Walking With My Eyes Open

Шаг 5: Вывод. Заключительным этапом научного процесса является накопление результатов наблюдений, экспериментов и дальнейшего анализа. При этом учёный должен вернуться к первоначальному вопросу исследования. Благодаря знаниям, полученным в ходе изучения, ответ на него должен быть уже готов.

***

Утром 5 января 5740 года Сенку впервые проснулся от мучительного кашля и лепестков чёрного паслена. У него была одна осознанная мысль, и именно на ней он решил сосредоточиться. Но прежде чем в игру вступил его разум, случились четыре бессознательные реакции. Первой была растерянность. Второй отрицание. Третьей был страх. Но последняя эмоция настолько тесно переплелась с самой первой мыслью, что обе были почти неразличимы. Четвертой была решимость. Сводясь только к самому необходимому, страх был полезен лишь на мимолетное мгновение — использовался для определения риска, а потом лучше всего отбрасывался в сторону, прежде чем ставил под угрозу более важный мыслительный процесс. Практически, если не сказать удачно, у Сенку было достаточно опыта, чтобы четко классифицировать свои эмоции и сосредоточиться на общей картине. А картина была такова. Прежде всего, Ханахаки — болезнь. Конечно, странная болезнь, которая ставила в тупик врачей даже его времени; но все болезни — биологические явления и, как таковые, подчинялись определенным законам природы. Болезнь всегда основывалась на одних и тех же принципах, независимо от того, была ли это обычная простуда или же растения, пустившие корни в пищеварительном тракте. Предрасположенность. Распространение инфекции. Биологические триггеры. Семиотика. Всё, что подчинялось законам природы, могло быть решено с помощью науки. Именно так функционировал весь мир, будь то фантазия или сказка. Чёрт, по сравнению со всей человеческой популяцией, запертой в камне, эта болезнь была сравнительно простой. За три тысячелетия до этого учёные едва начали прощупывать данную болезнь на поверхности, а теперь у Сенку был вполне жизнеспособный подопытный, готовый к работе с первого же замеченного симптома. Конечно, для полноценного исследования ему понадобится Ген, что прекрасно. Раньше Сенку редко работал с кем-то в паре, а с Геном, по крайней мере, он уже знал, как сотрудничать. Кроме того, пока большая часть мира находилась в, по сути, состоянии застоя, они могли вылечить болезнь даже до того, как она успеет распространиться. Сенку почти захотелось рассмеяться. Настоящее медицинское чудо, возможное только в результате беспрецедентной глобальной катастрофы и достигнутое с помощью технологий каменного века. Это… Когда разум Сенку наконец перешёл от бессознательной реакции к осознанной мысли, он осторожно взял в руки горсть лепестков паслена и понял, как именно собирается найти решение. Он усмехнулся. Это будет захватывающе интересно.

***

Шаги Гена легко хрустели по замерзшей росе — раннее утро в деревне, никто ещё не проснулся. Следы зимы постепенно исчезали — с каждым днём снега становилось всё меньше и меньше. Но мир всё ещё существовал и балансировал на грани между спокойствием и свободным падением, а Ген… совершенно не мог проконтролировать, в какую сторону опрокинется чаша весов. Столь же свободно, сколь и пугающе. Но была простая истина… Ген сыграл свою роль. Всё, на что он мог повлиять, продолжает своё движение, уже давно сдвинулось с мёртвой точки. Он попытался отговорить Сенку от любви, и ничего не получилось — причем совершенно определенным образом. Он пытался и пытался придумать ложь получше, чтобы Сенку поверил в чувства Гена, но и это не удалось. Очевидно, все его планы изначально были обречены на провал из-за раздражающе точного предвидения Сенку и слишком большой веры в лучшую сущность Гена. Потому что Сенку считал ложь Гена доброй. Честно говоря, Ген до сих пор не был уверен, как он относится к этому убеждению. Ощущалось так переменчиво — тепло, которое должно было бы уютно расположиться в его груди, если бы только не скручивалось в ужасе при мысли о последствиях. Ген так долго верил, что его безжалостность и ложь — главные препятствия в обмане Сенку, что, да, конечно, Сенку — вечно противоречивый — докажет правоту по всем неправильным причинам. Чтобы его любили за ложь? Вполне возможно, что аж до смерти. Ген закатил глаза и спрятал эти мысли подальше. Ханахаки действительно была болезнью слабого утешения. В любом случае. Практичность и факты; легче думать логикой, а не чувствами, которые в настоящее время, агрх, ирония, действительно должны были убить его. Но, ладно, истина такова, раз больше не осталось лжи. Гену больше нечего было делать. Никаких уловок, ждущих своего часа, никакого туза в рукаве, никакой нити, за которую он мог бы потянуть и сшить счастливый конец. Не Ген должен был излечить болезнь. На самом деле, это было известно с самого начала. В конце концов, Ген знал, что дело дойдет до Сенку. Тот всегда был лучшим в невозможных вещах. Истина.

***

Ген не особо любил приходить в лабораторию рано, особенно самым первым. Ему казалось, что есть что-то одинокое в неподвижной тишине этого места, обычно переполненного жизнью. Словно кенопсия, хотя Ген уверен, что это относится только к действительно людным местам; с другой стороны, Сенку всегда заполнял своим присутствием всё окружающее пространство. В общем: Гену не нравилось приходить сюда рано, но он собирался сойти с ума, размышляя о чем-нибудь в одиночестве; так что, даже если он ничем не мог помочь, то, по крайней мере, предпочел бы просто быть здесь, чем любую из альтернатив. Он просто подождет, пока остальные проснутся. Ген отодвинул занавеску на входе. Ему придется подождать, пока… О, да чтоб тебя! Сенку уже здесь и довольно давно, судя по тому, как он быстро перемещался между различными мензурками, разложенными на столе, по меньшей мере двумя химикатами, кипящими в нагретых змеевиках, множеством порошков, измельченных в каком-то неопознанном порядке, и керамическим горшком с жидкостью — Ген даже не пытался предположить, но запах которой ужасен. Ген положил руки на бедра. — Ты хоть немного поспал?! Сенку подпрыгнул, рука резко сжалась, когда он чуть не выронил мензурку от удивления — что в некоторой степени тревожно, учитывая, как Сенку обычно излишне внимателен ко всему, что происходит вокруг. Затем взгляд Сенку упал на Гена и… У Гена не нашлось слов — дыхание спёрло, а что-то внятное застряло в ребрах. Сенку усмехнулся, взгляд стал ярче и счастливее, и всё пространство, казалось, засветилось. — Привет, менталист, — затем Сенку помолчал, подбирая слова, прежде чем фыркнуть — фактически завершая момент. — Ты жалуешься на ужасный режим сна? Послушай… — Ну, это не у меня опасная для жизни болезнь, — возразил Ген, вернувшись в норму после… того, чем бы это ни было. — Честно говоря, Сенку-чан, я не могу представить, что подобное бодрствование всю ночь напролёт полезно с медицинской точки зрения; чем бы ты ни болел. Ты хоть что-нибудь ел? — Пока что не успел, — Сенку покачал головой, выражение лица продолжало лучиться счастьем. — Не знал, что у меня появилась нянька. — О, даже не смей, — Ген закатил глаза, ткнув пальцем в керамический горшок. — Кстати, что это такое? Пахнет отвратительно. — Желудочная жидкость. В любом случае… Ген тут же одёрнул руку. — Которую ты получил как? — Модифицированная процедура парацентеза, которая… — отрезал Сенку, нетерпеливо махнув рукой. — Собственно, ты действительно хочешь знать? Это довольно мерзко и не самое важное сейчас. Ген задумался, серьезно задумался о том, что Сенку обычно подробно объяснял огромное количество случайно тревожащих его вещей, но что тогда должно было послужить основанием для определения «довольно мерзко»? — Нет, — мудро решил Ген. — Определённо нет. Так… желудочная жидкость. Весело. Разве у тебя её уже не было? — Только то, что прошло через пищевод, — но нет возможности узнать, всё ли это или только то, что отторгнуто организмом. К тому же цветы не помогли с анализом. Вот это, — он подошел к горшку и слегка постучал по нему, — то, что мне нужно, чтобы сделать полный химический анализ. — Ура? — осмелился Ген. — Звучит хорошо, я полагаю. — Да, — улыбка Сенку вернулась. — Очень хорошо. Но в его тоне была какая-то скрытая нотка. Звучало веселье, легкое жужжание и нетерпение, словно он ждал, что Ген подловит его на чём-то. Ген замер, пульс участился, когда в голову пришла мысль… — Насколько хорошо? — спросил Ген не слишком громко, будто сама идея могла разбиться вдребезги. И улыбка Сенку стала шире. — Я знаю, как работает Ханахаки. Последовавшая за этим тишина отозвалась эхом. Скорее всего, она длилась всего секунду, может быть, даже долю секунды, но Ген ощутил её физически. Всё вокруг внезапно стало четким, слишком ярким, воздух словно приобрел вес. — О? Сенку продолжил: — Да. Семиотика, предрасположенность и лечение, — перечислил он, откинувшись на лабораторный стол позади себя. — Вот что нам было нужно: узнать, как оно работает и какие эффекты оказывает в физическом плане. И вот что я обнаружил. Он протянул пробирку с раздавленными лепестками. — Носителя убивают не цветы, а всё остальное. Ген вздрогнул, мысли возвращались к нему медленно и притупленно. — …Это…это была метафора? — сумел спросить он дрогнувшим голосом. — Потому что, действительно, Сенку-чан, сейчас, возможно, не лучшее время, чтобы выявить в себе скрытого поэта. — Буквально, — Сенку закатил глаза. — Кроме раздражения пищевода, цветы делают, в общем-то, всякую хрень. — Что? — Ага, — согласился Сенку. — Отвлекающий манёвр в медицине. Всё это время мы концентрировались на них, потому что это самый очевидный — и, на самом деле, самый странный — симптом; но касаемо болезни они в принципе безвредны, — он поставил пробирку на место и поднял записи. — Смертельно опасны не цветы; токсичны химические изменения в желудке, которые позволяют им расти. Сенку провел рукой по шее, разминая, скорее всего от того, что всю ночь провел, скрючившись над лабораторным столом. — Вот что плохо. В желудочной жидкости, которую я получил, слишком низкий уровень кислоты. Что само по себе достаточно плохо для пищеварения, но ещё хуже то, что в ней также слишком высокий уровень фосфора, калия и азота. Это те же химические вещества, которые используются для стимулирования роста растений в определенных почвах. — Тогда как они попали в твоё тело? — спросил Ген. — Они уже были там, — Сенку пожал плечами. — Они все встречаются в природе, только в малом количестве. Я предполагаю, что высокий уровень концентрата плюс больше минералов при меньшем расщеплении позволяют растениям расти, — он постучал пальцем по своим записям. — Ничего серьезного — даже в таких условиях ничто не могло стать сильнее обычного раздражителя; но, очевидно, этого было достаточно, чтобы что-то вырастить. Сенку поднял голову. — Как я уже сказал, технически, я не умираю от цветов. Они симптом. Настоящий вред приносит медленное изменение состояния желудка, приводящее к длительной комбинации гиперкалиемии, уремии и гиперфосфатемии в сочетании с замедлением пищеварительной функции. Ген даже не собирался притворяться, что знает значение хотя бы половины этих слов. — А что насчёт… Он даже не знал, о какой части хотел спросить. Может быть, обо всём. Он чувствовал себя расфокусированным — замершим, в то время как мир вокруг него продолжал вращаться — и наука, которую Сенку вбрасывал так же легко, как и дышал, была тем, за что он мог держаться, знакомой мелодией, которая поддерживала его равновесие. — Предрасположенности? — догадался Сенку. Ген недоуменно пожал плечами. — Именно. Да. Сенку выдохнул. — Я не могу сказать определенно, но у меня есть теория. Основываясь на медицинских наблюдениях до окаменения, — почему у одних людей она развивается, а у других нет даже при схожих условиях — думаю, что Ханахаки начинается не столько как болезнь, сколько как генетическая предрасположенность. Это, по крайней мере, объясняет, как она появилась в фольклоре и почему медицинское сообщество начало фиксировать её намного позже. Если бы она началась как местная генетическая причуда какого-то определенного города, то распространилась бы только после переселения жителей и многих браков, — он склонил голову. — Хотя, учитывая плотность населения и генетическую выживаемость заболевания, я полагаю, что аллели должны были… — Сенку, — прервал его Ген, прежде чем услышал теоретическую схему эволюции, а не то, что ему действительно нужно было услышать. — В любом случае, — продолжил Сенку. — Я также не могу подтвердить эту часть, поскольку нужно тестировать химические вещества мозга; но, говоря медицинским языком, я предполагаю, что это происходит следующим образом. У тех, кто предрасположен к развитию Ханахаки, когда мозг начинает демонстрировать высокий уровень определенных химических сигналов — дофамина, норадреналина, серотонина, вазопрессина, окситоцина — кто знает, каких именно, и дело в том, что… — Любовь, — перебил Ген. Он вздохнул. — Верно? Сенку кивнул. — По крайней мере, в виде химического уравнения. Всё это, с биологической точки зрения, считается благоприятным, — он сделал паузу, постукивая пальцем по блокноту. — Странно, я никогда о таком не задумывался. Но, с точки зрения организма, «разбитое сердце» должно считаться чертовски странной хренью. Высокий уровень кортизола, адреналина. Вырабатываются те же гормоны стресса, что и при травме или непосредственной опасности; но нет никакой физической проблемы для устранения. Он сухо улыбнулся Гену. — Всё в твоей голове. — Интересное место, — согласился Ген и почувствовал себя более уверенным. — Да, — Сенку снова обратился к записям. — Стресс в сочетании со всеми остальными «хорошими» гормонами, вероятно, выглядел бы как сбой. Счастье и боль без какого-либо физического стимула, — он пожал плечами. — Это всего лишь предположение, но я думаю, что Ханахаки, скорее всего, развилась как попытка организма восстановить химический баланс, вернуть его к норме, — он показал жестом на кислоту. — Проблема в том, что он облажался и выбрал не те химические вещества для стимуляции. Это и делает её болезнью. — Он пытается исправить ситуацию, но делает только хуже, — сказал Ген. — Всё для того, чтобы решить проблему, которой не существует. Сенку фыркнул. — Чтобы решить проблему, которая не является физической. Ну же, менталист, ты же сам рассказывал мне о силе восприятия. Ген сморщился, хоть и согласился. — Моё понимание «преобладания разума над материей» обычно имеет меньший коэффициент смертности, — он наклонил голову. — А как же тогда операция? Она ведь раньше была лечением, верно? Почему удаление растения должно помочь, если в первую очередь здесь смысл в химическом дисбалансе? — Я тоже задавался этим вопросом, — согласился Сенку. — Одна из самых раздражающих вещей заключается в том, что у меня нет прошлых пациентов для наблюдения. Моё предположение? Помнишь, я говорил, что мозг тоже отслеживает обратную связь? Ну, операция — это стресс: физическая травма, которую нужно залечить, и шок для всего организма, — он сделал паузу. — Может быть, достаточно сильное потрясение, чтобы мозг адаптировал реакцию. Если физическая травма означает появление гормонов стресса… — его взгляд метнулся выше к Гену, — как думаешь, что бы ты почувствовал, если бы мозг внезапно снизил производство окситоцина и дофамина? Ген задумался. Он закрыл глаза и действительно обдумывал вопрос, полностью сосредоточившись на нём и не вспоминая о слабой дрожи в руках. Окситоцин и дофамин — два химических вещества, наиболее тесно связанные с системой вознаграждения мозга, с привязанностью, со счастьем. Не иметь ни того, ни другого? — Я думаю… — тихо ответил Ген, открыв глаза, — что это было бы… холодно. Думаю, было бы очень одиноко. Сенку кивнул. — Почти как никогда не чувствовать любви. — Это действительно возможно? Сенку прикусил губу. — Твои предположения так же хороши, как и мои. Окаменение временно отключило некоторые мои эмоциональные реакции, так что всё возможно. Кто знает? Может быть, в долгосрочной перспективе это даже поддается лечению — как и некоторые психические расстройства. Наши старые ученые так и не узнали достаточно, чтобы разобраться. — Ах. Ген собрался с духом, убедившись, что все возможные реакции он спрятал под замок и постарался говорить внятно. — Не то чтобы это всё не увлекательно; но с тем, что ты нашёл… с этим… означает ли это… что ты… Он всё ещё не мог закончить. Слова застряли в горле, слишком тяжелые, чтобы вырваться наружу. Сенку заговорил прежде, чем Ген попытался ещё раз. — Да, думаю, я знаю, как это вылечить. И сразу же показалось, будто мир снова повернулся вокруг своей оси. Всё буквально сдвинулось на миллиметры, — как не было с тех самых пор, когда несколько месяцев назад Гена затащили в лабораторию, чтобы рассказать секрет. Ген вздрогнул, и ему пришлось закрыть глаза, — свет, отражающийся от снега, вдруг показался ослепительно ярким. — Как? — Ген еле услышал самого себя. Голос Сенку звучал прямолинейно, казался слишком здесь. — Операция не потребуется, — фыркнул. — Конечно, лечение, чтобы вернуть все в норму, будет чертовски отстойным. Я должен сделать один состав, повышающий уровень кислоты в желудке, чтобы убить растение и промыть организм; потом еще один, чтобы вернуть всё в норму. Чувствовать себя буду дерьмово. И так как болезнь зашла слишком далеко, процедура займет несколько дней. Но это все равно лучше смерти, конечно. — Поэтому ты не… — Ген открыл глаза. — Поэтому ты не умрёшь, верно? — Нет, — пообещал Сенку. — Нет. Думаю, тебе придется потерпеть меня ещё немного, менталист. Сенку улыбнулся, а Ген… он хотел сказать так много, слишком много, все его слова грозились вылиться потоком, — если он позволит — но сейчас не время для подобного, ещё нет. Ген спрятал все эти слова вместе с запертыми эмоциями. — Но я также буду прикован к постели в течение следующих нескольких дней, — продолжил Сенку, намеренно стараясь говорить непринужденно. — Я скажу жителям деревни, что это из-за желудка — что на самом деле правда. Хром и Кохаку могут заняться подготовкой к войне; но присматривай за остальной частью деревни ради меня, хорошо? И неожиданно Гену захотелось рассмеяться. Или зарыдать. А может и то, и другое. Он ещё не уверен. Вместо этого он просто кивнул. — Да. Да, Сенку-чан, думаю, я смогу с этим справиться. По крайней мере, в этой роли он был уверен.

***

Каждый фокус состоит из трёх частей. Часть 1: Публика. — Хорошо, — похвалил Ген, плавно двигая руками, — теперь заверните его и потом ещё раз. Вот так, видите? Дети сосредоточенно наблюдали, сидя тихо в кругу, и связывали озимые травы в цветочные короны своими маленькими ручками. Суйка порхала вокруг них, — его постоянная помощница — терпеливо поправляя движения по ходу дела. Ген оставил её, поднялся на ноги и стал наблюдать за остальными жителями деревни, которые вели себя намного тише, чем обычно. Первой частью фокуса были зрители. Они смотрели, ожидая, с расширенными глазами. Они не знали, как должен работать фокус. Наивные и незнающие, что за всем этим стоит, вынуждены быть втянутыми в переплетение нитей. Им не нужно знать всех тонкостей, чтобы уловить результат. Не нужно было. Тайна — часть иллюзии, в конце концов. Вся деревня находилась в напряжении, не осознавая глубины происходящего. В основном, они, казалось, приняли оправдание Сенку о лёгком желудочном недомогании, позволив ему изолироваться в стороне от деревни. Но принять такое на деле оказалось сложнее, чем на словах — особенно, когда один день превратился в два, а два — в три. Деревня, в которой еще несколько месяцев назад главная опасность исходила от окружающей среды и болезней? Болезни, которые, должно быть, казались во многом загадочными и непредотвратимыми без научного обоснования? Нет, какие бы логические объяснения ни приводил Сенку для успокоения, Ген знал, что деревня всегда будет бояться. Сенку никогда не умел хорошо относиться к чужому беспокойству. Это была переменная, которую слишком трудно учесть, особенно когда она очень глубоко врезалась в его собственные переживания. Деревня Ишигами вращалась вокруг Сенку. Ген знал это. Сенку тоже знал — боялся этого так же сильно, как чего бы то ни было. Но пока что это был факт; факт, бремя которого, возможно, когда-нибудь станет достаточно легким, но история его души никогда не изменится. Так что, да, деревня ждала. Часть 2: Закулисье. Ген направился в сторону прислонившегося к хижине Карбо, который не сводил глаз с детского урока. Ген бросил свою только что сделанную цветочную корону и ухмыльнулся, когда та криво приземлилась на голову высокого мужчины. Карбо просто закатил глаза — он уже слишком привык к Гену и даже не беспокоился о трате своих нервов; Гену, на самом деле, немножко жаль. — Я думал, ты хотел, чтобы я сегодня поработал с ними над письмом, — прокомментировал Карбо. — Половина из них всё ещё путает «огонь» и «воду». — А, ну, четыре штриха могут быть сложными, — ответил Ген и пожал плечами. — …Я просто подумал, что сегодня они могут немного отдохнуть. Карбо выпрямился, метнул взгляд к хижине на краю деревни. Ген сделал вид, что ничего не заметил. Вторая часть фокуса была незаметной и происходила вдали от посторонних глаз. Роль ассистента, рабочего сцены. Того, чья работа заключалась в управлении из тени, в том, чтобы всё на заднем плане было настроено настолько идеально, что становилось незаметным. Они знали, как работает этот трюк. Или, скорее… они знали, как он должен работать. Ген улыбнулся. — Но только на сегодня. Завтра, я уверен, у нашего столь трудолюбивого лидера будут куда более интересные вещи, чем цветочные короны, чтобы занять нас. — Верно, — Карбо прокашлялся. — Значит, завтра? Ты действительно думаешь, что это будет так скоро? — О, без сомнения, — Ген закатил глаза. — Это же Сенку. Поверь мне, он вернется и в кратчайшие сроки нагрузит нас работой до посинения. Когда ты ещё видел, чтобы он медлил? Плечи Карбо расслабились, и он издал небольшой смешок. — Это точно. Лучше наслаждаться перерывом, пока есть возможность. Ген подмигнул. — Таков мой план. И затем Ген направился дальше с нарисованной на лице улыбкой и острым взглядом. Секрет. В магических шоу — во всех — между началом и завершением трюка есть мгновение, когда никто не знает, что произойдет. Либо трюк сработает идеально, сработает именно так, как нужно, чтобы всё выглядело гладко. Либо нет. Часть 3: Сцена. Каждый фокус в конечном итоге ложился на плечи иллюзиониста. В зависимости от того, кто стоял на сцене, он либо сработает, либо провалится. Три части. Деревня наблюдала за происходящим, словно зрители, широко раскрыв глаза. И Ген тоже наблюдал за ними — со стороны, стоя на своем месте за кулисами. А в заключении? Последние несколько дней были мгновениями перед фокусом. Сенку всё ещё лучше справлялся с невозможными вещами. Оставалось только увидеть, сработает ли магия.

***

Способ лечения был настоящим шоу, поэтому Ген пока что позволял себе думать только об этом. Он был ассистентом, человеком за кулисами, поэтому должен был следить за тем, чтобы всё шло гладко, пока Сенку не поторопится на сцену. Это была важная часть. (Но… Была и четвертая часть, о которой Ген не позволял себе думать сейчас. За все годы работы артистом последняя часть всегда была тем, что он старался забыть. Четвертая часть была последствием. Магия существовала только в обмане. Невозможные вещи создавались исключительно из иллюзий, силы разума, позволяющей ускользнуть от внимания и поверить, что есть нечто большее. Но что происходило после завершения фокуса? Когда занавес опускался и толпа разошлась по домам… Пропадало всё, что могло бы удержать магию, так что же оставалось после шоу для лжецов и обманщиков? Тех, кто достаточно поверхностен, чтобы всегда знать, что скрывается под магией. Что оставалось после окончания шоу?) Нет. Ген вообще не рассматривал этот вариант. Пока нет.

***

Четыре дня. Прошло четыре дня, прежде чем Сенку объявил себя «не заразным» настолько, чтобы впустить посетителей. Хром, конечно, был в числе первых — твердые руки уверенно пробежались по всем диагностическим операциям, которым научил его Сенку, прежде чем он улыбнулся деревне, объявив, что их главный ученый выздоравливает. За ним последовала Кохаку, затем Суйка, Касеки, Рури, вождь Кокуё. Ген наблюдал словно в астрале, как каждый уходящий посетитель, казалось, ослаблял тугую нить напряжения, которая вилась по деревне последние несколько дней. Медленно, но верно всё возвращалось на круги своя — смех и незамысловатые беседы, возвращение к своим делам. Ген задавался вопросом, только ли он один слышит слабые отголоски аплодисментов, послевкусие хорошо поставленного спектакля. Сам к Сенку заходить не стал. По крайней мере, не в первый день. Да и на второй день тоже. Когда Хром поинтересовался, — спрашивал несколько раз, на самом деле, — Ген лишь отмахнулся, улыбаясь с потоком отговорок, мол, ему всё равно, что, вероятно, выглядело крайне странно — он поймал лёгкий хмурый взгляд Рури и слишком проницательный взгляд Касеки. Гена не волновало, потому что он знал, какой между ними завяжется разговор, а его лучше вести, когда Сенку действительно выздоровеет. Так что ожидание прекрасно. Ген умел быть терпеливым. Прошло три дня, и Сенку снова оказался в хижине Хрома для обследования в последний раз. Три дня — долгий срок для размышлений, поэтому Ген воспользовался им как можно лучше. Предстояло сделать выбор — решение, лежащее в основе последствий. Ген знал это и готов был поспорить, что Сенку тоже. Что к лучшему, на самом деле, потому что решение оставалось за Сенку. Это должен быть выбор Сенку. Так должно было быть всегда. Целых три дня — и вот вывод, к которому пришёл Ген. Каким бы ни был ответ Сенку, Ген решил, что смирится с ним. В конце концов, это был единственный справедливый путь, так что — если ничего другого нет — Ген решил, что будет доволен. Часть 4: Последствия. Сенку в конце концов вернулся к своему наигранному раздражению и грубо заверил всех желающих его проведать в своей целости и сохранности. А после поторопил их вернуться к другим делам. На третий день, через неделю после их последнего разговора, Ген зашёл в хижину так легко, словно не он последние несколько дней избегал даже шепота. — Я подумал, что ты захочешь поужинать, — Ген с изяществом опустил на стол миску с хлебом для Сенку, который возился с каким-то почти что завершенным проектом. — Я буду просто ужасной нянькой, если вновь позволю тебе забыть о еде, не так ли? Сенку поднял голову и улыбнулся, пока Ген осматривал его. — Спасибо, я думал, ты не моя нянька? — Ну, может быть, в качестве исключения. Ты выглядишь лучше, Сенку-чан, — прокомментировал Ген. Сенку фыркнул, потянувшись за едой. — Я выгляжу дерьмово. И в самом деле. Его голос всё ещё звучал с хрипотцой, кожа стала бледнее, а лицо немного худее. В общем, Сенку выглядел так, словно только что чуть не умер. Ген так ему и сказал. Сенку пожал плечами между ложками супа. — В промежутке между избавлением от растения и регулированием кислотности я, по сути, пережил худшее в мире химически вызванное расстройство желудка. Не говоря уже об изжоге. — Изжога, — размышлял Ген. — В этом должен скрываться какой-то образ. Возможно, нотка символизма. Сенку закатил глаза, даже не потрудившись ответить — что, в общем-то, было справедливо. — Тебе лучше? — спросил Ген. Сенку кивнул. — Насколько я могу судить, цветы исчезли, а всё остальное вернулось в норму. Надеюсь, этого будет достаточно, чтобы полностью сбалансировать болезнь; но если она попытается вернуться, я могу просто принять меньшую дозу. Без долгих месяцев ухудшения проблема будет не такой большой. Ген выдохнул. — Хорошо. — Да, — согласился Сенку, откусив кусочек хлеба, который принес Ген. — Теперь мы можем просто вернуться к выяснению того, как отменить всемирное окаменение и справиться с предстоящей войной, думаю. — Тц, честно говоря, Сенку-чан, нам действительно нужно поработать над твоими навыками мотивации. — Хочешь сказать, что не чувствуешь себя достаточно мотивированным, менталист? Ген не удостоил его ответом. Сенку ненадолго перестал есть. — Ты избегаешь меня? — Я? — Ген прижал руку к груди. — Никогда. Должен тебе сказать, я никогда не избегал ничего и никого в своей жизни. — Лжец, — обвинил Сенку, и его губы снова скривились. — Самый лучший, — Ген отошёл в другой конец комнаты и сел на пол, скрестивши ноги под собой. — У меня есть вопрос. — У тебя всегда есть вопрос, — Сенку резко махнул хлебом в сторону Гена. — Не веди себя так, будто это что-то новенькое. — Справедливо, — он подпер голову рукой, наблюдая, как Сенку возвращается к еде. — Я уверен, что это одна из причин, почему я тебе нравлюсь. Без подобного тебе было бы скучно. Сенку невозмутимо наклонил голову. — Возможно. Полагаю, на этот раз у тебя какой-то конкретный вопрос. Ген хмыкнул в знак согласия. А затем ничего не сказал. Сенку поднял бровь в ответ на молчание. — То, что сроки моей жизни больше не поджимают, ещё не означает, что я не умру от старости. Что за вопрос, менталист? Ген открыл рот. …и ничего не сказал. Он хотел спросить. Правда хотел. Слова просто упрямо медлили на его губах, цепляясь словно из последних сил. Отсутствие звука выводило его из равновесия. Нелепо, честно говоря. Самая трудная часть оставалась за Сенку, а всё, что нужно было сделать Гену — задать вопрос. Сенку наблюдал за его колебаниями, выражение лица смягчилось, когда он вздохнул. — Ген. Я не знаю, что ты задумал на этот раз, но просто спроси. Ген так и сделал. — Раньше, — начал он, — несколько месяцев назад я спросил, действительно ли ты хочешь отношений — выбрал бы ты их без цветов. Ты тогда не ответил, — Ген остановился и поднял голову, чтобы встретиться взглядом с Сенку. — Можешь ответить сейчас? Ген следил за реакцией Сенку, поэтому мог уловить даже малую часть изменений — сначала удивление, затем озадаченность и короткая вспышка настороженности; и потом что-то более уязвимое, прежде чем взгляд Сенку заострился и впился в Гена, а Ген почти что слышал звук движущихся шестеренок в его голове. — Тебе не обязательно… — замялся Ген, — ну, я полагаю, тебе не нужно ничего делать, конечно. Даже сейчас. Особенно сейчас. Я просто хотел узнать, что ты ответишь теперь, когда… — Зачем? — оборвал его Сенку. Ген моргнул. Из всех ответов, которые он представлял себе от Сенку, этого точно не было в списке. Это был даже не ответ. — Зачем что? — спросил Ген. Сенку всё ещё внимательно наблюдал за ним. — Зачем спрашивать сейчас? Почему ты хочешь знать? — Я… — Ген замер. Он не просто хотел знать, ему нужно было. На самом деле, Ген не думал, что когда-либо в своей жизни будет так сильно нуждаться в ответе, с настолько отчаянной болью, что она буквально прожигала его насквозь. — Просто ответь на вопрос, — закончил Ген вместо этого. — Пожалуйста, Сенку. Сенку молча смотрел в ответ, пытаясь что-то найти в выражении лица Гена. На краткий миг Гена поглотил дикий страх, что Сенку ничего не скажет, что они просто застрянут здесь в ожидании на целую вечность, пока мир будет двигаться мимо них. Затем Сенку вздохнул и опустил взгляд. Он мял последний кусочек хлеба, словно хотел чем-то занять руки. — Не знаю, имеет ли мой ответ значение, — сказал наконец Сенку. — Конечно, имеет. — Да? — Сенку вновь поднял взгляд, темно-красные глаза смотрели сквозь Гена. — Какое? Я говорил тебе ещё давно, когда ты чувствовал себя глупо виноватым из-за случая с Ханахаки: мои чувства — это не твоя ответственность, а моя. То, что я не умираю, не делает эти слова менее правдивыми. Ведь на самом деле ничего не изменилось, так почему же теперь ответ должен иметь большее значение? Ген не знал, как ответить. На что-то столь обтекаемое. Что изменилось между тогда и сейчас? — Всё, — медленно произнес Ген. — Всё изменилось, всё стало другим. Как может быть иначе? Шоу закончилось. — Думаешь? — Сенку улыбнулся ему. Это была не особо веселая улыбка, больше похожая на гримасу. — Ген. Я люблю тебя; но я также знаю тебя. И я не разбираюсь в психологии так, как ты; но, думаю, я понял многое. Тебе нравится знать, как устроены люди, особенно те, о которых ты заботишься. Очевидно. И поскольку ты хорошо разбираешься в подобном, то заимел плохую привычку делать чувства других людей своей работой, — взгляд Сенку потеплел. — В большинстве случаев это действительно помогает — лучше, чем всё, что я могу придумать. Но… для человека, который постоянно говорит о своей поверхностности, ты просто чертовски ужасен в понимании того, чего хочешь для самого себя, а не только того, что лучше всего подойдёт твоим планам. Сенку вздохнул. — Итак, хочешь услышать мой ответ? — Сенку встретил его взгляд, выражение лица было непоколебимым. — Я не хочу быть одним из твоих планов, по крайней мере, не таким. Я не хочу быть в отношениях с кем-то, кто в них только потому, что так хочу я. Если ты хочешь, чтобы то, что между нами происходит, изменилось, тебе придется сделать выбор, Ген. Я не буду решать за тебя. А Ген, он… Ген был бы доволен любым ответом. Он сказал себе так. До тех пор, пока таково решение Сенку, Ген приспособился бы и был бы счастлив… Но это был не ответ. Так что, возможно, Ген не был так уж доволен любым ответом, как думал. Может, если бы это вообще был ответ. Любой ответ. Но только не такой. Но, конечно, Ген должен был подобное предвидеть. Конечно, Сенку не стал бы так просто… Потому что Ген хотел… Потому что он думал, что мог бы… Его челюсть сжалась, рука напряглась, ногти впились в ладонь достаточно сильно, чтобы оставить следы, пока он не почувствовал, что снова может дышать. — Ты такой… — слишком резко и отрывисто ответил Ген. — Ты такой чертовски упрямый. Знаешь, Сенку-чан? Мне кажется, я тебя ненавижу. Это не так. Это была самая большая ложь в мире; но насколько стало бы проще? Сенку тоже уловил это и кивнул, как бы извиняясь. — Ну, да, наверное, так и есть. Итак, почему ты хотел знать, Ген? Ген вздохнул. Он ничего не мог с собой поделать, не был уверен, что это вообще означает, но его плечи опустились, когда он покачал головой. Почти начавшаяся ссора за мгновение иссякла, и он просто оцепенел. — Как ты и сказал, — Ген улыбнулся. — Думаю, это не имеет значения. Пауза. — Хорошо, — согласился Сенку. — Хорошо, — ответил Ген. Хорошо.

***

Ничего не изменилось, и вот, шоу завершилось. Все они жили долго и счастливо. Конец.

***

…Вот только. Только это был не чёртов конец. Да как возможно? Как после всего пройденного ничего, — ничего — блять, не поменялось! То же самое. Прошли дни. Неделя. Сенку вернулся в деревню, а война всё ещё была в процессе, всё ещё миллиарды были заперты в камне. Деревня Ишигами никогда не стояла на месте, и единственное, что оставалось неизменным, — факт, что всё могло измениться, эволюционировать, разрушиться и отстроиться заново. В Царстве Науки не было обычных дней, но все они одинаковые. Всё вернулось на свои места, будто ничего не произошло. Суйка собирала цветы, а Касеки строил механизмы. Кохаку тренировала бойцов, а Рури помогала старикам. Хром руководил телефоном, а Сенку… Был жив. Сенку был жив, был жив, был жив и будет жить. А Ген был так… он был так… счастлив. Занавес упал, представление закончилось, волшебство угасло, словно искры от вспышки фотоаппарата, потому что, конечно, это была всего лишь иллюзия. Конечно. Все они жили долго и счастливо. Перезагрузка истории. Ничего не изменилось. Ген не изменился. Вот только. В реальной жизни не бывает романтичных концовок. Люди уходят в закат, а потом просто остаются одинокими в кромешной темноте. Так какой же идиот будет тосковать по тому, во что не может поверить? Рок, судьба и счастливые концы вместе со всеми остальными волшебными трюками. Вот только. Может, каждый хотел полюбить? Сплошные размышления в одиночестве. Может, влюбленность по-прежнему звучит так тепло? Даже если это не делает её истиной. Вот только. Чего хотел Ген… Он хотел. Ген знал, чего он хотел. Он знал это уже несколько недель, возможно, несколько месяцев, если признаться самому себе. И да, это было именно то, о чём беспокоился Сенку; почему Сенку отказывался отвечать и был таким чертовски упрямым. Потому что, да, Ген мог сделать многое, сделал многое, и слишком о многом он не жалел. Так что, да, Ген абсолютно точно солгал бы о том, что любит — на годы, навсегда — если бы Сенку выбрал, если бы Сенку только пожелал. И нет, Сенку так же ошибался. Потому что, нет, это было не только из-за желания Сенку, и, возможно, Ген был намного добрее, чем когда-либо признавался самому себе, но не настолько бескорыстным. Поэтому, нет, Ген не стал бы лгать только ради Сенку, не сейчас. Вот только. Ген хотел полюбить Сенку. Хотел настолько сильно, что это чувство было похоже на раскаленный уголь в его груди. Ген хотел лгать себе и притворяться, что в нём действительно есть нечто большее; хотел поверить в ложь. Ген хотел быть в тепле. Но он не знал, сможет ли. Даже до сих пор. Он не был уверен, так ли уж сильно изменился. Он вообще не был уверен, изменился ли. Он бы узнал об этом, да? Но Ген считал, что может попытаться завязать отношения, если этого хочет Сенку. Если Сенку начнёт, если выберет его. Может быть, однажды Ген сможет создать такую прекрасную иллюзию, что даже сам на время забудет о внутреннем холоде. И всё же. Сенку. Не. Ответил. Он так раздражал, он был просто худшим, потому что тоже знал Гена, и поэтому… не ответил. И Ген этого не ожидал. Он никогда не мог до конца прочитать Ишигами Сенку. Сенку попросил Гена ответить вместо него. И разве это не была бы самая эгоистичная в мире ложь? Даже если Ген не мог поверить. Он был много кем, но никогда не считал себя жестоким. По крайней мере, не по отношению к Сенку. Прежде всего Ген никогда не хотел снова стать причиной боли Сенку. А Сенку был жив. Ген с болью улыбнулся, откинулся назад и принял максимально ленивый вид, наблюдая, как деревня движется вокруг него, вращаясь по орбите с ярким Сенку в центре. Вот только… Этого достаточно? Всё оставалось по-прежнему. И Сенку всё ещё был жив, и деревня на месте, и, возможно, это уже был достаточно хороший конец. Ген, по крайней мере, думал, что может быть счастлив только с этим. Или, по крайней мере, он мог бы научиться.

***

Ничего не изменилось, и вот, шоу завершилось. Все они жили долго и счастливо. Конец. Так что, просто… Блять. Блять! Блять. Блять. Блять!

***

В конце концов, Ген не нуждался в явном подтверждении своего разбитого сердца. Он всё понял сам.

***

Утром 24 марта 5740 года Ген впервые проснулся от мучительного кашля и лепестков чёрного паслена. Ген, однако, не был учёным — или, по крайней мере, не таким, как Сенку. Поэтому, когда ему открывался какой-нибудь феномен, он не проводил себя через весь процесс исследования, а сразу пресекал всю чушь на корню, чтобы прийти к достаточно обоснованному выводу. Его первой реакцией не было ни замешательство, ни отрицание, ни страх, ни даже решимость. Вместо этого Ген почувствовал всего одну эмоцию, и ощутил её так остро, так глубоко, что тут же закопал как можно глубже, где никогда не смог бы отыскать. И сознательно остановился на втором чувстве, что с двойной силой впилось в мысли, и Ген подумал обо всей ситуации очень, очень громко. Вы издеваетесь надо мной?!

***

И снова слишком раннее утро застало Гена в лаборатории не выспавшимся и в почти что полностью промерзшей обуви из-за долгого брождения по лесу в ожидании хоть кого-нибудь проснувшегося. Сенку зевнул, склонив голову. — Доброе утро. Ты в порядке? Выглядишь… Он не успел договорить — Ген схватил его за запястье и потянул в лабораторию. — Поцелуй меня, — сказал Ген, с трудом сохраняя спокойствие и надеясь, что реплика прозвучала вопросительно. Сенку моргнул. — Конечно, но почему… Ген моментально дёрнулся вперед, притягивая к себе Сенку и не давая тому закончить фразу. Этот поцелуй должен быть другим. И в каком-то смысле он таким и оказался. Первый поцелуй был экспериментом, более мягким импульсом, чем чистая механика, но всё же исследованием. Второй — заявлением, смесью откровения и разрядкой накопившегося напряжения. Этот же — ни тем, ни другим. Если первый был сладким на вкус, а второй — огненным, то третий был похож на… Отчаяние. Но Ген всё равно решил идти до конца. Вцепился в белый халат Сенку. Почувствовал привкус крови на языке и не был уверен от цветов это или поцелуя. Он немного наклонился и прижал Сенку за голову ближе, ещё ближе, пока между ними не осталось места для воздуха. На этот раз не было никакого изящества. Поцелуй был хорошим, но таким настойчивым и быстрым, что не успеваешь насладиться. Ген хотел поцелуя, в котором смог бы забыться, который смог бы что-то доказать, который должен был быть другим. Должен был. Потому что Ген изменился. Изменился ведь? И если он не сможет найти перемену здесь, тогда… Ген отгонял эти мысли снова, снова и снова. Он не хотел думать. Он просто… Он просто хотел этого, ясно? Он хотел, чтобы Сенку был здесь, перед ним, и целовал его в ответ. А ещё хотел… Наконец, Ген отстранился. Он глубоко вздохнул, глаза закрылись, когда он попытался рассказать — сосредоточиться, словно в молитве — и отыскать… Где-то глубоко внутри Ген ощущал, как что-то царапает горло, отдаёт болью под легкими и удушающими цветами. Он не мог отыскать то, что изменилось, хотя оно должно было быть. — Чёрт, — прошипел Ген, отталкиваясь от лабораторного стола. — Ну, это может быть определенным прогрессом, — сухо прокомментировал Сенку, как и всегда, хоть и запыхавшись. — Собираешься рассказать мне, что это было? Ген зашагал из стороны в сторону, словно загнанный в угол зверь. — Чёрт, чёрт! — Я имею в виду, — Сенку опёрся спиной о стол, непринужденно наблюдая за метаниями Гена. — Что, конечно, не жалуюсь. Но, если мы всё ещё собираемся заниматься подобными вещами, нам, вероятно, стоит поговорить о том, что это такое. Не говоря уже о том, что — без обид — ты, похоже, что-то проверяешь и снова планируешь. Ген остановился, но ничего не ответил, привалившись затылком к полкам и обдумывая свою реакцию во всех деталях, разбирая ее на мельчайшие частицы и переворачивая вверх ногами. Всё должно быть по-другому. Ген хотел, чтобы так оно и было. — Менталист? Ген повернулся и посмотрел на Сенку так, как всегда смотрел. И Сенку смотрел в ответ, нахмурившись с немалой долей беспокойства, но в остальном Ген чувствовал себя обычно. И вдруг Ген ощутил усталость. Он вздохнул, подошёл к лабораторному столу и приподнялся, чтобы сесть на край рядом с Сенку. Последний шанс. Может, если он выслушает, то почувствует, что к чему. — Эй, Сенку-чан, — сказал Ген, слишком измученный для выражения каких-либо эмоций, — если я спрошу сейчас, ты ответишь, хочешь ли отношений со мной? Сенку внезапно замер, что-то настороженно напряглось в его плечах. — Ген. Перестань настаивать. Пожалуйста. Верно. Конечно, Ген мог понять, что при иных обстоятельствах было бы более чем жестоко продолжать подобное, продолжать просить Сенку отказываться от ответа, даже когда Гену уже обо всём рассказали, — ещё в самом начале — о том, что чувствует Сенку. Сенку всегда слишком честен. Ген надеялся, что теперь тоже сможет попробовать стать таким же. Ген покопался в кармане и аккуратно положил между ними комок темных лепестков. — У меня Ханахаки, к слову. Тишина. В другой ситуации было бы что-то неизмеримо приятное в наблюдении за тем, как лицо Сенку меняется от слегка настороженного и растерянного к, наконец, ошеломленному недоумению — что-то подобное Ген однажды наблюдал с другой стороны их разговора. К сожалению, Ген был не в том состоянии, чтобы злорадствовать. — Как видишь, ситуация между нами, возможно, действительно может измениться, так что теперь, если вдруг захочешь ответить на мой вопрос в любое время, я буду ждать. Ситуация немного фатальная, по сути. — Ты… — начал Сенку, остановился, отрицательно махнул головой и уставился вдаль. — Это… нет, это невозможно. Ген устало покачал головой. Ну, Ген с этим не согласен. — Но это буквально невозможно, — снова пробормотал Сенку, опустив подбородок и проговаривая больше для самого себя. — Это не может быть Ханахаки. Ты ошибаешься, это должно быть что-то другое. — Сенку-чан, — ответил Ген, как ему казалось, впечатляюще ровным голосом, — сейчас действительно не время для недостатка уверенности в себе — и удивительно, учитывая, что это ты. Внутри меня действительно растут цветы, и я могу обещать, что это Ханахаки. — Нет, — Сенку снова покачал головой, — статистически это невозможно. Ты знаешь, насколько редко встречается это специфическое рецессивное генетическое заболевание? У нас меньше ста человек: безумно уже то, что оно вообще появилось у меня. Для нас обоих… нет, шанс один к миллиарду — даже больше. Это… Сенку, казалось, пытался что-то осознать. Правда, не то, что предпочел бы Ген, а какую-то научную рационально невозможную вещь. — Если у тебя Ханахаки, то мы можем быть буквально самыми невезучими людьми на свете, — Сенку развёл руками, всё ещё выглядя слегка озадаченным. — Астрономически невезучими — почти не поддающимися математической оценке. Чёрт. — Как романтично, — сухо прокомментировал Ген. — А теперь ответь мне, хочешь ты отношений или нет! И это окончательно вывело Сенку из оцепенения. Он моргнул, подняв глаза на Гена, взгляд заострился, будто он наконец-то осознал ситуацию и самого Гена. Затем Сенку наклонил голову. — Подожди, что с тобой? Ген уставился на него. — Мой кишечник занялся садоводством, — огрызнулся Ген, — думаю, чертовски очевидно, что со мной! Я умираю! И тут Сенку — Ишигами Сенку, самый отвратительный человек на всей планете, закатил глаза. — Не драматизируй. В чём, собственно, дело? Ген не знал, что такое любовь, но придушить Сенку вдруг показалось не таким уж плохим вариантом. Вместо этого он решил просто взглянуть на него. Какая-то забытая часть самосохранения Сенку, должно быть, уловила убийственное намерение — тот поморщился и вздохнул, прежде чем перефразировать. — Я имею в виду, — сказал Сенку, — что у нас уже есть лекарство от Ханахаки — проверенное лекарство. Конечно, будет неприятно несколько часов или около того, но твой случай достаточно ранний, так что к утру ты уже будешь в порядке. Не очень-то похоже, что тебе нужно беспокоиться о смерти, поэтому… — он жестом указал на лабораторию, охватывая, скорее всего, всё, что произошло за последние несколько минут. — Что с тобой? Чего так бесишься? И, конечно, ладно… возможно, Ген мог бы понять точку зрения Сенку в такой формулировке. У них уже было лекарство. Ген и правда знал это, уже знал. Так что, нет, возможно, он чувствовал себя так не из-за смертельной опасности, буквально бомбы замедленного действия под кожей и чего-то… чего-то неправильного. Проблема была в следующем. Утром 24 марта 5740 года Ген впервые проснулся от мучительного кашля и лепестков чёрного паслена. И первое, что он почувствовал, было облегчение. Проблема заключалась в том, что даже если Ген знал о том, — он знал — что Сенку влюблен в него, то всё равно заболел Ханахаки. Как такое возможно? Ген уже знал. Ханахаки никогда не была болезнью любви; только разбитого сердца. И, как всегда, проблема была не в Сенку. Проблема всегда была в Гене. Загадка, давно потерянное любовное письмо Шрёдингера. У Гена были доказательства того, что он полюбил, — даже умирал от желания — но всё ещё не мог поверить. Так что же было ложью? Ген посмотрел на лепестки, обводя взглядом темные края. — Я действительно… я действительно хочу полюбить тебя, Сенку-чан, — прошептал Ген. Признание, хотя и не то, которое он хотел сделать. Сенку ничего не ответил, и Ген, не удержавшись, поднял взгляд и посмотрел на реакцию. — Я хочу, — повторил Ген. — И я. Я это сделал. Вот что значит Ханахаки, верно? Я сделал это — даже если не знаю как. Я полюбил, — он выдохнул, следующие слова прозвучали так тихо, что, возможно, исчезли бы совсем. — Так почему же я не чувствую никакой разницы? Сенку вздохнул. — Ген… — Мне нужно почувствовать себя по-другому, — повторил Ген более настойчиво. — Потому что если я этого не сделаю, то что, если… Что, если это была очередная ложь? Не судьба или предназначение. Не волшебство, а просто иллюзия, обреченная на угасание. — Менталист. Чужая рука потянула Гена за подбородок, и он встретился взглядом с Сенку — глаза того были теплыми, но с ласковым изумлением, доходящим почти до веселья. — Клянусь, ты такой чертов идеалист, — сказал Сенку со слабым намеком на улыбку, — ты как самый циничный романтик в мире. Это смешно. Ген моргнул. — Что? Сенку отпустил его подбородок и покачал головой, подойдя к лабораторным полкам. — Я не совсем понимаю, чего ты ожидал? Фейерверка? Какой-то хор с радугой в конце? — он достал две маленькие бутылочки с порошком. — Это ты все время говоришь, что любовь — лишь набор химических реакций. Я уже рассказывал тебе: Ханахаки — это всего лишь ряд симптомов, вызванных определенным коктейлем гормонов и ферментов. Просто смесь стресса и гормонов привязанности — не пытайся отыскать в этом нечто большее. Нет причин делать из этого некий магический лакмусовый тест на любовь. Сенку поставил бутылочки — лекарство, как догадался Ген — на лабораторный стол с решительным стуком. — Ты всё ещё остаешься собой, Ген, — серьёзно сказал Сенку. — Болезнь этого не меняет. И не изменит, — он сжал губы. — Что, зная тебя, означает, что ты, вероятно, всё обдумаешь, по крайней мере, три раза, прежде чем решишься на действия. Но, эй, я думаю, это всё же лучше, чем медленная смерть от цветов. Ген поднял лекарство и повертел его в руках. — У тебя по-прежнему есть выбор, — напомнил ему Сенку. — Неужели? — спросил Ген, не успев додумать мысль до конца. — Хочу ли я? Лично Ген чувствовал себя довольно уставшим от неспособности разобраться во всем самостоятельно. — Может, и нет, — фыркнул Сенку. — Но, честно говоря, я думаю, что знаю тебя достаточно хорошо, чтобы понять, чего ты хочешь. В противном случае ты бы никогда ничему не доверял. Ген об этом не знал. Или… ну, может быть, знал. Если бы нет, то не стал бы так отчаянно доказывать, что ошибается. Но всё же… Итак. Хорошо. Ген был менталистом. Он знал, что разум превыше всего. И он знал себя. Он всё ещё знал, какую роль ему предстоит сыграть. Даже если на этот раз для самого себя. Но всё же… И внезапно вся осознанность происходящего ударила его в грудь — от пробуждения посреди ночи с лепестками на кровати, глубокого облегчения и страха до паники, которая притащила его сюда, и сейчас… И это было так… И смех его больше напомнил тяжёлый вздох. — Мы такие нелепые. Не могу сказать, самые умные или самые глупые люди в мире, но склоняюсь к последнему. Это так, ух… — Ген снова засмеялся. Он слегка опёрся на стол, чтобы положить голову на плечо Сенку, и спрятал лицо поближе к чужой шее — поближе к теплу. — Я имею в виду, ради всего святого, разве мы не можем просто сделать проще? Неужели было бы так плохо? Правда? В отсутствии выбора была такая простота. — Что? Ты и я? — Сенку усмехнулся. — Видимо, никогда. Мы — медицинские аномалии. — Если бы мы были Рури и Хромом, то смогли бы разобраться с этим несколько месяцев назад, — возразил Ген. — Скорее всего, в течение часа. Сенку хмыкнул, что очень понравилось Гену. — Не-а, — ответил Сенку, — шутишь? Хром не может признаться уже много лет. Если бы это были они, произошёл бы полный бардак. Ген хмыкнул ему в плечо. — Ты прав. Старая добрая мелодрама. Тоска, напряжение. Пролитые слезы, разбитые сердца. Вся деревня, наверное, была бы вовлечена. — Ужасно, — согласился Сенку. — Хорошо, что мы можем избежать этого. — Похоже, нам повезло. — Повезло, — сокрушался Ген, усаживаясь поудобнее и выдыхая тёплый воздух. Сенку ожидал. — Я люблю тебя, — сказал Ген, просто чтобы попытаться — ещё раз. И ничего не поменялось в этом признании. Колебания и неуверенность всё ещё трепетали по краям. В конце концов, Сенку сказал правду. Мерзавец. Ханахаки ничего не изменила. Она не могла принять решение за него. Они уже выяснили, как работает этот трюк, а на уловку, однажды увиденную, невозможно было попасться снова. Тем не менее, Ген покатал в руках бутылочки с лекарствами. — Это будет ужасно, да? — Да, — без колебаний ответил Сенку. — Я скажу в деревне, что ты подхватил ту же желудочную болезнь, что и я. — Ещё одна правда — как удобно, — Ген скорчил гримасу. — Уверен, что нет другого пути? Сенку криво ухмыльнулся. — Может, и есть. Слышал о старой статистике разводов? А как насчет исследований близости и временных эмоциональных подъёмов? Не думал, что это может быть реакцией на травму? Ген нерешительно стукнулся головой в плечо Сенку. — Я тебя ненавижу. — Ты всё продолжаешь это говорить, но я думаю, что всё не так, — ответил Сенку. — Хотя, если хочешь, я могу просто попробовать быть самим собой, это ведь точно поможет. Верно, менталист? — Да, но не слишком уж веселись, Сенку-чан; я всего лишь умираю. — Нет, не умираешь. И нет, Ген догадался, что это не так. Ген всегда был упрямым.

***

Для протокола? Сенку никогда не был скуп на слова, так что у Гена действительно не было причин удивляться тому, что «лечение» оказалось именно таким же неприятным, как он и ожидал. Единственное, с чем Ген мог сравнить это заболевание — тяжелое пищевое отравление, с которым он сталкивался около трех тысяч лет назад — в те времена, когда еще существовали такие предметы роскоши, как больницы, но Ген всё равно проводил выходные, свернувшись калачиком в квартире, решив, как обычно, пережить подобное самостоятельно. А сейчас Ген закрыл глаза. Местный лазарет — мудро — спрятан вдали от остальных хижин; но всё же достаточно близко, чтобы Ген мог слышать разносящиеся отовсюду звуки деревни. Правда. Ложь. Ген скучал по их старому миру. Он скучал по удобству, действительно скучал. Он скучал по мелочам — по продуктовым магазинам и лаку для ногтей, по Интернету и жевательной резинке. Он оплакивал упущенные шансы — пекарню на соседней улице, в которую всегда хотел забежать, недочитанную книгу у своей кровати, людей вокруг, которых он анализировал, но никогда не пытался узнать. (Он не скучал по своей прежней жизни.) Правда. Ложь. Ген уже был не тем человеком, что раньше. Да и как он мог им быть? Тот, прежний Ген, никогда не просыпался посреди войны, не играл в шпиона, не имел шрамов на груди от не до конца пробивших её копий. Прежний Ген привык к одиночеству. Он понимал верность только как некий абстрактный великодушный жест — не так, как понимал её сейчас; глубокое тихое удовлетворение внутри, когда Рури помогала ему делать батарейки, когда Касеки приносил ему обед, когда он остался в деревне и понял, что не хочет уходить. (Но люди забывают упомянуть, что новое «я» не столько стирает старое, сколько поглощает его. Ген сейчас был построен на фундаменте того, кем был раньше. Не одно из двух, а оба.) Правда. Ложь. Ген мог полюбить. Тело Гена говорило ему, что он любит. Его мозг выделил соответствующую химическую смесь, превратившись в цветы в животе. Любовь. Казалось, что должно быть просто. Но Сенку, как обычно, оказался прав, да и Ген не думал, что сам ошибался. Потому что смесь гормонов и химических уравнений была лишь отправной точкой для любви. Это не были отношения — это был момент, а не будущее. Сенку однажды сказал, что все чувства нелогичны, что они не должны быть такими, что люди должны сами решать, следовать им или же нет. Ген всегда считал, что невозможно заставить себя поверить в то, что звучит так по-доброму, что должно быть ложью. Он и сейчас так думал. Проснуться и обнаружить, что задыхаешься от цветов, было осознанием, но не изменением — скорее осознанием того, что, очевидно, уже существовало, а не чего-то принципиально нового. Ген оставался тем же человеком, что и раньше. Скорее и тем, и другим, чем одним из двух. И разум — не мозг. Не совсем. Мозг говорил ему, что он любит, и это было правдой; но ещё не означало, что в глубине сознания он мог заставить себя поверить. Только может быть… Ген открыл глаза. Может быть, ему никогда не придется этого делать. Может… Может быть, любовь была не об этом. Не совсем. Ген с трудом сел, потому что нуждался в ясности. Мир закружился, и он не мог понять: из-за ужасного лекарства или из-за того, как его сердце стучало о ребра. Люди всегда говорили о влюбленности будто о какой-то мощной внешней силе. Непреодолимой и непобедимой. Судьба и предназначение. Родственные души и единственная настоящая любовь. И все эти невозможные вещи, которые звучали скорее как сказка, чем как что-то, что может принадлежать людям. Ген не мог заставить себя поверить в подобное. Даже для Сенку. Особенно для Сенку, человека, учёного. Такого же удивительного и рационального, как он сам. Но, возможно, любовь была не столько судьбой, сколько верой. Их легко спутать, но они совершенно разные. Ведь вера… означает выбор. Ген не мог заставить себя поверить в любовь; но, возможно, он мог выбрать поверить в нее. И это было именно так. Сказать, что любишь — не ложь и не правда. Конечно, нет. Выбор в пользу любви был обещанием. Если они позволят. Выбор казался гораздо более хрупким, чем судьба; он означал, что они всё ещё могли всё испортить, что всё может исчезнуть, если они не постараются. Но судьба и рок не то, что можно контролировать; над верой же и выбором можно поработать. И, возможно, именно это делало любовь такой человечной. Ген заинтересован только в том, чтобы любить Сенку удивительно, фантастически и захватывающе человечно. Значит, он мог бы? Быть влюблённым — обещание. Что означает… Ген мог выбрать веру в любовь: на каждую секунду, каждую минуту, каждый день, на годы, на десятилетия, а потом и на последующие тысячелетия. Это нелегко. И никогда не будет высечено в камне. Да и не должно было быть. Ген не мог полюбить. Но… Ему казалось, что он всё-таки сможет ступать по любви с открытыми глазами, с каждым шагом всё глубже и глубже, лишь бы видеть Сенку на другой стороне.

***

Всего один день. У Гена не было возможности запустить болезнь так же, как и Сенку, поэтому всё, с чем ему пришлось столкнуться — ночь тошноты, за которой последовал гораздо больший дискомфорт от обеспокоенных глаз Суйки — и, да, возможно, Ген понял, почему Сенку всегда старался избегать подобного момента. В любом случае прошёл день, прежде чем Ген почувствовал себя достаточно хорошо, чтобы вернуться к нормальной жизни. Как ни удивительно, первое, что он сделал, это нашёл дорогу в лабораторию. Сенку поднял голову и коротко улыбнулся, увидев Гена, ожидающего у входа. — Пришел на осмотр? — Хм, ну, Кохаку настаивала, — ответил Ген, заходя внутрь, пока Сенку искал медицинское оборудование, — довольно настойчиво, на самом деле. Я не настолько глуп, чтобы отказывать львице. — Она бы всё равно притащила тебя сюда силой, — согласился Сенку; Ген лишь слегка зашипел, когда прохладный металл стетоскопа прикоснулся к его спине. Подождал, пока Сенку закончит с проверкой дыхания и перейдёт к проверке сердцебиения. — Всё ещё бьется, — мягко поддразнил Ген. Сенку закатил глаза. — Ты вылечился — по крайней мере, если говорить о симптомах, — он отложил инструменты в сторону. — Это всё, зачем ты пришёл? Ген улыбнулся. — Нет. Сенку откинулся назад, ожидая, пока Ген начнёт. — Знаешь, у меня в последние дни было так много времени подумать, — продолжил Ген. — О некоторых ужасных болезнях, любви и о том, как всё это связано. И пока я занимался этими размышлениями, пришел к осознанию. Есть ещё одна часть, которую ты так и не объяснил. Сенку поднял бровь. — Что именно? — Цветы, — сказал Ген. — Особенно чёрный паслен. Я вижу, что Ханахаки вытворяет много всякого; но как она узнала, какой цветок выбрать? — О, — Сенку ухмыльнулся. — Всё не совсем так. Это всего лишь вероятность. Люди постоянно контактируют с огромным видом растительных спор; элементарная вероятность того, что рядом находящиеся цветы попадут в организм, — он слегка потрепал накидку Гена. — У тебя буквально цветы в рукавах. Конечно же, это был паслен. — Итак, символическая часть… — начал Ген. Сенку покачал головой. — Просто случайность. У цветов чёрного паслена были лучшие шансы, а я постоянно рядом с тобой. Всё остальное делают люди. Если они уже знают, в кого влюблены, и знают, что цветок должен ассоциироваться с этим человеком, — извращают любой «символизм», лишь бы он соответствовал. — Потрясающе, — сказал Ген. — Значит, вопрос восприятия. — Конечно, — Сенку пожал плечами. — А что? Разочарован, что это не что-то более замысловатое? Ген задумался. — Нет, — ответил он наконец. — Думаю, так мне нравится больше. Вполне уместно, — он сделал паузу. — Люди нашли что-то в самих цветах, просто чтобы добавить немного магии. Может быть, в этом всё ещё есть нечто особенное. — Романтичное, — упрекнул Сенку. Ген усмехнулся. — Я люблю тебя, — выбрал Ген; на этот раз без каких-либо колебаний. Сенку замер. — Я люблю тебя, — повторил Ген. — Я хочу любить, и это мой выбор. Я обещаю, — он выдохнул. — Это и твой выбор тоже. Но, знаешь, я уверен, что ты тоже всё ещё любишь меня, так что, если бы ты мог дать мне ответ сейчас, было бы здорово. Потому что, честно говоря, Сенку, если ты не поцелуешь меня после всего, что произошло, думаю, я… И Сенку поцеловал его. Ощущалось по-другому, ощущалось точно так же, ощущалось идеально. И Ген любил, целуя в ответ, обхватывая рукой шею Сенку и поправляя угол, потому что — идеально и всё такое — всё равно чуть не задел его нос. — Значит, да? — спросил Ген между вдохами. — Да, ладно, отлично, — пробормотал Сенку, снова целуя его. — Думаю, мы сделаем это. Ген продолжал ухмыляться так широко, почти что глупо, но просто не мог остановиться. Он отстранился лишь для того, чтобы прислониться лбом ко лбу Сенку, ловя воздух быстрыми вдохами. — Эй, Сенку-чан, — прошептал он. — Подожди, есть ещё кое-что, что я должен тебе сказать. Сенку настороженно встретил его взгляд. — Что. — Я всё ещё серьёзно думаю о том, чтобы сменить свой любимый цветок. Пауза. Сенку рассмеялся, и это был действительно восхитительный звук.

***

…176 949 804 секунды спустя (или 5 лет, 7 месяцев, 10 дней, 2 часа, 43 минуты и 24 секунды)

По мере того, как Каменный мир не так уж медленно возвращался в современность, забавно было наблюдать, как одни обычаи быстро перенимались, а за другие пытались удержаться изо всех сил. Один из подобных заключался в том, что жители деревни так и не научились приёмам пищи в своих собственных хижинах и маленьких группках — продолжали собираться вместе под открытым солнцем. Вместо того, чтобы продолжать в целом бессмысленный спор, растущее число раскаменевших просто отмахивалось от подобного до тех пор, пока общинные трапезы не стали нормой. Забавная штука этот новый мир, что они создали — совершенно непонятный зверь, слепленный на силе обоих миров. Всё это означало то, что неизменная группа уже собралась снаружи, когда Хром, запыхавшись, прибежал наверх с раскрасневшимся лицом и блестящими глазами, что могло означать только одно: происходит что-то научно захватывающее. — Простите, я опоздал! У медиков в больнице новый случай, и они хотели узнать, слышали ли мы о таком в деревне до… — он махнул рукой, — ну, раньше. Это безумие! Я никогда не видел ничего подобного. — О? — красные глаза ненадолго оторвались от дневников, испещренных химическими пометками и зачатками новой формулы ракетного топлива. Сенку готовил себе рабочий обед — как обычно. И, закинув подбородок на плечо и прижавшись к учёному, Ген решил помочь — как обычно. На практике это означало, что Сенку проводил 90% своего обеда за работой и 10% за едой, а Ген — 90% своего обеда за флиртом и 10% за помощью. За пять лет это стало обычным явлением, и остальные жители деревни уже научились выделять действительно важные мысли этих двоих из общей легкомысленной перебранки. Хром взволнованно кивнул, лишь немного успокоив свой тон, более подходящий для обсуждения серьезной болезни. — Да, говорят, парень кашляет цветами — видимо, у него в желудке что-то растёт. Ген и Сенку замерли. А затем, неожиданно, Ген сокрушительно отошёл от Сенку, закрыв лицо рукой, и громко простонал. — Блять. — Почти шесть лет до нового случая, — Сенку кивнул про себя. — Да, это согласуется со старой статистикой, которая у нас была — особенно, если посчитать волны между окаменениями, — он ухмыльнулся, глядя на Гена, — ещё парочка таких случаев, и мы будем супер невезучими, верно, менталист? Ген без особого энтузиазма пнул его ногой. — Заткнись. Я тебя ненавижу. Сенку захохотал. — Нет, не ненавидишь. — Подожди, — заговорила Кохаку, не обращая внимания на сцену. — Так это одна из болезней твоего старого мира? Эта цветочная болезнь? — О, точно! — Тайджу засиял. — Теперь я вспомнил! Сенку, ты рассказывал об этом на одном из своих медицинских сайтов! Та самая любовь! Хайки что-то там… — Ханахаки, — с отчаянием поправил Ген, всё ещё прикрывая лицо рукой. — Любовь, — наклонила голову Рури. — Болезнь от любви? Сенку усмехнулся. — Не совсем. — Это от безответной любви, да? — подхватила Мирай, знакомое любопытство стало только ярче, когда она вступила в подростковый возраст — она определенно превращалась в одного из лучших исследователей их Царства. Сейчас, однако, она улыбалась старшему брату. — Я помню, как ты читал мне об этом из тех статей. Звучало так романтично, словно из сказки, — она нахмурилась, осознавая ситуацию. — Не знала, что это на самом деле реально. Сенку кивнул. — Реально и смертельно опасно. У заболевших есть всего несколько месяцев, — он ухмыльнулся. — Или было несколько месяцев, если бы не лекарство. — Лекарство? — спросил Укё. Выражение лица Хрома прояснилось. — Да, врачи уже говорят о планировании операции. Видимо, есть какой-то побочный эффект, о котором они беспокоятся. Сенку фыркнул, вставая и оттряхивая свою одежду. — Нет, я не про это. Я имел в виду настоящее лекарство. — Старый мир уже создал лекарство?! — воскликнул Хром и нахмурился. — Подожди, врачи совсем не упоминали об этом. Ухмылка Сенку расширилась. — Потому что старый мир его не создал. А я — да. Несколько лет назад, вообще-то. Все присутствующие удивлённо уставились на него — за исключением Гена, который изо всех сил старался сделать вид, что ничего не происходит, а если и происходит, то могло подождать до окончания обеда. — А?! — Гинро заговорил первым. — Зачем утруждать себя лечением болезни, которой у тебя не было? Хром был следующим, кто разобрался в реальной проблеме. — Но как ты вылечил её, не имея случая, над которым можно было бы поработать? — У нас был случай, — ответил Сенку. — Даже два. Ген застонал ещё громче, совершенно не желая двигаться. После этого последовало куда больше вопросов: — Подожди, что? — Кто? — Когда?! Сенку проигнорировал их всех, наклоняясь и тыча пальцем в Гена, пока тот, наконец, не опустил руку. — Хочешь сказать им? Или я? — спросил Сенку. Ген свирепо посмотрел в ответ. — Значит, я. Но потом не жалуйся, — Сенку поднял голову и сказал слишком, слишком небрежно. — Так вот, несколько лет назад я, возможно, умирал. В последовавшем за этим взрыве шума Ген подумал про себя, что в Царстве Науки действительно не бывает обычных дней, и — не без этого — Сенку и правда был безумным гением с шатким пониманием того, что следует и не следует говорить так небрежно! Ген не выбрал бы другую жизнь.