По его стопам

      С тех пор они никак не могли поговорить. Слава вдруг стал отстраненнее и погрузился в собственные мысли. Не позволял им хоть на секунду остаться наедине. Юра хотел спросить хоть кого-то, что всё это значит и как надо реагировать, но обещал молчать. И молчал. Только вот никак не мог забыть произошедшее. Оно даже во сне не отпускало.       Юра просыпался пару раз до рассвета, пробирался на цыпочках в ванную, так, чтобы отец не услышал скрип половиц и не проснулся, не заметил его стыда. Стирал бельё в старой раковине. Потом возвращался и уже не мог уснуть. Он закрывал глаза, слушал собственное неровное сердцебиение, и мысленно просил прощения у бога.       Он уже и молебны на коленях перед иконами стоял, и работать себя заставлял сверх меры. На исповедь только не шёл. Боялся. Вдруг, правда Славу отсюда выгонят. Он его терять не хотел. Хоть они больше даже не разговаривали, но осознавать, что он вон живой-здоровый ходит где-то рядом. Оно уже хорошо. Провожать взглядом его фигуру издалека... Хватало. И гнать, гнать от себя все эти греховные мысли. Молиться про себя и сжимать руки так, чтобы ногти впивались в кожу. Юра даже стричь их перестал, чтобы побольнее было.       Но в тоже время Юра старался всегда быть где-то недалеко. Подсаживался за соседний стол за обедом, стоял позади на общей молитве. И замечал, как Слава напрягает спину, будто чувствуя его взгляд. Юра даже приходил в сад, когда Слава там работал. Крутился вокруг, изображая активную деятельность, наблюдая, как тот нещадно обрывает куст крыжовника, будто не обращая внимания, как колючки раздирают кожу на ладонях. Слава тоже на него смотрел. Они встречались взглядами слишком часто, и каждый раз это смущало. Ни один не решался подойти и поговорить.       Но разговор должен был состояться. Рано или поздно всё накопившиеся напряжение, остекленяющее воздух меж ними, должно было лопнуть, как перекаченный футбольный мяч. Это случилось вечером. Яблоки уже созрели, и Юру попросили принести немного на кухню. Он наткнулся на него в саду. Слава сидел прямо на траве под деревом и что-то записывал в блокнот. Окинул Юру взглядом, но сразу же отвернулся.       Тот поставил корзину и медленно подошёл. Вокруг было тихо. Лишь когда поднимался ветер, яблоки опадали, с громким треском стукаясь о землю. Воздух казался затхлым, пах гнилыми плодами и пылью, и слова невысказанными застревали в нём. — Я записывал молитвы, – вдруг начал Слава. — Знаешь, я в Бога не верю... И не верил никогда. — Он всё так же смотрел куда-то в сторону.       Юра молчал. Он не знал, что сказать и что должен чувствовать. Единственное желание, зародившееся где-то на подкорке сознания — это обнять сидевшего рядом Славу, казалось, воплощение всей скорби во вселенной. Тот обнимал колени, опуская на них голову. Волосы как всегда растрепанные, а руки все в царапинах от крыжовника. Тонкие пальцы сжимали дешёвый синий блокнот с логотипом какой-то малоизвестной партии.       Юра хотел его обнять... Но не сдвинулся с места. Ноги словно ватные, так даже стоять было тяжело. В животе не приятный жар, а тревожное клокочущее чувство страха. Вот сейчас он ни черта не сделает, и всё будет плохо. — Ты слишком хороший человек. Я зря вообще тогда полез, — неожиданно продолжил Слава. — Я всё испортил, как всегда. — Нет... Ты просто сошёл с дороги Господа. Покайся и он направит... Направит на путь истинный. Я тоже сошёл. Согрешил. Я помыслами своими грешен, я... — начал говорить себе под нос Юра, опустив голову и будто вжимая её в плечи. — Я пробовал. — Слава встал и вложил ему в руки блокнот, исписанный молитвами. — я не-ис-пра-вим. — голос его дрогнул. — Да смотри ты мне в глаза. — Он взял Юру за подбородок и поднял его голову. И кажется ожидал увидеть страх. Но Юра чувствовал иное. — Не смей жалеть меня! Не смотри на меня так. Ведь ты и сам этого хотел.       Юру будто током ударило. Нет, он признавал себе, что то был и его промысел, но услышать это от другого человека больше проходило на пощёчину. — Я не понимаю... — Слава отшатнулся. — Как это? — он схватил обратно блокнот, потряс им и швырнул в сторону. — Скажи! Скажи как праведный христианин... Бог мог создать меня таким? — Ты злишься... — Не на тебя! — сорвался на крик Слава. — Бог есть — любовь, — Юра мелко задрожал, он заикался, и рефлекторно поднял ладони. Будто бы стоял перед диким зверем и был готов сдаться ему на съедение.— Он любит и прощает всех своих детей, если они раскаются в своих грехах. — Я не это спросил, — закатил глаза Слава. — Он создал мужчину и женщину... — Юра сильнее задрожал. — Я не знаю, не знаю! — сорвался он. — Я ничего не знаю и мне не у кого спросить. Я не понимаю что чувствую и мне страшно.       Слава застыл словно ледяная статуя. Гнев на его лице медленно сменился смятением. В один рывок он приблизился и прижал к себе Юру, одной рукой успокаивающе гладя чёрные кудри. — Лучше бы меня здесь не было совсем, — тихо сказал Слава, утыкаясь в его макушку. — Ты здесь, — всхлипнул Юра. — Здесь, но не говоришь со мной. Ты единственный у кого я могу спросить, — он резко поднял голову. — Что со мной?       Слава резко обнял его, прижав к груди. — Прости меня дурака. Я думал, если я от тебя держаться подальше буду, то оно всё само пройдёт. Что ты поймёшь, что это все ошибка. Что у тебя есть шанс быть нормальным, — говорил он, немного задыхаясь. — Как я могу исправиться? — Говори со мной, не исчезай больше, — попросил Юра. — Постараюсь, — мягко улыбнулся Слава, взерошивши Юрины кудри, и поцеловав того в макушку. — Правда постараюсь. — Юр, я испугался, я дурак. Понимаешь, я машину угнал... Я этим вообще не горжусь, но у меня денег не было даже на еду, меня поймали и вот... — Если отсюда выгонят, попадёшь в тюрьму? — Соображалка у тебя отменная, — кивнул Слава. — Я ниже падать не хочу. Поэтому согласился в монастырь, а тут ты. Нежный. Хороший. — Слава мягко поцеловал Юру в висок. — Красивый. Добрый. А я плохой грязный человек, который тебя испортит. — Чушь, — шепнул Юра, утыкаясь в тёплое плечо, от которого пахло свежескошенной травой и потом. Слава приобнимал его за талию и тёрся лбом о макушку. — Ну я точно трус, надо было раньше с тобой поговорить. — Трус, — согласился Юра. — Слушай, Юр, — вдруг перешёл на шёпот Слава, резко приблизившись. — А тогда на реке ты правда этого хотел? Я же тебя не принудил?       Юра кивнул. — Это было плохо? — Нет, наоборот... Я... Это было... Хорошо. —Лицо Славы находилось слишком близко, как тогда. Неправильно близко. Юра чувствовал, как стало не хватать воздуха, и облизнул сухие губы. — Правда? — Взгляд Славы будто просиял. — Я рад. — Он невесомо провел ладонью по Юркиной щеке и тихо спросил, — а если я ещё раз так сделаю, это будет неправильно?       Юра кивнул. Разум его кричал, что это безумие, грех, так нельзя. Но тело начало наполняться уже привычным приятным жаром. Он молча двинулся вперёд. Губы у Славы горячие, мягкие. Как он руку на бедро положил — доводило до мурашек. Юра жмурился и уже сам повторял движения языком. Давно уже представлял, что так сделает, что не растеряется, хоть сам себе в этом и не признается никогда. Жмётся к горячему телу и чувствует, что всё оно на самом деле правильно, как будто всегда так должно было быть. Не может быть так хорошо от чего-то губительного.       Из неги вырвало удивлённое "Юра?" за спиной. Слава отшатнулся резко, как от пламени. Юра повернулся и увидел седого монаха, грозно выглядывающего на них из-за полутораметрового деревянного забора. Паника разрядом прошлась по телу. Юра застыл, пытаясь яснее мыслить. Это никак не выходило, кровь шумела в висках, заглушая рассудок. — Святозар Андреевич, я... — начал было он. — Я его принудил! — Слава быстро встал вперёд, закрывая собой Юру. — Отцу не говорите, пожалуйста, — взмолился тот. — Не говорите его отцу, это я виноват. Каюсь. Никак от греха этого исцелиться не могу, черт путает! — отчеканил Слава будто заученную речь. — Юра-Юра... — покачал головой Святозар Андреевич. — Ну что с тебя взять? У вас молодых бывает, что на грех соблазняетесь. Не скажу я твоему батюшке. Надо мне его волновать лишний раз? — седой монах нахмурил брови и внимательно осмотрел Славу. — А с вами, молодой человек, что-то надо делать. — Вы его прогоните? — вскочил Юра. Сердце его бешено колотилось, щёки горели, а руки невольно сжимались. Все нервы в теле походили боле на натянутую тетиву. — Нет... Двери наши открыты для всех грешников, кто хочет покаяться. Он хочет? — Хочу, — активно закивал Слава. Юре хотелось вцепиться тому в руку. Он стоял, слушая как собственное сердце пытается вырваться из груди и медленно приходил к осознанию, что больше им даже разговаривать не дадут. Иначе узнает отец... Правильно оно, Юра не должен того расстраивать. И грешить он не должен. — Юра, вертай в монастырь, — в приказном тоне бросил Святозар. — А ты, идём со мной!       Слава поднял с земли раскуроченный лдпровский блокнот, исписанный молитвами, и поплёлся за монахом, напоследок пообещав Юре, что всё будет хорошо.       Юра ему не поверил.

***

      Маленькая комната, восемь на восемь метров. Пара деревянных скамей. Пол залит бетоном, стены в дешёвой побелке и только алтарь с двумя позолоченными иконами и рядом потухшие свечи — выделяются. Дверь со скрипом закрылась. Слава бы сравнил это чувство с чувствами землеройки, в чью нору из шланга пустили ледяную воду. Бежать некуда. Он замирает на месте и чувствует, как холод пробирает до костей, несмотря на жаркий июльский вечер. — Давно это у тебя? — начал монах. Голос его отражался от пустых стен и казался неземным. Эхо словно создавало некий купол, и от него становилось ещё более дискомфортно. Холодно-холодно, так холодно, что Слава невольно ёжился и желал спрятать озябшие пальцы в карманах брюк. Но не делал так, ибо скрещивание рук на груди хоть как-то помогало вербально отстраниться от осуждающего взгляда. — Ты тут не первый такой... Ну мужчины вместе живут без женщин. Изредка совсем, но некоторых на грех стращает, — явно стараясь как можно мягче, пытался подступиться монах. — Ничего-ничего... Раскаиваются, излечиваются и дальше живут. Уже без блуда. Слава молчал. — Главное тебе исповедоваться для начала. Часть греха отпустить. Тебя здесь никто не осудит. Обнажи свою душу перед господом. — Оно не поможет... — сжал зубы Слава, делая пару шагов назад. — Тебе придётся, ради твоего же блага, — настоял Святозар Андреевич. — Можно без этого? — Нет, ты должен очистить душу от всего, что тебя тяготит. Я обещаю, что сделаю все возможное, чтобы помочь тебе.       Слава закрыл глаза. Всё это давило на больное. Говорить о том, каким он неудачным уродился, он не желал. Но если сейчас заартачится, то его как миленького могут отсюда выгнать, а оно рано. Надо было продержаться ещё десять месяцев. — Хорошо, — кивнул Слава, переминаясь с ноги на ногу. — Я всегда был... — неуверенно начал он. Голос тихий, глухой, будто не его вовсе. — Ну мне всегда парни нравились. Я ещё очень давно понял. Мне тогда один старшеклассник в душу запал. До бабочек в животе. — Слава горько усмехнулся. — Он ходил на бокс и вообще был таким крутым и высоким, на него все девочки вешались. Мы как то в прачечной вдвоём остались, ну в детдоме которая. Я тогда, дурак, признался ему, а он воспользовался. Я думал, что ну вот... Этого я и хотел. Но оно... — Слава утёр нос грязным рукавом, и дрожащим голосом продолжил, — отвратительно, если вспомнить. — Он закрыл глаза, стараясь выровнять дыхание. Святозар его не торопил. — Он же потом и издевался надо мной, — продолжил уже на полтона тише. — Его дружки меня избили ещё, тот оказывается им наврал, что-то, чтобы себя нормальным выставить. Ключицу мне сломали. Я потом ещё месяц в больничке провалялся, как лох. А им, естественно, ничего не было. Кто ж будет заяву катать? — Усмешка. — Я несовершеннолетний, на тот момент, и не домашний. За домашнего бы давно родители вступились бы... — Пауза. Полная тишина, лишь отдалённо обрывки чьих-то разговоров доносились снаружи. Воздух, пропитанный пылью, — тяжёлый. Слава задыхается и кажется, что стены на него давят. Он вспоминает Юру и надеется, что с ним-то так разговаривать правда не будут. Что тому не придётся выворачивать душу перед осуждающим тяжёлым монашеским взглядом... Из-за него, придурка. Хотя там и выворачивать нечего, там только эта неправильная влюблённость, на которую этот ангел соизволил ответить. Неправильная и пошлая. — Потом случился Ваня. Дурак, пьяница и вор, — продолжил Слава. — Я любил его так сильно. Он ко мне первый подошёл, не знаю как разглядел, либо слухи тогда уже по интернату пошли, что я из этих. Не важно. Важно, что он был первый, кто меня таким принял и полюбил. Либо сказал, что полюбил. Он худющий был, носил постоянно стрёмную кожанку и слушал тяжёлый металл. На гитаре ещё умел немного играть. Даже мне песню написал, когда первый раз накосячил. Поцеловался с какой-то девчонкой по пьяни на вписке. Он постоянно так делал, пропадал, не отвечал на звонки, бухал. Но я думал, что вот за него стоит держаться. Кто ещё полюбит такого девиантного? От меня родители и те отказались. Ну я и держался. Привык к нему, встречал с попоек, готовил нам еду, когда уже из интерната выпустились. Но я не справился, и он сбежал, забрав все мои деньги. А потом... Потом появился Юра. — Слава прикусил губу. — Тот, кого я не заслуживаю. — Ты сделал первый шаг. — Святозар Андреевич вложил в руки Славы Библию и наказал прочесть. — Ещё завтра, – добавил он. — Я приглашу Алексея с тобой поговорить, он в миру мужчин любил, но отрёкся от этого и уже семь лет он здесь живёт. Молится каждый день. Он и тебе поможет. — И за семь лет ни разу? — удивился Слава. — Ни разу, — кивнул Святозар Андреевич.

***

      На следующий день пришёл тот самый Алексей. Худой низкий мужчина, со светлыми почти выцветшими впалыми глазами и редкой тёмной бородкой. На вид года сорока-сорока пяти, но, как позже выяснилось, всего на девять лет старше Славы. В чёрной рясе на костлявое тело, он выглядел словно покойник на отпевании, покрытый бесформенным тканевым мешком. Синеватые губы плотно сжаты. Он сел напротив Славы, но не спешил встречаться с ним взглядом.       Только спустя долгих полминуты он глухо произнёс, — Расскажи мне всё, я выслушаю и постараюсь тебе помочь.       Слава начал пересказывать всё то, что уже вчера рассказал Святозару Андреевичу, но успел он только заикнуться про случай в прачечной, как Алексей его прервал. — Ты понимаешь, что заслужил это? — твёрдо произнёс он.       Слава застыл на мгновение, затем облизнул обсохшие губы и выпрямился, заглядывая Алексею в глаза. Взгляд того был тусклым и пугающе спокойным. — Я думал об этом, но это не оправдывает его, — осипшим голосом ответил Слава. — Он ещё своих дружков отправил меня избить. — Ты мог не давать им повода? Мог не вести себя вызывающе? Если бы не твои порочные желания, тебя бы не тронули. Думал об этом? — Алексей говорил безэмоционально, совершенно буднично, будто спрашивал знакомого «будет ли завтра дождь?». Славу это коробило. — Вас тоже? — вдруг осознал он. — Иди сюда! — мужчина резко встал. На его лице наконец проскользнула тень эмоции. Это проходило на смесь гнева и раздражения. — Ну же, подойди к иконе Богоматери. Сейчас.       Слава скривил губы, но не озвучив претензий, подчинился. Он подошёл к иконе и вгляделся в тёмный лик Богородицы, её взгляд, казалось, направленный на него, был одновременно безжизненным и вымученным. Славе стало некомфортно, и он невольно съежился, скрестив руки на животе. Алексей надавил на его плечи, принуждая встать на колени. Тот больно ударился о бетонный пол. Сжал зубы и закрыл глаза. — Посмотри на икону и вспомни о своей матери. — У меня не было матери, — напомнил Слава. Тёмные глаза Богородицы — раскосые, глубокие. Смотрит она в душу, где у Славы все темным-темно. От этого взгляда холодом веет. — У каждого была мать, — твёрдо возразил Алексей.       Слава дрогнул и попытался действительно вспомнить, когда же попал в детдом. Не помнил. Кажется, всегда там жил. Просто из небытия материализовался, прямо там, в комнате на восемь детей, на маленькой деревянной кровати с нарисованным на ней зелёным яблочком. Некоторым детям там везло больше, они хоть что-то помнили. Слава — ничего. Он никем был. — Представь, что признаёшься матери, что любишь мужчин. Как бы она на тебя посмотрела? — шипел Алексей. — Отказалась бы... Она и так отказалась, — сухо ответил Слава. — Я ей не нужен был. — Ты не думаешь, что это связано? — вдруг спросил монах. — Думал, — признался Слава. — Думал, что я такой поломанный изначально. — Знаешь, — неожиданно мягче сказал Алексей, присаживаясь. — Оно признать грех уже полдороги. Я так понимаю, Святозар Андреевич тебе рассказал почему я вообще в монахи пошёл. — Вы были геем?       Алексей скривился, как от чего то мерзкого. Будто само слово нельзя было произносить в этих стенах. Пригладил бороду, и немного нагнулся вперёд. — Был... Сейчас не являюсь. — Полюбили женщин? — Полюбил бога. — Слово" Бог" мужского рода, — подумал про себя Слава, но вслух ничего не сказал. Он вообще никогда в Бога не верил. К ним в приют приходили попы в чёрных рясах и волонтёры всяких христианских организаций, но где бог у сирот? Когда с самого раннего детства слово «справедливость» вызывает у твоего окружения приступ дикого хохота. Слава хотел исцелиться, но не ради какого то бога, а ради себя самого. Ради того, чтобы его больше никто избить не посмел, чтоб его по-нормальному любили уже, без тайн и прочей дряни, когда любимого человека на улице даже приобнять нельзя. А Слава хотел, обожал прям в руках чужих ластиться как кот. Недолюбленный ребёнок, что с него взять?       С Алексеем они так и продолжили видеться два раза в неделю. Слава прочёл Библию и ничего не понял. Он даже толком про мужеложество пресловутое ничего не нашёл. И ему начало казаться, что весь мир его в чём-то обманывает.       Юру он видел часто. Они обменивались приветственными улыбками, а иногда даже глупыми записками. Юрка про цветы писал. Описывал что и где красиво цветёт и что Славе обязательно надо посмотреть, и на какой конкретно опушке рассыпалось целое поле земляники. Но с того самого поцелуя в саду они больше не касались друг друга даже мимолетно, и не оставались наедине. Слава убеждал себя, что ему этого хватает, что он может быть для Юры просто хорошим другом. Оба не сговариваясь согласились с правилами этой игры и игнорировали всю страсть, натянутую между ними. Только Юра всё ещё мило краснел, стоило Славе неосторожно сказать, что ему нравятся его кудряшки.        Слава понимал, что им не быть друзьями. А ему не быть убежденным гетеро, никогда не жениться и не завести ребёнка. Не быть нормальным.       Он лежал ночью на скрипучей койке, запускал пальцы в волосы, и больно давил себе на череп. И начинал говорить о себе словами Алексея, говорить что сам виноват во всем. Наконец-то появился виновник во всей его жалкой и неудачной жизни — он сам.       Виновник достоин наказания, виновник плохой, плохой, плохой. Когда виновника накажут, восторжествует та самая пошлая «справедливость». Чьё существование Слава представлял себе ещё смутнее, чем существование Бога.       Смотреть на Юру было больно. Он весь такой хрупкий, как стеклянная статуэтка, исхудавший за последние недели. Слава понимал, что из-за него. Юра пытался спросить его, что происходит на встречах с Алексеем, но тот отмахивался и плёл что-то про молитвы, и что всё хорошо. А в голове билось, — "вот бы не сорваться и не кинуться в ближайшую речку топиться." — Устав от вечного чувства вины, страхов, горечи, Слава понял, что запутался и уже не понимает, что правильно, а что нет. Он смотрел на Юру и слабо ему улыбался. Вот бы они встретились в другом месте, при других обстоятельствах, в другом мире. Там где он смог бы обнять это чудо, поцеловать кудрявую голову и сбежать куда-нибудь к морю. Вместе. Там где, всем будет глубочайше плевать на то кто кого целует и в каких вариациях. Похоже на рай. Хотя, по заверениям Алексея, геям в рай нельзя. Геям вообще никуда нельзя, и Славу это бесило. Бесило, что он такой, что ему даже помощи просить не у кого. Что родители от него отказались — тоже бесило. Или крайне тупо — было обидно, до горечи. Щемило в груди. Родись он бы как-то иначе, все было бы по другому. Но он вот такой — даже родился, и то — неправильно. И эти мысли только усиливались день за днём, сжирая его сознание.       Алексей говорил, что это правильно, и что все эти признания своей греховности приведут его к исцелению и к Богу. Который простит, примет и обязательно пустит в свой рай. Почему его нельзя принять таким вот поломанным, но без самоненависти — Слава не понимал. Но с лёгкостью соглашался с тем, что он бракованный. Оно хоть какую-то определённость в его подвешенное состояние вносило.       Слава не давал себе спать, отказывался от еды и молился в пустоту в надежде перекрыть все крепнущую любовь к Юре любовью к Богу, в которого не верил.       В один из вечеров Алексей наказал ему бить двенадцать поклонов. Дабы приучить к смирению. Земные поклоны отличались от обычных поясных. Надо было опуститься на колени перед иконой и поклониться так низко, чтобы лоб коснулся пола. — Это показывает то, что ты полностью отдаёшься в руки Господни, — говорил Алексей, медленно прохаживаясь вдоль стены. — Поклон сам по себе выражает почтение, уважение, благодарность. Это выражения покорности благой и совершенной воле Господа, знак высочайшего почтения. — Господи, очисть меня от всех моих страстей, от всех моих грехов. Помилуй, меня, грешного, — шептал Слава заученную речь, опускаясь на колени. — Поклоном верующий как бы говорит, — продолжил Алексей, — я доверяюсь тебе, я открыт пред тобою, я покоряюсь твоей воле, я твоё дитя.       Слава вдруг осознал насколько он жалок. Он закрыл лицо руками, и прижавшись к холодному бетонному полу издал нечеловеческий рёв. Он ощутил такое болезненное чувство одиночества, что оно было почти осязаемо, будто образ его на мгновение стал материальным, и цеплялся холодными когтистыми пальцами в Славино горло. За пределами монастыря — ничего. В нём был хотя бы Юра. Но любовь к нему была ядовито-губительной для обоих, и позволить себе её было слишком рискованно. Но отказываться, — ещё хуже. Но сейчас на этом полу он один, чувствует как лёгкие жжёт больно, как скручивает низ живота тянущий тревожный страх. Липкий, нарастающий. Слава в нём тонет. Жмурится до искр, и дрожит. — Вся моя ёбаная жизнь ошибка, — прошипел он, задыхаясь. — Я больше так не могу! — Он резко распахнул глаза и на слабых руках приподнялся, пытаясь ловить ртом воздух.       Алексей был спокоен, но в его глазах читалось... Понимание. Он будто блаженный, смирившийся с мыслью всепоглощающего пиздеца, прошедший через него босым по стеклу. Оно его не пугало.       Славу же пугало. И это мирное принятие, и мысли насколько он хочет вырвать свое собственное сердце. И чтоб оно непременно загорелось, как у Данко из библиотечной книжки. Оставить после своей никчёмной жизни хоть каплю света, а там... Славе не позволит гордость решить все так легко. — Я не могу сегодня больше... — Иди, — кивнул Алексей. Он не стал его осуждать, и пытаться обсудить внезапный срыв. Ничего.       Слава был ему за это благодарен. Протёр покрасневшие глаза, и как можно быстрее поднялся с пола, вылетев прочь.       Свежий воздух улицы прояснил разум. Слава отдышался, подавляя рвотные позывы. Тело всё ещё била мелкая дрожь, руки не слушались, он на ватных ногах дошёл до деревянной лавки. Плюхнулся на неё безвольным камнем и почувствовал как из глаз потекли слёзы.       В детдоме отучают плакать. Там на твои слёзы всем глубоко насрать. Единственные доступные эмоции — агрессия и гнев. Но Слава не хотел сейчас никому бить морду. Только разве что себе. Что вообще позволил с собой так...       Он запрокинул назад голову, чтобы сопли по лицу не текли. — Гордыня всё-таки не грех, — усмехнулся он, шмыгая носом. — Только благодаря ей и живой. Хер на вас всех. Сбегу! И Юру с собой заберу, вы тут его не заслуживаете.