нагнулся, прикрыл глаза и глубоко вдохнул медово-сладкий запах. Стало хорошо. Они продолжили идти. Слава сосредоточился на ощущениях. Раньше редко так делал, только в глубоком детстве, а потом жизнь не позволяла расслабиться. Солнце нагревало спину, обтянутую чёрной футболкой. Сухая трава щекотала ноги. Его даже ужалило крапивой. — Вон там колодец есть, — показывал Юра. — А вот там, на холме, главный храм. Приходи на исповедь завтра.       Слава прищурился, рассматривая залитые солнцем белые стены главного храма. — Ты даже не спросил, верю ли я в бога. — А разве нет? — Ну… — Слава пожал плечами и наклонился, наконец расчесывая ужаленное крапивой место. — Мне как-то, ну, не приходилось... Вообще задумываться об этом. — Люди в разном возрасте приходят к вере. Во всяком случае ты здесь и… Попробуй сходить на исповедь. Когда ты всё выскажешь — легче станет. — Юра потянул Славу на себя, не давая тому расчесать кожу до крови. — Долго же придётся меня выслушивать, — улыбнулся Слава, поднявшись и посмотрев прямо в светлые широко распахнутые глаза напротив. — о, и я очень грешен, — поняв, что его иронии снова не поняли, он поджал губы и отстранился, продолжив идти вперёд по узкой тропе. Репейник больно задевал расчесанную кожу, и чувство безопасности и спокойствия начало пропадать. — Все мы грешны, но все мы заслуживаем искупления, — начал проповедь Юра. И Славу это начало слегка раздражать. — Хочешь мою душу спасти? — бросил он. — Да, — твёрдо ответил Юра. И взгляд по детски искренний, что у Славы что-то сжалось внутри и сил ответить не нашлось.       Они пришли к месту, где небольшая толпа мужиков пилили доски, громко обсуждая насколько же отвратительный суп был сегодня на обед. Рядом большой яблоневый сад. Плоды только начинали созревать, ещё зелёные, но уже отчётливо виднеющиеся среди темно-изумрудных крон. Мужики немного притихли и стали здороваться с Юрой. — О, отец… — Юра извинился и направился к хмурому монаху, проходившему мимо. — У вас тут монахов святыми отцами называют? Как в американских фильмах? — поинтересовался Слава. — Конкретно сейчас это реально его батя, — ответил мужик в синей шапке. — Ясненько… — вздохнул Слава, немного напрягшись. Они с отцом Юры встретились взглядами всего на мгновение, но от этого уже стало как-то не по себе. Будто старый монах знал, что Слава скрывает.       Слава выдохнул, успокоил собственные мысли и повернулся к мужикам, тыкнул себя в грудь и представился. — Слава, а вас как? — Он сделал вид, что запомнил все имена и поспешил предложить помощь. Надо продержаться год. И для этого надо вести себя как нормальный мужик!

***

      Вечером за ужином Юра подсел к Славе, который умял всё так быстро, что чуть не подавился. Один из мужиков, сидевших рядом, побил ему по спине, смеясь: — Хей, ты чего? Чревоугодие — смертный грех. — Я два дня ничего не ел! — возмутился Слава, продолжая откашливаться.       Юра протянул стакан с водой. Славка его поражал даже. Весь такой взбалмошный. Глаза дикие, будто у кота брошенного. Смотрит исподлобья так недоверчиво. А если за руку взять, то отстраняется, будто рефлекторно. Кажется ещё зашипит на тебя. — Как ты так? — Юра старается говорить ласково. — Да мой… — Слава прокашлялся уже явно нарочно. — Знакомый один украл все мои деньги. Мне не на что было даже кусок хлеба купить. — Так и сюда попал? — Нет, не совсем… Там ситуация была не очень хорошая… — Слава замялся. — Можешь не рассказывать, все мы тут не без греха, — потрепал его по плечу, сидящий рядом мужик. Слава дёрнулся, пытаясь скинуть чужую руку, но это проигнорировали. Юра видел, как тому неуютно, но ничего сделать не мог, либо постеснялся лезть. — Кроме вон этого, — усмехаясь, указал на Юру другой. Сам Юра выпрямился резко. — Все люди грешны, — возмутился он. — Я не исключение. У меня есть помыслы и действия, за которые мне стыдно. — О, и какие же? — протянул мужик, всё ещё державший руку на славкином плече. — Где-то в келье фотки голых баб прячешь?       Мужики за столом мерзко заржали. — Нет, конечно. Меня иногда гордыня одолевает. Но я стараюсь её замаливать, — сказал он осторожно. — Гордость это ж круто, — тихо начал Слава, но, видимо, поняв, как ещё сильнее напрягся Юра, — поспешил объясниться. — Гордость даёт силы в тяжёлые времена. Она мотивирует не давать себя, и тех кто нуждается в защите, в обиду. Я б без гордости наверное в приюте не выжил.       Юра губы сжал и задумался, пряча лицо в кудрях. Вскоре тема быстро сменилась на обсуждение завтрашней стройки и разговор замялся сам собой.

***

      Слава пробыл в монастыре больше недели и не то, чтобы увидел много разницы с интернатом. Единственное, здесь ему приходилось много работать, к чему он в принципе был готов давно. Ещё с четырнадцати начал браться за любые подработки, на которые вообще пускали мелкого пацана.       Юра всегда находился поблизости. Не важно где был Слава, на стройке, на службе, в столовой. Парень видимо сильно скучал здесь без ровесников. Да и Славе легче было в его компании. Не с монахами же общаться. А мужики на стройке хоть и напоминали родной детдомовский контингент... Да в этом была и проблема, — напоминали родной детдомовский контингент, от которого Слава так долго желал избавиться. А Юра другой. Юра спокойный, вежливый. Иногда слишком вежливый, когда на шутки в свою сторону просто дежурно улыбается и мотает кудрявой головой. Извиняется часто. И всем-всем пытается помочь. Славе иногда кажется, что он святой. Чистый, невинный... От того и любые мысли о нём с горьким привкусом вины приходят.       Ещё в монастыре заставляли молиться. Слава бездумно повторял за всеми слова. Юра помог ему их выучить, говорил ещё о каком-то светлом чувстве внутри во время службы. Слава внутри чувствовал только голод. Кормили всё-таки скверно.       Слава закончил тащить мешок с цементом, и сел прямо на землю, не видевшую дождя уже две недели. Она покрылась паутиной трещинок. Кажется, даже воздух был настолько сухим, что при дыхании неприятно сдавливало горло. — Воды? — Юра протянул стакан.       Вода из колодца почти ледяная. Слава залпом выпил, игнорируя, что зубы от холода сводит. Остатки попытался вылить себе на лицо. Лучше не стало. — Ты чего? Так же горло заболит. — Юра наклонился и забрал стакан. — Тебе не жарко? — спросил Слава. — Ты в чёрной рясе ходишь, наверное всё тело запеклось. — Привык, — пожал плечами Юра. — А после работы прогуляться можно будет? Тут вроде река рядом… — Послушникам не положено… — начал было Юра. — Ну ты чего, своди мальца искупаться! Он ж в келье вашей зажарится заживо, — вступил в разговор крупный мужик с рыжей бородой. — Жалко что-ли? — После молитвы можно. Но я ещё отца спрошу. — Конечно, — обрадовался Слава, поднимаясь с земли.       На реку в итоге отправились только вдвоём. Вода дарила долгожданную приятную прохладу. Погрузить в неё разгоряченное июльским солнцем тело было приятно. Слава редко выбирался к воде, и плавать не умел. Он плескался ближе к берегу, отгребая от себя ряску и водоросли. Пацаны из интерната назвали б это лягушатничеством. Но ему было плевать. Вода — зелёная и мутная, его не пугала, но нервировала, заставляя коленки чуть подкашиваться стоило лишь отплыть на место, где нельзя было ощутить стопами илистое дно. Юра же, на удивление, был буквально как рыба в воде и заплывал достаточно далеко, нырял и, кажется, мог надолго задерживать дыхание.       Очередной раз нырнув, он проплыл несколько метров и вынырнул уже прямо рядом со Славой. Тот из-за всех сил сделал вид, что совсем не испугался. — Хорошо тут, – начал Юра. Слава кивнул, стараясь не смотреть на бледное обнажённое тело. Юра же требовал к себе внимания и, слегка приобняв друга за плечи, указал в сторону, где за рогозом и осокой жёлтыми точками колыхались на волнах цветы. — Там кубышки растут. Хочешь сплаваю за ними? — Если можно... Я их ни разу вблизи не видел, — повернулся Слава. Чужая рука всё ещё покоилась на его плече, но он не спешил её сбрасывать. Будь его воля, — даже продлил это мгновение.       Юра широко улыбнулся и скрылся под изумрудной толщей воды. Слава, щурясь от яркого закатного солнца, проводил его взглядом. «Красивый» — всплыло в голове.       Но Слава пообещал себе не влюбляться. Ни в каких парней. И тем более здесь. Он даже не понял, как быстро Юра вернулся, держа в зубах три жёлтых цветка-кубышки. Улыбался ещё ярко-ярко. Ярче, чем солнце, бьющее жаром в спину, лучи которого так и играли в мокрых тёмных кудрях. «Не влюбляться», — в мыслях повторил Слава. — Ты будто призрака увидел. — Юра вложил цветы прямо в славкины ладони и погладил лепестки большим пальцем. — Их кубышками назвали, потому что форма такая... Вот, в близи похоже. Ещё они в воде растут поэтому стебель смотри какой прочный. Но я все равно смог сорвать. В округе много цветов. В монастыре редко бывают не религиозные книги, но у меня энциклопедия про цветы есть. Большая. С иллюстрациями. Я покажу как вернёмся... Если захочешь. — Захочу, — кивнул Слава. Ему вдруг показалась, что с ним хотят поделиться чем-то личным и сокровенным, и это льстило. — Ты так любишь цветы. Хочешь стать ботаником? — постарался поддержать разговор он. — Я всегда хотел по стопам отца пойти и стать монахом. — И не увидеть мир? Так-так-так, подожди. Никаких оправданий! Я знаю, что ты в этом монастыре вырос. Да что... Я тоже кроме своего интерната номер семь тоже в жизни ничего не успел посмотреть, но может там, далеко... Есть лучший мир. — Там куда ты показываешь лес. — Нет, не понимаешь, — вздохнул Слава, разводя руками. — Дальше леса. Ещё дальше. Там есть... Большие города с небоскрёбами, аквапарки, я ни разу не был, горы огромные с заснеженными вершинами. Да чего только нет? Есть море! Я всегда хотел на море. Представь там вода голубая, а другого берега и не видно совсем. Ещё она там солёная. Представь! Плавать в солёной воде! Так, короче. Прежде, чем ты станешь этим самым... — Монахом. — Да кем хочешь! Мы сначала должны вот так вот поплавать в море! Лады?       Юра моргнул пару раз, осознавая все услышанное, а затем рассмеялся. Звонко так, по-доброму. Слава сначала напрягся, но быстро сам подхватил этот лёгкий смех. — У тебя было такое серьёзное лицо, —улыбался Юра. — Но хорошо. Я хочу на море, — Кивнул он, взял один из цветов и заправил его Славе за ухо. Отодвинулся чутка, осматривая, и утвердительно кивнул. — Так и знал, что твой цвет. — С чего это? — А с того, что светлый ты весь. Что внешне, что внутренне. Как солнце. — Это ты, друг, загнул... — усмехнулся Слава. — Но за цветы спасибо. — Он бережно взял их в руки и понёс на берег. — Соседи по келье вряд ли оценят, но я их сохраню. — Стоило ему вернутся в воду, как Юра снова прилип, как пиявка, и начал предлагать научить всё-таки Славу плавать. Сам Слава к этой идее относился, мягко говоря скептически. Ростом они были примерно одинаковые, но в комплекции Юрка был куда щуплее и сдвинуть с места товарища ему было тяжело. Тот ещё ухмылялся, стоял, мол давай, пытайся. Юра тогда начал его щекотать, но Слава вдруг дернулся, покраснел весь и отшатнулся. — Что-то не так? — У тебя руки просто холодные, — ответ прозвучал неуверенно. — Вода тоже, но ты в ней. — Юра напрягся. Ещё секунду назад все вроде было хорошо. — Хорошо. Давай поплаваем, — буркнул Слава. — Я немного по лягушачьи умею, далеко не поплыву. Но на всякий случай приготовься выносить мой хладный труп из воды. Или оставь на съеденье русалкам. — Ты веришь в эти сказки?       Слава хмыкнул. Атмосфера немного разрядилась. Он неуверенно проплыл пару метров и понял, что не чувствует дна. Нет, глубина все-таки не просто нервировала. Глубина пугала. Зелень воды казалась почти чёрной, поглощающей. Неприятной. Не чувствуя твёрдой опоры, Слава задыхался. Но пойти ко дну ему не дали. Тонкие пальцы вцепились в его руки. Юра шептал, что все хорошо, что надо просто расслабиться. Мягкий вкрадчивый голос правда успокаивал, и вскоре Слава мог удержать голову над водой и спокойно дышать. — Я не тону, — сказал он на выдохе. — И не должен, — улыбнулся ему Юра, все ещё нежно придерживая. — Это замечательно, но я очень хочу почувствовать дно. — На дно всегда успеешь. — Неужели, — удивился Слава. — У кого-то тут прорезалась ехидность. Я на тебя плохо влияю. — Вполне может быть, но я рад. Рад, что ты здесь, — тихо сказал Юра.       Слава неожиданно отпустил его руку и чуть ли не сразу пошёл ко дну. Юра быстро подхватил его и проплыл немного в сторону берега. — Всё-всё. Тут дно... Не пугай так! — возмущался он, всё ещё не отпуская неудавшегося утопленника из рук. Будто тот сейчас уж точно уйдёт с головой под воду. Слава явно побледнел и вдруг уткнулся ему в плечо. — Я правда испугался, — шумно выдохнул он.       Юра напрягся. Чужое горячее дыхание опалило шею. Он почти рефлекторно убрал волосы за ухо, второй рукой все ещё сжимая чужое предплечье. Кожа под пальцами — теплая, приятная. В животе ещё так тяжело. Но ему не страшно от этого ощущения, а скорее любопытно. Когда Слава поднял голову и вдруг застыл, Юра подумал, что никогда такого взгляда не видел. Было в нём нечто притягивающее, светлое. И правда, солнце закатное отражается. Слава вдруг приблизился совсем близко и застыл в паре сантиметров от его лица, дыша прямо в губы. Лёгкие сжались так, что вдохнуть не было возможности. И всё жарче в груди становилась. И жар этот разливался будто изнутри по всему телу. Юра вспомнил, как отец на Рождество разрешил ему целый бокал кагора выпить. Похожее чувство. Яркое. Запоминающеся.       Слава вдруг столкнулся с ним лбами и тяжело задышал, тихо совсем прошептав «нельзя». Юра закрыл глаза и почувствовал, как собственное дыхание тоже становится рваным. Вдруг он почувствовал как его губ что то коснулось. Поцелуй вышел совсем невинным. Лёгкий короткий, ни к чему не обязывающий. Но Юра вдруг прижался к чужим губам. Разум буквально кричал, что это неправильно. Но тело действовало будто само. Слава усмехнулся и вдруг лизнул чужие губы. Новые ощущения не пугали. Юра прижался к разгоряченному телу, огладил широкие плечи, и рефлекторно приоткрыл рот. Слава тут же углубил поцелуй, запуская пальцы в мокрые кудри. Дно под ногами перестало быть материальным. Он почувствовал будто снова плывёт. Славина рука в волосах, его язык, его дыхание... Всё веяло приятным жаром, в котором так и хотелось раствориться полностью. Рука скользнула по чужой шее и уперлась в грудь, под рёбрами которой сердце так бешено колотилось. Юра жмурился, неумело отвечая на ласки. А в глазах будто искры осыпались.       Всё резко прекратилось. Будто из сна вырвали. Было слышно как рабочие приближались к реке, громко что-то обсуждая. И как собственное сердце колотилось с бешенной скоростью. Кровь прилила к лицу. Страх в купе со стыдом сразу заполнил мысли. Юра хотел нырнуть и так и уйти на дно. — Никому об этом не говори! — Слава вцепился в его плечи. На лице его читалась откровенная паника, а голос чуть ли не сорвался. Он весь красный, разгоряченный с растрепанными мокрыми волосами и припухшими губами, смотрел прямо Юре в глаза. И тому вдруг захотелось исчезнуть, или хотя бы оказаться в месте, где не было бы так жарко. Холод реки не спасал. — П-подо... — хотел было сказать он. Не понимая, что в целом надо говорить. Что вообще в таких случаях говорят? Что это было? — Пожалуйста! Иначе меня выгонят отсюда. Я не хочу в тюрьму. — Что?