Me and the Devil

Солнце подбеливало кончики, Аякс смотрел в пустынную даль, отдохнувшие мышцы тянуло в драку, к противнику такому, чтобы коленки от напряжения дрожали, чтобы руки едва поднимались, дыхание сбитое, тяжёлое, лишь два глаза, обезумевшие в крайности, сияли. Язык скользнёт по разбитым губам, слижет кровь. Он сглотнёт, как нектар, и ступит на негнущихся ногах вперёд. — Капитан, — начало ласково-задумчивое, взгляда от горизонта не отводит, чуть сдвигает белый платок на голове, чтобы прикрыл до веснушчатых щёк. — Ведь смерть в бою для нас почётна? Кэп медленно кивает, смотрит озадаченно: — С чего такие речи? — Задумался, — плечами жмёт непринуждённо, — кто-то из нас умрёт раньше. — Поэтому любовь не в правилах, Аякс, — поучает, как маленького, взглядом по скулам скользит, брови близятся к переносице. Не любит он такие разговоры. — Вы правы, — юноша встаёт и Капитано порывается следом, но пока лишь глаза щурит от солнца, смотря на то, как ловко пальцы развязывают узелок, стягивают мешающую ткань. Он подставится сухим ветрам на растерзание, блеснёт пара новых веснушек на кончике носа. — Кто из нас первый? — Никогда не загадывай — сбудется, — Аякс играет в падение, капитан ловит, придерживает в десятке сантиметров от зыбкого песка. Бестия улыбается широко и целует грубую кожу рук. — Может оно так, вы знаете, где был я, там много примет, — укладывается на него диким котом, прижимает ушки к макушке и притихает, позволяя укрыть себя платком вновь, укрывая от палящих лучей. — Всех чёрных кошек боишься? — усмехается незаметно, лишь краешки губ трогает, собеседнику и не видно, он давно веки смежил, к тиши внимательно прислушивается, к потокам энергии. — Всех, — смех тает на кончике языка. — А больше всего смерти близких боюсь, кэп. Молчание прерывается криками птиц, Аякс потягивается, зевает, разминая плечи, переворачивается, особо не желая вставать. — У меня не осталось, — Капитано отвечает прежде вопроса. — Теперь есть. Но только ведь тебя не убьёшь. Дьяволёнок сладко улыбается, довольный комплиментом. — Я так надеюсь, что вас тоже, — сознаётся, глаза приоткрывает, в лицо всматривается, пересчитывает шрамы и старательно уверяет себя, что такому смерть — подруга. — Не думай — навлечёшь, — большая ладонь ложится на лицо, забирает всё видимое. На удивление, Аякс не находит в себе и капли страха, лишь слепую доверенность этим рукам. Пусть ведут, он давно вверил себя со всеми приписками. — Как прикажете, мой капитан, — приторно забываться в шуршании песка, в едва слышном дыхании. Контролирует его всю жизнь — дело военной привычки. Медленно глаза закрываются, вздохи степенные, старший укачивает. Время здесь тяжело было считать, хоть и часы имелись, календарь, чтобы совсем в датах не путаться. Аякс к этому был больше слеп, считал по письмам родным, по восходам и стычкам с хоть одной живой душой. Везло, бывало: целые табуны встречались, как же тогда распевались заждавшиеся клинки, Аякс просился в одиночку, распаляя огонь, порхая меж кровяных лужиц. Лёгкое движение — дурной сон сбивается, подушечки пальцев гладили щёки, забирались в волосы, без капли стыда оттягивали ворот, вновь укутывали в ткани, закрывая нежную кожу, что уже прилично загорела. Бывало, юноша жаловался на неравномерный загар, слетала одежда, он оставался аборигеном в одной набедренной повязке и на той руки лежали, чуть что — стянет прочь, прячась в воде. Стеснение спешно отходило, оставляло за собой лёгкий флёр румянца, слов искренних. Вот от чего он дрожал, вовсе не от наготы бренного тела. — Я проспал? — ресницы слипались, Аякс сонно ощупывал тяжёлую руку на своей груди. — Не так много, — капитан ласков, продолжает поглаживать, перехватывает ладонь, укладывает в свою, медленно массируя. — М-м, — стремится сесть, спустя несколько попыток всё же получается и юноша отуплено осматривается. Всё такое же, плечи расслабляются, зевает открыто. — Нервы, — тихо подсказывают. — Должно быть, — плечами дёргает, не желая обсуждать минувшую ночь, — размяться бы. Вы как, кэ-эп? Дуэль-дуэль, — хриплыми напевами, растягивая гласные. — Вот ведь мальчишка, — грузная гора мышц зашевелилась, он поднимается первым и руку подаёт, Аякс на ней так задерживается, что приходится пальцами щёлкнуть, возвращая в мир. — Джентельмен, — фырчит на кошачий манер, отворачивается. — Не знаю таких слов, — Капитано отводит раскрытую ладонь в сторону, смотрит в ту же даль, что Аякс рассматривал часами ранее. Незыблема — сама вечность. Лишь солнце движется, ветерки барханы пересчитывают. Ни единой души, верблюд посапывает. — Как же, на всех балах всегда такой выглаженный, с иголочки. И танцуете только по большому принуждению, — мальчишка ёрничает, неспешно поднимаясь, прыгая на одном месте — стряхивая налипший песок и разминаясь. Коленки к животу, плечи крутит, подкидывает нож, ртом ловит. — Не умел я в светских, — капитан наблюдает с привычки за движениями, что давно заученный танец, постоянно изменчивый, текучий, приятная бесконечность. — Будто я тут девятый, — видно в нём то презрение, которое бойцы испытывают к мужам света. — Будь ты им, здесь бы не был. — Архонтам слава, — открещивается, — хуже жизни не представишь, а ведь он меня выше. — Не отменяет его таланта, — Капитано честный в признании чужих, порой излишне. — Пожалуй, — вздыхает, непреклонный в своих суждениях, — не нравится он мне — лживый, — руки на груди скрещивает. — Не вороти нос от сильных мира, — капитан смотрит внимательно, выдаёт то, над чем думал долгими путями. — Тебе у него подучиться, ловчее станешь. — Эта правда моего мнения не изменит, — как дитя, он категоричен. — Хорошо, — рука на плече, что до этого по-отцовски похлопывала, нравоучая, переползает в волосы, ерошит, платок живой бледностью соскальзывает к ногам, — дуэль? — Дуэль, — взгляд ожившей резвостью, движения скользящие. Он идёт, что вьётся лента по ветру, каждый изгиб — идеал. Выверенная поступь, тонут ступни в песке, не качнутся плечи. Зовёт к оружию, проводит кончиками пальцев вдоль клинка, глядит в собственное отражение. Капитано маску закрепляет, блестит топор, облюбованный хозяином, как дорогое украшение девицы. Однако же отброшен на ковёр, его место займёт тяжёлый клеймор. — Мой милый капитан, — сбрасывает с себя излишки ткани, грудь обнимает одна лишь тряпка на подобии майки, обвязанная за одну руку, и ту сбросит, устав. Тот бес, что волосы непременно распускал, кровь по телу разгонял, приказывал. — Время. Скрестить с ним меч — благословение. До звона, сладостного скрежета металла. Сплетётся в танце, пышут языки пламени, к самим небесам тянутся. Не оборвалась бы нить жизни, не обломился верный спутник боя. Сильнее, резче — он просит забыть о пощаде, о том, кто он такой, уподобиться беспамятному мертвецу, охочему до крови, твари безродной. Чтобы мышцы натянулись крепче, чтобы техники непоколебимой водной гладью. Соскальзывал меч с чужого клинка, капитан неумолимо вёл его спиной. Грозный, как старейшие горы мира божеств. Аякс видел такие в Ли Юэ, касался рук их создателя и всё равно лаял прирученной в младое время псиной. Он принадлежал целиком и полностью другому, не мог позволить себе шалость. Наглость юноши закончилась копьём у горла — оглушительным поражением. Стыдно было. Не в золотую радужку смотреть, нет, в темень маски. Будто в самом деле предал, будто, всерьёз касаясь водными стрелами чужака, он непоправимо согрешил. За что каялся каждым новым соприкосновением, со всей пышущей юностью доказывая очевидное. Он покорён, он верен. Как огонь гнедой, что позволяла лишь рукам хозяина гривы касаться, цветы в косы вплетать. Аякс недалеко ушёл, облизывая с кончиков пальцев собственную кровь. Он почти чувствовал напряжённый взгляд. Всё равно просил. — Сильнее. Капитано в меру следовал данным указаниям, держал грань его неощутимого хаоса. Он играл заревом в глазах, тушил по щелчку пальцев, когда Аякс впервые скользнул кончиком меча по одежде. Всего лишь порвал, а застыл, будто нанёс смертельное ранение. На том в тот раз закончили, сейчас порванной рубашкой не отделаться. Он хотел больше, хотел лучше, прекраснее в своём природном искусстве гибели. Прелестное создание. «Такие обычно и приносят смерть», — капитан хмыкал. Присказки про старуху с косой и сединой в волосах — наглость. Вокруг звёзд она вилась лозой, жалила шипами чудных роз. Дитя океана не носил необыкновенных зрачков, но бездны касался, как порождение проклятой земли. И с ней встречался не раз, не два, говорил чётко, что про старуху всё ложь. Кэп не отвечал, только смотрел в него внимательнее. Необыкновенный юноша. Как бы не были заносчивы взгляды предвестников поначалу, этого отрицать было нельзя. Гадали на шахматной доске: кем же. Кем же ему быть? В кого вырасти? А доживёт ли? Кэп ответ не хотел знать, но явственно желал лицезреть. Не при нём, то совсем необязательно, можно и издалека, можно и в любовь с богом поиграть, зная, как гневлива Царица. Сложились бы его кости в той битве за любовь не первую, но последнюю. «А вот как всё вышло», — улыбался незаметно, отражая удар выдохшегося Аякса, глаза орлиные, сужаются под конец в слабеющих попытках достать желанное тело ещё хоть разок. — Сдаюсь, — пока не падает, не смеет такого говорить. — Снимите маску. Она спадает лживой оболочкой, второй кожей. Пояс рад принять новый груз, меч непривычно смотрится за его спиной. Подаёт руку, обводит взглядом голый торс, совсем не в первый раз его касается, но точно впервые это ощущается таким кипятком и льдом. Аякс вздрагивает, но послушливо позволяет вести от пояса до самой шеи под видом проверки его состояния. Видно было точно — он всего лишь вымотался, как бывало всегда. Не больше пары царапин и два-три синяка по бокам от падений, когда клеймор очерчивал чёткую дугу до тонкой шеи, но рыжая лисичка выскальзывала. Не бывать ему жертвой нечаянного удара. Капитано касается большим пальцем нижней губы, Аякс целует прежде, чем мог бы осмыслить действие, мозги припудрены хорошей дракой, тело приятно расслаблено, слегка подбираясь, чтобы всё же подняться. Ветер гонит песок, заносит его ступни всё глубже. — Капитан? — ответа не следует, мужчина заправляет прилипшие к щекам пряди за уши и только после руку отводит, подавая другую, поднимая едва не силой. — Идём к дому, — он необычно задумчив, даже хмур. Юноша шугается, расценивая не был ли поступок слишком интимным для той связи, что шаталась больной кобылой между ними, держась на одном признании. «Но он ведь сам руку повёл, я ничего такого...» — рассуждает про себя, фырчит отъявленно, смотря в спину поводырю. Капитано знаков не подаёт, что молчаливые пустыни, где даже крикливые птицы притихают с уважением. Слишком тихо — Аякс морщится, переживает самую малость. Оправляет скудные ткани — прячется от губительных лучей, чей жар притупился со временем. — Мой капитан? — когда рука сжимается ещё крепче, он не выдерживает. — Что с вами? Останавливается, молчит, слышно, как дышит. Солнце раскаляет металл клинка за спиной, подчёркивает его стан воина, плечи, в чьих объятьях добрая тройня таких, как Аякс поместится. Совсем не страшно, мальчишка подбородок поднимает без задиристости, с легко читаемой искренностью пытается заглянуть, понять, почувствовать. — Тебе двадцать один, — уговаривает себя, — двадцать один... — Всё так, — Аякс непривычно деликатен, осторожен, как нашкодивший кот. — Значит, — Капитано медленно поворачивается, смотрит так, что дрожь по всему телу непроизвольная. Смесь обладания, любви, ещё чего-то острого — горячность возлюбленного перед долгожданным свиданием. Аякс не дышит, забывает как, рот открывает, сказать пытается, что да, чёрт возьми, он согласен на всё, что предложит такой капитан. — Вы хотите с меня присягу... клятву? — взгляд жаден до обнажённого тела, мальчишка понимает — разрешит и не будет конца сегодняшнему дню. — Ты давно присягнул, — Капитано прав, младший предвестник только губу закусывает: ну, конечно, он знал, как ещё. Всё равно обидно за того мальчишку, который с глазами горящими, нарушая обряд, не опуская головы, произносил не заученное, а сердечное. — Вы правы, — первый вздох, — я ваш, что с меня ещё взять? Моё сердце, тело, сама душа в ваших руках. Капитано щурится, взвешивает что-то непосильное. — Ясно, — кивает для подтверждения, — находишь в этом честность? — Мне больше не нужно, — чище праведника руки разводит. Он — тонкая шпажка пустынника в бескрайних песках. — Уверен? — это бесчестно, нагло, нечестиво. Богохульник нависает сверху непоколебимой горой, защитником и главным страхом. Он знает. Аякс проглатывает ком в горле, заставляет сердце биться, контролирует, слушает и не слышит. Потоки, вода бьёт через край, так привык, так бы и поступил, но руки леденеют, не возьмётся за оружие, уставшие ноги тянуло к земле. — Я вас люблю, — слова легче ветра, тяжелее нависающих сводов пещер. — И был бы счастлив обладать целиком и полностью в ответ, если вы то спрашиваете, если считаете, что я в силах объять... — запинается, не выдерживает и глаза опускает, — вынести эти эмоции. Он готов признаться ещё тише: — Я слаб. — Слабость закалится, — руки такие тяжёлые, мальчишка к ним слепо льнёт. — Скоро... — вздыхает и глаза полные тоски на него одного — маленькую точку во всём мире — только на него. — Придёт время, когда будем сражаться с теми, кто выше Архонтов, — Аякс дёргает кончиком губ. Он слышал это десятки раз, но только сегодня капитан смотрел так, не пряча любовную грусть под маской. — Для того нам сердца. Царица отдаст и своё, увидишь, — его вера так крепка, что сомневаться при нём никто никогда не смел. Младший верил не меньше, непривыкший роптать на своего бога, лишь в юношеском бунте сказал единожды и тут же был остановлен неподъёмностью речей скупого на слова капитана. Он брал обеими ладонями за щеки так, что покрывал и уши заодно. — Ты должен выжить, Аякс. — Да, мой капитан. Поцелуй краткий и нежный, едва касаясь губами чужих. Капитано отстраняется, единственный вздох оставляет на мокрых лепестках. — Вы ведь наравне с богами, — Аякс резок, резвеет, глотнув жизни. — Но не выше, — напоминает истины. Жестокие и праведные, соединяющие надежду и смерть. — Не выше, — глаза отводит, цокает — правда. — Будет ли хоть кто-то за нас? — Бард, адепт, сёгун, перерождённая... — Один неизвестный компонент с родины того многочисленного мерзавца, наша цель и госпожа, — в раздумьях он привык покачиваться, но в песках потерял этот драгоценный обычай, вынужденный переминаться с ноги на ногу. — На кого бы поставили? Аякс любопытствует, берясь за руку, делая пару шагов в сторону дома, почти вынуждая последовать за ним. Гидро защитным слоем обнимало обнажённую кожу. Капитан, будто сообразив, накидывает свой плащ, укрывая исписанную шрамами спину. Благодарный взгляд, миг улыбки и вновь отягощающие думы. — Ни на кого, — предельная честность жжёт кончики пальцев. — На бога надейся, а сам не плошай. Старые истины предков. — Вы верите? — Я не того кроя, Аякс, не той стези. Я — простой рассказчик того, что слышал сам, что знаю, — мальчишка притихает, то краснеет, то губы поджимает, ёрзает пальцами в капкане руки Капитано. Они молчат, вдали виднеется штык укрытия от неутомимой жары пустыни. Аякс уже знает свой вопрос, не может решиться, старший гладит внутреннюю сторону ладони. — Вы любили кого-то? — то, что крутилось на кончике языка так давно. — Любил, — жёсткость голоса должна пугать, но мальчишка едва реагирует. — Они все мертвы? — опустившийся взгляд отвечает красноречивее слов, их всегда не хватало, такие лишние в могильной тиши. Юноша почти видит те плиты, под которыми не находилось цельных тел. Молчание, угнетаемое шумом верблюда, который встречал хозяев. — Среди них были мужчины? — всё-таки спрашивает. Капитано смотрит долгим взглядом — испытывает. — Война, Аякс, предполагает только мужчин рядом, — дальше предвестник не говорил, исчезая за ковром у входа. «Значит он умеет...» — мысль очевидная, незамысловатая, покрытая коркой эмоций, потому такая сложная. Из неё следует не менее понятливое: «Мы могли бы». Когда он принимал решение, то сомнения браковались у самого входа. Встаёт рывком и Капитано ловит, прыжком нависая на плечах. — Я хочу, — это всё, что он может, всё, что нужно. Взгляд капитана в саму душу заберётся без труда, она открыта на распашку, это оказывается так легко делать, забывая про глумливый страх. Отрекаясь, хватаясь за чужое сердце обеими руками. Ему нужно — кэп даст. Достанет с края света, не потребует благодарности — верный до чернильных глубин. В слепой темноте живой огонь ориентировался лучше ищеек. И было так хорошо качаться влитым в его руки, ветер лизал голые ступни, новый платок ложился на плечи. Это странноватое желание капитана его одевать обретало смысл. Он дарил загорелой коже краски, золото, разлитое вино, свежую кровь и был доволен просто наблюдать за тем, как вьётся чистейший шёлк по крепким ногам. Аякс не слыл хрупкостью, как порой о нём говорили: «Тонкий, высокий, вежлив и галантен в свете». Капитано посмеивался — вежливым Аякса можно увидеть, только если принимать оскал за добросердечную улыбку. Отъявленное зверьё при нём сути не покрывало проеденными шалями, наоборот, раскрывало притаившуюся кровожадность, силу подогнутых ног. Вставал на колени лишь при своей богине, лишь при Капитано. Красивый без меры, поцелованный солнцем, осквернённый бездной. Ему пройти — несчесть дорог, ему найти великое множество даров. Ему жить и жить, влюбляться и гибнуть вместе с осколками души. Уж Капитано знает, уж Капитано прожил. И кладя его любовь на скудную постель, он целует кончики прядей, благодарит тех, кому готов бросить вызов за его тонкую нить, что лишь крепчает. Он благословлён столицей справедливости, так вьётся нескончаемым потоком в больших ладонях, льнёт к ним ручным котом, тычется кончиком носа слепо, доверчиво, целуется невесомо, смотрит из-под ресниц. Пленительный. Капитан знает, что попался. Он не намерен отпускать созвучие заката и рассвета, само великое светило, что сейчас тянуло руки к тканям на его теле. Аякс хотел, пожирал и властвовал. Капитано позволял. Едва не рвёт во вседозволенности, зрачки бегают, вмиг замирают, глаза сужаются — особенно глубокий шрам. Проведёт кончиками пальцев, поцелует. Продолжит изучение, осматривая его всего, как живой экспонат. Подушечки скользят вслед за мурашками, едва ощутимой дрожью вулкана. Так давно никто не касался, так давно никто не приникал грудь к груди. Аякс обхватывает лицо, не хватает ему рук, чтобы обнять. Не достаёт сердца, окутать любовью всего, а оно трепещет, загоняется в беге, в безумном желании объять необъятное. Весь он в этом — наглый мятежник, сердце бури. Тот, кто смог бы. Действительно смог бы. Гордость капитана в приподнятых уголках губ. Он не станет мешать, он давно отдан с той же силой, с какой пылкий юноша клялся ему быть верным слугой. — Вы научите меня? — как горят, о, его глаза виновники мировых пожаров. Аякс, способный потушить единым взором, смеялся весенними колокольчиками, звонко и надменно, как приказано выжившим бездны. Но он предатель тут и там, служил тем, на кого отзывалось сплетение водных потоков, называемых им сердцем. Считал, что всë по чести, по его непреклонной гордости и нравственности, привитой родителями из далёкой приморской деревушки. Мерзлота ему любящая мать, оружие — отец-защитник. Карательный костёр согреет тело, грубые руки капитана приведут в чувство. — Конечно, — они встретятся взглядами, Аякс задрожит и вздохнёт рвано, садясь сверху, решаясь. Сердца мерный ритм, тихонько шуршали ткани, оставляя их обнажёнными сердцем и душой. Была только разница: мальчишка позволил стянуть с себя всё без остатка, а капитан только то, что выше пояса. Он запустит пятерню в кудри, встряхнёт хорошенько, заставляя только на себя смотреть, не думать — слушаться. Аякс то умел лучше многих, ложась на пальцы гибкой нитью, дозволяя из колкой лозы корзины вить. Капитано укладывал себе на грудь, тянулся куда-то в сторону, и мальчишка жмурился, не желая знать, что так звенит, что так липко ощущается между его ног. — Не зажимайся, ну, взгляни на меня, — беспрекословно поднимая взгляд, Аякс выдыхал накопившееся и кивал. Он сможет, он в руках того, кому отдал бы себя целиком без минуты сомнения. — Есть, капитан, — обнимает руку крепче, жмётся щекой к выступающим мышцам груди. Его перекладывают, Капитано растирает ладонями тело, массирует, скользя от копчика до самой шеи, достаёт даже до ушей, в мочку которых поочерёдно целует. Казалось бы, желает уделить внимание каждому кусочку возлюбленного. Разогрел тело до сладкой неги, когда Аякс тихонько постанывал: ему особенно хорошо проминали мышцы. Только после аккуратно скользнул пальцами между ягодицами, огладил, а младший весь подобрался, поджались пальцы ног, руки вцепились в тело капитана с новой силой. — Чш-ш, — неустанно качает, успокаивает, — расслабься, я сейчас ничего не сделаю. Аякс кивает — знак, что услышал, понимает, выполняет. Мышцы расходятся, позволяя тело мять, как угодно премудрённому опытом. Капитан сходился с женщинами, но никогда он не нравился робким девственницам, а огонь в глазах значил лишь минутную страсть. И те знали, умели доходчиво и быстро. Бедняжка, что поскуливала, оцарапывая давно заживший шрам — исключение из всех правил. Пальцы продолжали кружить около ануса, будто вместе с хозяином думали над осуществлением цели. Аякс ёрзал, скрывая румянец пятнами, что забирал себе уже и шею, жмурясь. — Мне понадобится твоя помощь, — а решение самое простое. Капитано вздыхает поглубже: как бы ему объяснить, чтобы не пугался так. — Да? — он оживляется. То, что можно контролировать самому — совсем не страшно. Капитан перехватывает тонкую кисть, в который раз поражаясь, как она выдерживает все его нападки с клеймором и топором, кладёт туда, где был с минуту назад. — Понимаешь? — вопрос скользкий, какими становятся пальцы Аякса, сверху ещё немного смазки, разогревает, помогает нерешительному двинуться. Предвестник понимает излишки, но кивает послушной куколкой, упирается лбом в грудь капитана, медленно, едва двигаясь, пытается раскрыть себя. Самому легче, стенки расходятся, тонкий палец медленно скользит внутрь, прощупывая, взаправду ли не больно. — Больше страшно, — Аякс честен, отвечая на вопрос в раскрытом рту, глядит исподлобья и сдувает прядь с вспотевшего лба. Капитано в него целует и помогает, внимательно направляя, они продвигаются по миллиметру, зато юноша заметно смелеет, поддаётся напору. — По костяшки, вот так, — кэп отпускает, даёт привыкнуть. — Терпишь? — Не больно почти, — качает головой. — Двигайся. Осторожно, — уже не держит, только наблюдает, талантливо игнорируя собственное возбуждение. Аякс едва на него рукой не опирается, слова не произносит, только уши ярче румянцем покрываются. Он продолжает, успокаивая себя дыханием, стенки поддаются, это всего лишь мышцы, его тело. Не так уж и сложно. — По кругу, — Капитано показывает, как нужно, смотрит за Аяксом, который филигранно повторяет, — да, вот так. Текут минуты, дыхание обжигает мокрую шею, старший поглаживает, куда достаёт руками, мнёт плечи, подтягивает чуть выше — мальчишка упорно сползал. Теперь едва не всем телом лежит на нём, незаметно пододвигает второй палец, капитан хмурится, но не мешает, придерживая за талию заёрзавшего юношу. На руку капает ещё малость смазки. — У... — Аякс запинается, подрагивает, — там неприятно, ещё немного. Капитано хотел бы смутить его больше, но мудрёность веков берёт верх, смазки прибавляется. Смотря, как он всё ловчее орудует внутри себя, возбуждение только росло, Аякс в него ощутимо упирался телом, одну руку опустил, принимая краткие попытки огладить, но тот нажим едва ли был ощутим. Кэп молчал, отводя за кисть, чтобы не раздражаться лишний раз — грудь пылко вздымалась каждый раз. Долго, нужно дать ему время. Контролировать себя. — Кажется, вы могли бы... — тон совершенно неуверенный, пара пальцев выскальзывает с характерным хлюпом. Если бы мальчишка мог, он бы в груди капитана исчез от стыда. Нужно развести бёдра, отвести назад, упираясь в колени. Ладони спешат по прессу, ищут желанного продолжения, награды за свои старания, опоры, чтобы хоть как-то закрепиться в откровенной позе. Капитано подхватывает безвольно качнувшуюся голову за подбородок, целует, нагло отвлекая. Мальчишка уж совсем не соображает, мычит только, ёрзая ступнями по гладкому сплетению нитей ковра. — Мх! — хватает воздух ртом, быстро в себя приходит, кивая, что всё в порядке, терпит. Ложится грудью к груди, а капитан просит страшное: «Приподнимись немного, раздвинь ноги шире». Аякс слушается, прикусывая кожу у ключиц — его маленькая месть. Руки большие, кожа грубая, но в смазанном, растянутом нутре ощущается вполне сносно, скользит немного глубже. Совсем не такие ощущения, как когда свои. «Главное дышать... дышать», — ничего не получается, он сжимается непроизвольно и просит прощения одними губами, стараясь принудить мышцы разойтись. Не от страха, нет, от совершенно других чувств, в которых сознаваться в интимной тишине — страшный грех. Капитано прокручивает руку, как только хочет, раздумывает, смакуя приятную узость партнёра. «Поэтому всем так нужны девственницы?» — хмыкает, решая, что на его вкус это лишние хлопоты. Но Аякс — совсем иной случай. Говорил ему тем горячим голосом, от которого хребет холодел: — Прибавь к моему один. — В-вы уверены? — он — точно нет. — Ты мне не веришь? — Не посмел бы, мой капитан... — ещё чуть-чуть и начнёт заикаться. Но этого не происходит, Аякс подставляет руку, прикусывает губу, когда Капитано отводит свою ладонь. Входит неохотно, проталкиваясь краткими толчками, глубоко дыша по команде старшего и мышцы в самом деле добреют. Сначала не двинуться, затем всё легче, легче, они разрозненно двигаются в разные стороны, со временем находя общий ритм. Аякс всё больше привыкает к ощущениям чего-то инородного и шевелящегося внутри, уже так не дрожит, одной рукой приобнимая торс кэпа. — Умница, — юноше не видеть его хищнической улыбки, — умница. Пальцы выскальзывают, Капитано целует тыльную сторону ладони и кладёт на своё плечо, его глаза пугают и манят, Аякс не успевает разобрать. — Обопрись, — одна рука поддерживает за талию, приподнимает с такой лёгкостью, что страшит. Бёдра подрагивают, только вот не от страха — пара капель природной смазки окрашивает и так вспотевший живот. Мальчишка со всей неловкостью хватается за чужие плечи, встаёт на коленях, утыкаясь носом в своё же предплечье, устраиваясь в таком огромном сейчас теле, смеживает веки, прислушиваясь. Умные руки расслабляют его прежде, чем он успел бы сжаться. Два. Это было слишком много для бедного создания. Жар прилип к щекам, спёртый воздух застрял в горле. Не двинуться, не застонать. Короткие ногти до крови вцепились в рубцеватую кожу. — Дыши, — строгий, не смеет шевелиться. — Это... так странно, — Аякс путается, какие там слова, если мысли по углам разбежались. — Двигайтесь, пожалуйста. Капитано очень медленно приступает, сначала по самую маленькую фалангу, потом чуть глубже, ещё чуть-чуть. Аякс откровенно стонет и сползает с него, недвижимая рука встряхивает обратно, неумолимо продвигаются внутри, младший ноги шире разводит, поддаётся на середине, хмурясь, начиная чувствовать что-то уж совсем неоднозначное. — Т-там... там, — не объяснить, но он весьма ярко царапает кожу груди. Капитан двигается в «указанном» направлении и ловит такой крик, что на секунду сам замирает. — Мой Архонт! — дыхание спирает, — что это... что это... было... Капитано по-зверски кусает в открытую шею, отвлекая в момент, переключая его на щипающую боль. — Твоя простата. — Моя... что? — Вот здесь, смотри, — он безжалостен, абсолютный ублюдок. Аякс мешает крик и стон воедино, пугаясь сам себя — никогда таких звуков, при самой жуткой боли, он не издавал. А сейчас открывает новые возможности голосовых связок. — Стойте-стойте! Нет... секунду, я вас очень... прошу, — бьёт по плечам, всему, что может достать, избегая лицо, за которое в итоге хватается, малость соскальзывая с пальцев, заставляя смотреть глаза в глаза. И Капитано смотрит, смотрит так, что Аяксу мерещатся не то твари бездны, не то вечный огонь Натлана. Губы к губам, мальчишка успокаивается с пятернёй в волосах, но прилипнуть обратно не спешит, как бы не тянули к плечу. — Это часть каждого мужчины, — в самом расслабленном тоне объясняет капитан, — поэтому твоё влечение к своему полу, можно сказать, естественно, не зря там так, верно? Ещё одна попытка нажать останавливается самим Аяксом. Ему бы никогда не хватило сил противиться, если бы Капитано действительно захотел, но он — послушник в отношениях с негаснущим светилом. — Вы меня изведёте... — Именно так, — ещё больше воли и голос упадёт в похабный хрип, едва не рык. — Тебе так уж не нравится? — Нет, это просто... немного странно, — Аякс неуверенно пощипывает кожу. — Ты привыкнешь, первый раз обречен быть таким, — юноша всё же ложится обратно, смущённый говорить вот так. — Не бойся, но если будет действительно неприятно, ты остановишь меня. — Да, мой капитан, — желая поскорее покончить с этим, отвечает привычкой, он уже ёрзает, покачиваясь вверх-вниз на замерших пальцах. Пробуя свои силы в новом деле, в котором собирался стать, как ему прописано на красной нити, лучше всех предыдущих. Слишком упрям для мира света, слишком проворен для мира тени. Аякс определённо желал попробовать. — Имя, — как он грубовато толкается, опрокидывая на себя. Обретённые в мыслях силы рассеиваются о напор чужой. Такой, что затягивает внизу живота тугой узел и член, давно просящий внимания, едва не зудит. Аяксу стыдливо коснуться самому, а тем более просить, но сейчас, лёжа на том, о ком грезил столько лет, раскрытым на его пальцах, он уже сомневается. Очень сомневается. — А? — Моё имя, Аякс, — боги свидетели: ему необходимо сбавить обороты. Аякс точно, совершенно точно, не хочет кончать от простого голоса. «Совсем не простого», — скулит про себя и силится сосредоточиться на задании. — Рагнар, — запинается, — господин Рагнар... То, как Капитано урчит от этого почти сломленного тона — достояние. — Мне называть вас господином? Давайте уж, тешьте своё самолюбие, могу хоть хозяином, — глаза блестят разрастающимся заревом. Губы изломятся, обнажая клычки. — Меньше говорил бы, сидя на моих пальцах, — стон протяжнее, слаще, сбивает настрой драки, Аякс в этот раз больше скользит ладонями по телу, чем царапает и одобрительно качает головой. — М-медленнее, — тянет буквы, а капитан бросает издеваться, принимаясь за работу. Толчки неспешные, ритмичные, совсем слабые, от того лучше пробивают неопытного. Капитано чувствует животом истекающий член, изводит ещё с минуту, после накрывая рукой. Аякс уже не так вскрикивает, лишь плечо крепче стискивает, кивает незаметно. Орган полностью помещается в чужую руку и это, казалось, самые странные ощущения за всю его жизнь. Аякс пробовал сам, но куда ему. Капитан ровняет ритмы и, когда он двигает обеими руками, хватает десятка секунд — мальчишка кончает на длинном стоне, содрогаясь всем телом, сжимаясь так, что пальцы не вынуть. Капитано толкается ещё пару раз, добавляя в судорогах, за его ладонь отчаянно хватаются. Аякс, размазанный по груди, вздрагивает всем телом, поскуливает, возвращая себе дыхание и задыхаясь от обилия новых ощущений. Ему требуется с минуту, чтобы осознать себя в пространстве и то, только потому что капитан начал медленно вынимать пальцы, за которыми паутиной тянулась смазка. Мужчина обтирает ладонь о попавшиеся тряпки, не разбирая даже, что схватил, вытирает так же липкое меж чужих бедёр, перекидывая безвольное тельце через руку. Закончив, сажает обратно на колени. — Как ты? — целует в висок, уводя за ухо мокрые пряди, Аякс растянулся на нём, сползая всё ниже. В итоге улёгся на живот, переживая произошедшее с закрытыми глазами, видно лишь, как трепещут ресницы, отбрасывая тонкие тени на пунцовые щёки. — Н-нормально, — ещё плохо соображает, не отпуская руки капитана. — Это было... хорошо. В молчании не находится верных слов, все они — пух, один вид приподнятых в довольстве губ услаждает. — Рагнар, — названный ощутимо двинулся, удивлённый, — мне вам помочь? — Имя и на «вы»? Оргазм делает с тобой чудны́е вещи. — Прекратите, — фырчит, переворачиваясь с бока на живот, ставит подбородок ровно на пах, — вас ничего не смущает? — Нет, — профессиональный игрок в дурачка. Откидывается назад, опираясь одной рукой, вторую приевшимся движением опускает на голову Аякса, тот хоть и буравит взглядом раздражённым, но под поглаживания подставляется, в запястье целует. Непривычное: оно не скрыто наручами, от того так приятно целовать не холод металла, а жар кожи. Он тоже вспотел, он тоже чувствует это. — А мне кажется вам стоит оказать необходимую помощь. Вы ведь меня так учили: всегда помогать товарищам, в чём могу не отказывать, — природная наглость возвращается в подхриповатый голос с заигрывающим мурлыканьем. Он обводит медленно вдоль, чуть касается, затем сжимает, кошачьи глаза щурит, наблюдая за реакцией: резко сомкнутыми губами, бровями, близящимися к переносице. — Аякс, — капитан звучит предостерегающе. — Да? — взгляд из-под ресниц только больше преступного блеска вбирает. — Если ты начнёшь, я не дам тебе остановиться, понимаешь? — большой палец гладит за ухом. — Выполню, — снова дерзость, в этот раз ничуть не напускная. Ткани слетают слишком быстро, Аякс приникает губами, ясно осознавая, что не сможет вобрать в рот и половины, член был самый обычный — человеческий, неординарным был его размер. Он вдыхает поглубже, плывёт языком вниз, надавливая на выступающие венки, останавливается, обхватывая рукой ствол. Поглаживает, пробует сжимать и поднимает глаза, немо спрашивая. — Можно сильнее, — Капитано кивает, глядит помутневшими глазами. Обе руки за спину завёл, лишь бы его не коснуться — не сдержится. Аякс продолжает старательным упорством, обнимая губами, как может, ускоряется, вбирает в рот головку, отводя крайнюю плоть. Тогда впервые чувствует на языке вязкую смазку. Глотает прежде, чем подумает и на инициативе продолжает губами по коже, покачиваясь, но до глотки не может — очень уж душит рвотный рефлекс. Парень ужасается спустя несколько минут ублажений. — Это был... погодите, нет! — Капитано смотрит как будто виновато, и сам отодвигает его голову в сторону. Аякс ошалевшими глазами смотрит на вставший колом член, который стал ещё больше. Помедлив, продолжает обречённое: — Я не смогу. — Никто и не просит сейчас, мой мальчик, — ладонь проскальзывает к щеке, гладит, Аякс к ней непроизвольно льнёт, с удовольствием закрывая глаза, чтобы не видеть этого ужаса. — Никто после секса с вами точно не умирал? — интересуется надуто, хотя обе руки уже лежат на стволе, меряя силу, сжимая так, что Капитано едва слышно вздыхает. — Спорный вопрос, — медлит. Игра в гляделки долго не продолжается, в глазах капитана животное желание, Аякс его не до конца пугается, но трезвым рассудком понимает, что будет плохо. — Но ты сможешь. Сейчас нет. Потом. Кивает неловко, скорее для того, чтобы собеседника подуспокоить. Аякс привык ему верить и здесь мало сомневается, но бёдра сжимает в ощутимой опасности. — Не бойся, — прижимает к себе, гладит специально медленно, — если... если хочешь, то ляг на живот, обопрись о локти и колени... сведи бёдра. Ничего страшного я не сделаю. Предвестник задерживает взгляд и вдруг кивает со всей ответственностью. Разморённое оргазмом тело хуже слушается, но он крепко встаёт в коленно-локтевую с одной поправкой на сведённые ноги. От неудобства ложится грудью. Капитано пристраивается сзади, трогает там, где никто раньше коснуться не смел. Аякс мычит, сминая в пальцах тонкую ткань того, что они называли покрывалом. Подбирается весь, анус сжимается, когда проскальзывают пальцы, но лишь гладят, едва прикасаясь мозолистыми подушечками. Мужчина не позволяет себе дерзости сжать с той силой, с какой действительно хочет — раскрошатся кости ребёр, переломится позвоночник. Любовь его на грани с животной, жар тела, дыхания, блуждающие ладони, что могут обрести нежность лишь рядом с ним. Он всё знает, понимает каждый миг и как не нужно не сделает, упоит мёдом, зацелует всего, по бокам скользнёт чернь прядей, столь непригодная для воина. Одна женщина любила их до одури, а Аякс пропускал сквозь пальцы по утрам и целовал, думая, что не видит никто. Капитан притворялся спящим, чтобы робкого юношу не спугнуть. Он уходил вместе с глухим ветром, с живительной влагой возвращался. Пахло рассветом. Сейчас доносился лишь мускусный запах семени и пота. Сексуальный, если смотреть дальше. Капитано, будучи стратегом, умел то с профессиональной точки, знал, как может быть приятно сливаться в единое целое и в откровенности желал показать это и Аяксу. Но он был диким, необузданным, если отпускал себя, знал, что примут, но под ним девственная хрупкость человеческого тела. Слишком нежная для каплей крови в его постели. Между бедёр мокро, тепло, как будто он снова погружает пару пальцев внутрь. Жмурится, хмурится. Держаться, просто держаться. Пока нельзя, никак нельзя. Толчки рваные, то невозможно быстрые, то с перерывами в несколько ощутимых секунд. Аякс едва осознавал происходящее, между ног горело, он, вновь возбуждённый, приподнимался навстречу, желал получить больше ласки. Ещё чуть-чуть и взмолился бы. Капитано от чего-то медлил, замирал, юноша благосклонно терпел ещё, пока не стало невозможно: — Ещё. Тон приказной. Он будет его раздражать — так и вышло. Капитан двинулся резче, ухватился за талию обеими ладонями, член скользил у самых ягодиц, изредка упирался в анус, а вторая рука вдруг ляжет на лопатки, придавит, давая прочувствовать силу. Аякс скулил, позволяя протаскивать себя по оголённому ковру, окончательно сбивая ткань у изголовья. Соски тёрлись о жёсткость плетения, краснели, набухали. Капитано не мог этого видеть, но как будто знал, продолжая толчки ещё напористей с каждым новым. Чтобы мальчишка расплывался, стучал по тому, что роднее полом назвать, но не слышался привычный глухой звук, он исчезал в тиши древнейшей пустыни. Чувствовать себя таким обязано быть отвратительным — Аякс мог бы поклясться до этого вечера. Возможно, от кого-то другого. Да он бы и не позволил. Но Капитано... Капитано было можно. Переворачивать его на спину, оттягивать за огонь волос, пряди мешались, путались в колтуны, от того больнее было, но он не просил остановиться, когда задирали голову, когда капитан напирал до болезненности приятно. Он просто трётся, просто кладёт руку на грудь и скручивает левый сосок, а Аякс змеёй извивается, хватается за кисть, пытаясь отстранить, но всё это пустые заботы. Губы накроют, заберут рваные стоны. Кончал второй раз в судорогах, откидываясь назад, скребя ногтями ворс, Капитано смотрел сверху. Младший предвестник не видел, как он облизывает губы, но явственно ощущал, как тягучая масса на животе становится всё больше, больше. — Моя богиня... спаси и сохрани, — с пальцев стекает белёсое, капитан дышит ртом впервые при нём. Своей же накидкой вытирает, слишком смущённый тем, что натворил, извиняется, точно самый скромный мальчик. Аякс посмеивается, головой качает, не в силах двинуться больше. Грудь, бока, бёдра, всё покрыто отметинами больших рук, особенно досталось округлой заднице. Единственный шлепок, пальцы чуть надавили под кадыком. Ему хватило такой малости. «Как не жаль», — лёгкий смешок, переполненный кошачьим довольством. О, да, он смог довести этого скупого праведника. Капитано накидывает на плечи что-то из запасного и собирается к озеру. Аякс уверен, что для стирки. Ему здесь вполне комфортно, кожу начинает понемногу стягивать, потирает бедро о бедро и зевает, думая, что сейчас взаправду уснёт прямо так. Затею рушит озаботившийся старшой. Нагим выносит в пески и окунает в прогревшуюся за день воду. Солнце клонится к закату, холод медленными шагами окутывает всё вокруг. Аякс в воде заметно оживает, ныряет под бдительным наблюдением и огибает по периметру маленький оазис, ноги даже шевелятся на удивление. Всю грязь смывает, Капитано по старинке устраивается у берега. — Я здесь побуду, сам дойдешь? — уже принялся натирать ткани. Наделённый глазом бога мальчишка смотрел на это в желании помочь и жалости. Сил использовать энергию не было. — Простите... — вышло тише, чем нужно. — Иди-иди, — кэп отмахивается, напоминает ему матушку с родных краёв, — первый раз. «Первый раз», — мысленно соглашается. Ему правда нужно отдохнуть. Напоследок лишь лёгкий поцелуй в щёку. Ужасно мальчишеский, такой, что хотелось сразу же убежать, но Аякс — взрослый ребёнок. Он остался стоять на том же месте, утопая ступнями в песке, смотреть в саму бездну, узнавая порой себя, рассматривая отражение чувств. Выглядит ли он таким же безобразно влюблённым? Вероятно да. — Я вас люблю, — улыбается своей фирменной, какую дарил исключительно родным и близким. А Капитано давно стремился к первому. — А я тебя, — усмешка беззлобная, соприкосновение лбов, руки мокрой и мыльной. Расходятся быстро и легко. Лишь бы не привыкнуть, не привязаться всеми струнами души. Аякс исчезает за ковром на входе, а капитану всё чудится невесомое прикосновение губ. Он ляжет в прохладе наступающего вечера на обновлённую постель, теперь официально одну на двоих, Капитано вернётся с ужином, со свежей водой, рассказами нудными и смешными. Не важно каким он был, Аякс улыбался, просто смотря на строгое выражение лица любимого, корчил рожицы, вызывая то тепло, что трогало когда-то его заледеневший взгляд. Истории слишком личные лились вином с губ, страшно совсем не было, капитан не перебивал — самый внимательный слушатель на скромной памяти одиннадцатого предвестника. Самый милый в желании закрыть брешь там, где её вовсе не было. Поучал по-отцовски, по голове гладил, к себе прижимал. Трогательный. Сам говорил тише, нескладные и оборванные — всё частями, будто его воспоминания так и шли, браковались на кончике языка: не хотелось напоминать себе, говорить такому светлому ему и портить эти ямочки на щеках. Но Аякс всё равно вызнал, такова уж его натура. Шла работа, нашёлся проводник, прошедший проверок больше, чем у предвестников было. Изнюхали вдоль и поперёк, дали вердикт краткий «верим». Тогда зарождалось это сладковатое «мы». Юноша усмехался островато, но слова против не говорил. Пусть, пусть. Ему нравилось — никогда не признаёт. Как и все ласковые прозвища, которые рыком капитана казались угрозами, ими никогда не являлись. Слишком он мягок, ласков в начале, пока не срывает крышу, а Аякс учился не по дням — часам. Ловкий, знал, что красив, знал, что нравится до безумия. Садился верхом, клал пару ладоней поверх одежды, упираясь скромнее всех церковников Барбатоса. А ведь опускался задницей ровно на выступающий бугорок, ёрзал, пока Капитано не опрокинет его на спину, не распахнёт тряпки, держащиеся на одном поясе. Специально. Специально он обнажал загорелую кожу, изредка перевязку, вызывая ни то жалость, ни то усугубляя страсть. Главное, что работало безотказно. Его прижмут, а бёдра разойдутся сами собой. Растянут со вчера, по члену стекает предэякулят. Наглость во плоти. Укладывал ноги коленями поверх плеч и просил повторить то, с языком. Капитано делал, слишком любил его и ублажать его тоже любил, едва не с большей силой. Ловя вскрики, обе руки, что тянут волосы у самых корней и просьбы чуть слышные, как молитва: «Ещё, ещё, пожалуйста, да-а». Горячий шершавый язык скользил у ануса, обводил стенки, проникая внутрь, прибавлялись пальцы. Просился так давно на большее. Два давалось уже неплохо, но три — слишком. Капитано долго готовил прежде, чем позволил себе. Отвлекал поцелуями, укусами во внутреннюю сторону бедёр, сжимал, поглаживал, оставлял отметины на сосках — раздражив их особенно сильно, каждое прикосновение отзывалось вздрагиванием всего тела. И всё равно Аякс упирался ступнями в грудь, что хочет. Хочет чуть боли, грубости в толчках и обращении. Говорил спокойно и серьёзно: «Вы можете, мне нравится». Обусловились о прерывании в случае чего. Младший так ни разу и не воспользовался, только больше просил, ещё немного сверху, чтобы глаза совсем закатывались, а дрожь не отпускала несколько минут. Страшен он в своих желаниях и упорен в исполнении, позволяя капитану всё больше и больше, пока сам не направлял руку в себя. Говорил уверенное, строгое: «Я вас хочу». Единым целым, без остатка. Страшно не было, когда Капитано подхватывал под ягодицы, приставлял головку ко входу, глаза в глаза смотрели, целовались. Аякс кивал, выучившись расслабляться по щелчку. Запрокидывал голову, по обычаю царапался, было слишком хорошо ощущать себя настолько заполненным. Он сходил с ума по партнёру, поджимая живот, будучи уверенным, что, когда опустится полностью, ощутит через кожу заветный бугорок. Аякс добился бы, без сомнений. Опускался медленно, сжимаясь пульсациями, сам себя до оргазма доведёт, хотя каждый раз становился столь жадным до прикосновений, разнообразных ласк. Чтобы придушили непременно посильнее и отымели резче обычного, до синяков и ссадин протаскивая. О, он обожал ухмыляться широко, разводить ноги без стеснения и предлагать себя, хвататься за шею, руководить. Руководить, пока капитана от наглости юноши не сорвёт с выдуманной цепи. Расцветёт тонкая шея в засосах. Утром бинты накладывать, чтобы поводырь древностей не спрашивал лишнего. Он и так не стал бы, уж больно страшен при чужих Капитано. А с ним как ластится, лишь бы родное лицо не искажалось гримасой боли. Аякс в первый раз смог едва-едва до половины, глубоко дыша. На толчки его совсем не хватило, капитан не привык мучать, закончили, как обычно. Расстроенный юноша был особенно старателен. В следующий раз стало легче. Снова долгая растяжка, болезненное предвкушение. Такое, что всего изводит и, бывало, ему нужно было кончить сначала, чтобы расслабленно принимать лёжа, не менее крепко держась за руку, переплетая пальцы — такой детский жест доверия. А всё же был крайне необходим. Давалось тяжело, но работа приятная для нижнего. Капитано больше сдерживался, начиная с малюсенькой амплитуды толчков. Он знал, как может. Аякс подозревал и облизывался, просился чуть ниже, чтобы совсем ровно по простате. Шаг за шагом, постепенность в отсутствии боли. На бёдрах одного капитана восседал трепещущий огонь и просил быть с ним пожёстче. Языки пламени скользили сквозь пальцы, замрут, оплетут их лишь для того, чтобы хозяин откинул голову, обнажая шею, беззащитный кадык, тут же покусанный. Любовно медленные толчки сменялись рваной канителью, расплеталось полотно, рушился мальчишка на ковёр, выгибал спину дугой, подставлялся. Слишком красив для мира живых, ужасно грешен для мертвецов. Неравен в ипостасях, порой просил дрожащей нежности, чтобы грубые руки обнимали его, как фарфор. Неизменным оставалось одно — Капитано исполнял. А Аякс вслушивался в ритм его сердца, приникая щекой к груди. Смотрел на стан защитника, засыпая, вглядывался в размытый образ, просыпаясь от кратких поцелуев в обе щеки, задумчивого перебирания прядей. Невозможное, греховное для служителей вечной мерзлоты счастье, красные нити переплетались в узор, закатное небо окрашивалось их цветами: спелыми ягодами с мхов болот родины Аякса, отливом слив, что глаза его возлюбленного. То прекрасное, что навеки запечатлено природой во влюблённых лицах. Соединятся в поцелуе, скрываясь от лишней личности в родном приюте посреди пустыни. Смешливый молодой сыграет и споёт дуэтом с приглушённым басом, утром в далёкий путь, в путь с музыкой на его отполированной «дудке», через лагеря, чтобы создание хаоса совсем уж не скучало. Взгляд благодарный, краткий, тут же уведёт вдаль на возвышающиеся вулканы, тревожный. Они вернутся с победой, как было всегда. Сомнения затерялись в кошмарных снах, тренировки точили тело, Капитано поддерживал тяжесть ноши. Неделя в дороге, неделя без писем родным. Он скоро от скуки за дневник возьмётся, путевые записки с этими глуповатыми заметками на полях, с его неистончаемой живостью речи, искромётными шутками, порой колкими, но никогда не смертельными. Изящность рук несла смерть в послушной воде. Облачит энергию в клинки, в стрелы быстрее вздоха и принесёт в зубах хищнических с рождения добычу. Он ученик великих, он обуздан равным Архонту. Обласкан солнцем, лунный свет ему проводник, гарканье птиц — донос. Прелесть мира под ложным небом, драгоценность в руках капитана всех сил Снежной. Преклоняться перед ним — награда, получать поклон — любовь. Никогда этой спине не согнуться перед горами Ли Юэ, никогда клинкам более не коснуться копья. Аякс стоял с перевязанной крестом грудью, в чужом плаще и смотрел бесстрашным чудовищем на божество. А задание было драки избежать, не будь оно выверенным почерком Капитано, предвестник бы ослушался, забывая жалеть. Хотелось, как же хотелось, обтесать об наглую особу клинки, сбить спесь с надменного лица. В чужом теле ощутимо переливалась элементальная энергия, Аякс улыбался. Он заинтересован, на него же смотрят с большим недоумением. Жалкий смертный совсем один, без видимого оружия и соратников, такой по-милому слабый и уязвимый, будто проверяет сказки про жесткость местного правителя на собственный шкуре. Лишь отчасти, от того улыбка солнечного мальчика в совершенстве искренна и призвана сбить с толку, что и выполняет на отлично. Выиграть время, разговорить, занять, изучить объект прежде, чем с жестокостью прославленного убийцы вынуть сердце. Архонт не погибнет, даже сохранит часть сил — смешно. И чего они тогда так боятся? Аякс фыркал, вспоминая гадкую цитату: «Смертным не понять». Как он был заносчив и прав — сущий кошмар. Дурные воспоминания окружают лёгкое, точно первый вздох, тело водными потоками. Он использовал их для особенного шарма в танце, однако сейчас не хвастал, не готовился к драке. О, нет-нет. Подавал знак. А Капитано дрался божеством войны. Аякс хотел бы просто наблюдать за идеалом многих лет, но пришло время встать спина к спине. Порхали по скалам грузный мужчина и юноша, вскакивающий на его спину, как горная лань, отталкивался, того гляди крылья отрастит. Менял оружие в воздухе, тянул тетиву, что струны местных арф. Песнь клинков услаждала слух, он разведёт руки перед самим Архонтом и обречёт себя на страшнейшее богохульство: — Нападай.