Walking With My Eyes Open

Шаг 4: Анализ. После проведения экспериментов следующим этапом является отступление и изучение собранных данных. Этот этап характеризуется как подтверждением ожидаемых закономерностей, так и дальнейшим анализом незапланированных феноменов.

***

Утром 5 января 5740 года Сенку впервые проснулся от мучительного кашля и лепестков чёрного паслена. У него была одна осознанная мысль, и именно на ней он решил сосредоточиться. Но прежде чем в игру вступил его разум, случились четыре бессознательные реакции. Первой была растерянность. Второй отрицание. Третьей… Раздражало. Сенку нужно больше времени. У него ещё слишком много планов — он не может сейчас умереть. Но так не бывает. Сенку знал, что это так не работает. Но всё-таки… жители деревни вели войну с Цукасой. Тайджу и Юзуриха всё ещё изображали шпионов в Империи Силы. Хром изо всех сил пытался самостоятельно создать антибиотики. Миллиарды людей всё ещё в каменной ловушке, а Цукаса не собирался спасать всех, так что кто-то должен был взять на себя эту ношу. И Сенку хотел увидеть всё собственными глазами. Он же так далеко зашёл? И это ведь что-то значило, да? Он хотел видеть, как развивается деревня. Он хотел посмотреть, хватит ли у Тайджу смелости пригласить Юзуриху на свидание, и притвориться, что ему всё равно. Он хотел, чтобы больше не было войны. Он хотел увидеть, какими учёными станут Хром и Суйка. Хотел увидеть, как Рури проведёт свою первую весну без пневмонии. Он хотел продолжать изобретать; и продолжать продвигать мир туда, где он должен быть — шаг за шагом, изнурительно и кропотливо. Он хотел побывать в космосе. Очень многое нужно было сделать, а Сенку слишком занят, чтобы отвлекаться на свою смерть. Но… В его руке лежали пять лепестков чёрного паслена, телескоп смотрел в одинокое небо, и это так не работает. Третьей был страх.

***

Это была не любовь. С любовью было бы проще. Ген вздохнул. Или нет, это очередная ложь: любовь была бы по-своему тяжёлым испытанием; но, по крайней мере, возможно, если бы он действительно обманул себя, полюбив, то Сенку не страдал бы до сих пор из-за того, что Ген всё испортил. К сожалению, за пределами сказок не существовало волшебных моментов или эгоистичных обманщиков, влюбляющихся после первого поцелуя. Ничто и никогда не было таким простым. Ближе всего к сказке у них только душащие до смерти цветы и Ген, размышляющий о том, не прокляты ли они с Сенку. Нет, вместо этого Ген влюбился. …Ну, по крайней мере, он называл это влюбленностью. Ген не сталкивался с этим термином с тех пор, как ему исполнилось тринадцать и он только-только начал свой путь артиста. Обычно в жизни Гена — то есть за несколько тысячелетий до окаменения — это был довольно типичный опыт влечения с, возможно, полуприятным ужином или двумя и ничего не значащей интрижкой. Влюбленность звучала как детский предвестник настоящих отношений, романтических отношений — то, в чем у Гена никогда не было особого опыта. Но… Гена тянуло к Сенку. Он не стал бы этого отрицать. С того самого поцелуя, точнее, последовавшего за ним смеха, когда Ген посмотрел на Сенку, а всё его нутро буквально закричало «да», вот оно, вот он. Ген хотел поцеловать его снова, хотел большего, хотел дразнить его и слышать резкие ответы, хотел выяснить, сможет ли заставить учёного краснеть достаточно долго и увидеть, насколько далеко зайдёт это смущение. И, в общем-то, Ген всегда наслаждался обществом Сенку. Порой даже больше, чем было разумно. Ген любил деревню в целом; но, признаться, обеды, за которыми ему случалось сидеть рядом с Сенку, ночи, проведенные за обсуждением планов, свободные минуты обмена легкими фразами… всё это он любил намного больше. Сенку трудно отнести к какой-то определённой категории. Слишком важно находиться рядом для просто друга. Слишком знакомый для просто партнёра. Слишком близкий для просто лидера. Слишком… слишком Сенку для какого-то «просто», если честно. Так как же назвать чувство, когда испытываешь определенное влечение к человеку и просто наслаждаешься тем, что он рядом? Удручающе, но лучшим термином оказалась «влюбленность». Это означало, что Ген влюбился в самое неудачное время, какое только мог. Конечно, теоретически всё должно быть просто. Сенку болен, потому что Ген не любил его; что может быть проще: Ген, позволивший себе отступить и полюбить. Даже если на это потребуется время, существовал шанс, что болезнь Сенку можно вылечить — или, по крайней мере, остановить её прогресс — если нужно было всего-то дождаться, когда Ген полюбит в ответ. Идеально. Сердечки, конфетти и никаких цветов во время поездки в закат. Фантастика. Только одна проблема. Это было лишь временное лекарство. Лишь вопрос времени… Ген никогда бы не полюбил. Он не был способен на это. Он не такой человек; он лжец. И это была цена. Вот два секрета, которые стоят за любой ложью. Первый: создать ложь такой, в которую аудитория хотела бы поверить. По правде говоря, Ген думал, что почти все хотят влюбиться — по крайней мере все, считающие себя одинокими. Назовите это биологическим влечением, социологией, психологией, давлением общества и т.д. Люди в основном строят жизнь вокруг связей; так стоит ли удивляться, что они хотят иметь свою собственную? Единственную. Может быть, кто-то хотел этого в большей степени, кто-то в меньшей. Зависит от человека. Но Ген читал это по лицам своей публики, в робких просьбах о гадании по ладони и затаенном дыхании, когда объяснял разницу между менталистами и гадалками. Ген считал, что каждый хотел бы иметь человека, которому смог доверять, за которого смог бы держаться, к которому можно было вернуться домой. В конце концов, думал Ген, каждый боится остаться в одиночестве и понять, что не хочет такой судьбы. Быть влюбленным — звучит так… звучит так тепло. Но это не открывает всей правды. Второй: лучший способ обыграть трюк — понять, как он работает. И Ген уже знал, как работает этот трюк. Временный кайф, а потом всю жизнь врать себе, что это был вовсе не фокус. В конце концов, даже ложь была лучше одиночества. Ген был лжецом, иллюзионистом, менталистом. Как он мог не знать, какой силой обладает разум, чтобы создать настолько сильную иллюзию, что на ней можно построить всю жизнь? Лучшая ложь — та, которую люди отчаянно хотят считать правдой. Ген был самым поверхностным человеком в мире, и он это знал. Потому что не мог заставить себя поверить в то, что любовь действительно существует. Он не мог заставить себя полюбить — даже такую прекрасную, тёплую ложь. Ген был слишком поверхностным, чтобы обмануть самого себя, поверив, что в нём есть что-то более глубинное. Ведь для этого нужно что-то большее, не так ли? Чтобы столкнуться с иллюзией лицом к лицу и вцепиться во что-то под ней. Ген уже сказал Сенку, что он не может. Он сказал ему. Потому что честное мнение Гена — не то, во что можно влюбиться. Ген не мог, и он так старался показать это Сенку. Даже если бы он захотел, то хотел бы быть таким человеком, который… В любом случае. Дело не в том, чего хотел Ген. Ген влюбился. И было бы гораздо менее жестоко, если бы он этого не сделал. Потому что это всё ещё почти, и всё ещё недостаточно. Потому что это была не любовь. И, следовательно, это всё только усложняло.

***

Настоящий выбор заключался в следующем. Что он собирался с этим делать? Вариант первый: похоронить влюбленность и продолжить план по убеждению Сенку разлюбить — план, который, признаться, пока ещё не принес ошеломляющего успеха. Вариант второй: использовать влюбленность, чтобы попытаться убедить Сенку, что он действительно полюбил — вторая попытка осуществить самый первый план, но теперь Сенку может поверить, что за ним стоит какая-то доля правды. Ген не был добрым человеком, он был прагматиком. И он давно решил, что сделает абсолютно всё, опустится до любой низости, будет безжалостным, если это спасёт Сенку жизнь. Итак… Решение, решение. Он растёр лепесток пальцами и выбросил на землю. — Ген? — рядом с ним появилась светловолосая голова. — Что ты делаешь? Он постарался улыбнуться максимально мягко несмотря на своё настроение. Потому что он безусловно верил, что нужно играть любимчика, а когда речь шла о деревне — да что там, о всей его жизни — несложно было догадаться, кто находился на вершине. Суйка улыбнулась в ответ, сквозь тень маски блеснули ярко-карие глаза. Затем она наклонила голову, понижая голос. — Прячешься от работы? Ген рассмеялся, прижав палец к губам. — Может быть, самую малость. Только не говори никому, ладно? — он подмигнул. — Кроме того, я обдумывал некоторые варианты. Размышления ведь тоже считаются работой, да? Суйка кивнула, посмотрев вниз на растоптанную кучу лепестков, а затем на маргаритку, которую Ген всё ещё уверенно уничтожал. — И, ты думаешь, цветы помогают? На самом деле, в последнее время Ген чувствовал себя настоящим убийцей по отношению к цветам. Он назвал это «опосредованным вершением правосудия». — Не особо, — он взял другой цветок и вместо того, чтобы испортить его, начал сплетать с другим. — Ты права. Думаю, им можно найти лучшее применение. Ещё несколько быстрых движений и он закончил цветочный браслет, достаточно большой, чтобы надеть на запястье Суйки. Улыбка стала ярче, она смотрела так, словно случилось очередное великое чудо — по крайней мере, сегодня Ген добился хоть чего-то. — Он такой красивый, — сказала Суйка, рассмотрев браслет поближе. — И цветы так близко друг к другу. Ты научишь меня? — Конечно, как только раздобудем больше цветов, — Ген поднял последний, обхватив пальцами стебель. — Знаешь, раз уж ты об этом заговорила. Существует одна старая игра. Хочешь послушать? Суйка терпеливо села перед ним, не сводя глаз с маргаритки, потому что, конечно же, она хотела узнать. Как же иначе? — Всё очень просто, — Ген взял одной рукой цветок. — Всего две фразы, на каждой ты отрываешь лепесток — и это будет твоим ответом, — Ген выбрал лепесток. — Любит, — другой лепесток. — Не любит… Суйка слегка вздохнула. — Цветы могут сказать, что кто-то любит тебя? Ген сдержал горький смех. — Нет, — тихо ответил он. — Это всего лишь игра. Раньше — ах, ещё до нас с Сенку, то есть — девушки играли в неё, чтобы узнать, ответит ли их возлюбленный взаимностью. Немного глупо. — Значит… — немного подумала Суйка, — это как желание? — Думаю, скорее как заговор, — пробормотал Ген, добравшись до последнего лепестка и оскалившись. Любит. Ну, блять. Ген полагал, что именно это он и заслужил, доверившись цветам. Он издал свой самый глубокий, самый театральный вздох ради Суйки. — Ах-х-х, Суйка-чан, только посмотри! Похоже, я проиграл. Как жаль! Суйка улыбнулась и вскочила на ноги, обнимая руками его бёдра. — Всё в порядке! Я всё ещё люблю тебя. Ген погладил её по голове, невольно улыбаясь. — Может быть, ты просто взял не тот цветок, — сказала ему Суйка. — Должно быть. — Я принесу ещё, — пообещала Суйка. — Тогда ты сможешь найти тот, который сработает. — Больше цветов — хорошая идея, — согласился Ген. — Но, кажется, я устал от этой игры. Почему бы мне не научить тебя делать лучшие цветочные короны во всем каменном мире? Тогда нам придется стать самыми обожаемыми людьми в деревне, мм? Суйка тут же убежала в лес, а Ген посмотрел ей вслед. По крайней мере, цветы могли принести хоть какую-то пользу. Он опустил взгляд на испорченные цветы. Маргаритки, чистота и невинность. Сдвинув пятку, он сильнее втоптал их в землю. Цветы — ужасно бессмысленная вещь, но Ген был мелочен; и так было проще любой альтернативы. И всё же. Он научил Суйку делать цветочные короны, и когда она протянула ему оставшийся цветок, страшно взволнованная, что отыскала последний в этом сезоне, Ген взял его в руки так, словно не его сердце только что ухнуло в пятки. Трудно было смотреть на чёрный паслен и забывать, что это яд.

***

Ген вбежал в лабораторию, сходу поприветствовав: — Если Суйка упоминает что-то о растениях, предсказывающих будущее, то это не я. — Если ты так говоришь, значит, это точно ты, — Сенку поднял взгляд от пробирки. — Пожалуйста, не создавай культ пророчеств, менталист. — Тц, портишь мне всё удовольствие, — поддразнил Ген. — Напомнил мне кое о чём, Сенку-чан. Я тут размышлял и пришёл к выводу, что мы можем быть прокляты. — Проклятий не существует. — Правда? — Ген махнул рукой. — Только подумай. Твоя удача действительно ужасна. Превратиться в камень. Первый парень, которого ты выбрал для оживления, начал войну. Была даже та история с молнией. А теперь, смотри: влюбляешься и умираешь от цветов. Судьба не оставила тебя без внимания, Сенку-чан. Сенку закатил глаза. — Ты вообще веришь в судьбу? Ген задумался. В том, чтобы рассматривать всё — окаменение, деревню, даже людей рядом с ним — как некую судьбу, было определенное очарование. Что всё это настолько важно, что их жизни было суждено свести и сохранить вместе. Но… Он полагал, что верит в судьбу так же, как в любовь. Казалось, приятно иметь подобную степень уверенности; но он не знал, предназначена ли непоколебимость судьбы для таких поверхностных людей, как он, чтобы тыкать в неё пальцем. — Возможно для кого-то, — решил Ген. Он наблюдал, как Сенку перемещается по лаборатории. — А как насчёт тебя, Сенку-чан? Веришь ли ты в судьбу и предназначение? Как будто Ген уже не знал ответа. Сенку пожал плечами. — Пф, наверное, не верю. Ответ был другим. — Правда? — Ген прокрутил его в голове и попытался найти хоть один подходящий кусочек головоломки. Сенку ответил за него. — Я не знаю. Когда всё окаменело, я не хотел, чтобы это был конец человечества. Но мог бы быть. У меня не было никаких доказательств обратного. Но я не спал. Не знаю, упрямство это или судьба. Скорее, больше вера, чем судьба. — В чём разница? — спросил Ген. — Вера — это выбор. Ген не знал, что на это ответить. Сенку лишь отмахнулся, снова сосредоточившись на пробирке. — Кто знает? У отца лучше получалось размышлять на подобные темы — обо всех этих религиозных и философских вещах. — Может ли вообще кто-то быть лучше в религии? — спросил Ген. — Ему удавалось лучше понимать саму суть вопросов. Размышлять, — уточнил Сенку. — А мне нет. Я понимаю, что к чему, но сам процесс меня раздражает. Может быть, это не лучше и не хуже, но… — он снова махнул рукой. — Я к тому, что кто вообще может знать о судьбе или предназначении? Переменные, которые нельзя проверить в пределах условия области применения, когда область — это абсолютно всё. Мы не можем посмотреть на них со стороны, поэтому и не можем за ними наблюдать. Я не говорю, что они не могут существовать, я говорю, что мы не можем это доказать. А поскольку не можем доказать то, что должно произойти, — а насколько мы знаем, произойти может что угодно, — он поставил колбу на место. — Можем выбрать. Он встретил взгляд Гена. — В любом случае, что ты думаешь о сублимационной сушке рамена? Ген быстро моргнул, всё ещё пытаясь уловить последнюю часть. — Я… что? — Рамен, — медленно ответил Сенку. — Для войны. Нам нужно будет что-то есть, если не сможем свободно охотиться; так что я подумал, что мы заново изобретём «быстрый» рамен. Конечно. Звучало достаточно безумно. Ген хмыкнул. — Кола, рамен. Ну правда, Сенку-чан, мне начинает казаться, что мы компенсируем твои упущенные университетские годы? — Да? — Сенку фыркнул. — В университетах, которые я посещал, больше внимания уделялось лабораториям и учёбе, чем столовым. Ген заметил, как Сенку слегка ошарашенно округлил глаза, скорее всего вспомнив гигантские спектрометры, термоядерные двигатели или что-то ещё, хранившееся в шикарных научных лабораториях. Что было просто совершенно неприемлемо, учитывая то, что Ген помнил об университетах. — О, Сенку-чан, Сенку-чан, — Ген покачал головой. — Университеты — это не только занятия, но и опыт. — Правда? — голос Сенку был абсолютно нейтральным, ни малейшего намёка на интерес. Но он поднял взгляд. Красные глаза встретились с глазами Гена, и в воздухе вдруг появилось стойкое ощущение чего-то. Ген сдержал улыбку. Он бы… назвал это накалившейся статикой после поцелуя. Ощущалось как осознание, как магниты под кожей, притягивающиеся к орбите Сенку. — Какой опыт я упускаю, менталист? — спросил Сенку непринужденно. У Гена пересохло в горле. Логично предположить, что Сенку тоже осознал — даже если не знал, почувствовал ли Ген. Ген был уверен, что влюбленность именно так и работает, а Сенку утверждал, что влюблен в него, подразумевал, что желание поцеловать Гена не является проблемой, и, казалось, наслаждался их поцелуем. Так что, да, с точки зрения логики, Ген мог бы предположить, что и Сенку почувствовал изменения между ними. Но, опять же, это всё ещё был Сенку. Сенку, настоящий мастер категоризации. Кто же в действительности мог знать? Отсутствие какого-то подтверждения вызывало очень раздражающее чувство несвязанности, из-за которого Гену было ещё труднее решить, какой выбор будет лучшим. Возможно, Ген ещё не говорил об этом, но он ненавидел влюблённости. — О… ну, знаешь, — ответил Ген и продолжил, не упоминая абсолютно ничего из того, о чём он сейчас думал, — самые обычные вещи. Прогулы, похмелье, вступления… в кружки. — Всё это звучит ужасно, — сказал Сенку. — И ты даже не ходил в университет. — Я выступал в некоторых, — защищался Ген, с трудом подавляя дрожь. — Это считается. — Конечно. — Определенно. Сенку ухмыльнулся сильнее как раз в тот момент, когда понизил голос. — Значит, ты мой эксперт. Чёрт… Агх! Глупый Сенку-чан. — Думаю, да, — согласился Ген, наклонившись вперед и подперев голову рукой. — Вообще-то, я эксперт по многим вещам. Сенку лишь фыркнул и подозрительно сузил глаза. Это выглядело довольно жутко. Однозначно жутко. — Конечно, менталист. — Не расстраивайся, Сенку-чан, — продолжил Ген. — Ты тоже довольно умён. — Высокая похвала. Ухмылку Сенку словно можно было физически ощутить. Ген сглотнул. Хорошо… достаточно. Пора принимать решение. Ген выдохнул и сосредоточился. Что сработает лучше всего? В случае Сенку. Сенку — который в конце концов заметит накалившиеся изменения, даже если ещё этого не сделал. Так что… если игнорирование того, что было между ними, не работало, можно было бы выбрать второй вариант и воспользоваться им. Ген умел максимально подстраиваться под ситуацию. Он сделал бы всё, чтобы достичь своих целей, независимо от цены лжи. Итак… второй вариант. На этот раз Ген целенаправленно перевел разговор в другое русло. — Вообще-то, — мягко сказал он, — именно об этом я и пришёл спросить. Я хотел узнать, нет ли для меня ещё каких-нибудь… экспериментов? Наступила пауза. Сенку остановился, опустив мензурку. — Не сейчас. Я же говорил. Тест на физический стимул был последним из необходимого. Сейчас идёт просто анализ результатов и доработка. — Ах, — Ген вздохнул. — Жаль. Сенку наблюдал за ним как-то по-другому. Не совсем так, как хотел Ген, но таков был Сенку. Вместо этого, Сенку подошел ближе, сузив глаза, словно пытаясь разобрать ответ Гена на части, как химическое уравнение. Ген улыбнулся, стараясь выглядеть немного нервно. Что получилось… удивительно легко. — Я подумал, ты будешь рад покончить с ними? — сказал наконец Сенку. — Ты вроде бы жаловался на исследовательскую часть. — Ну, таково было исследование. Возможно, мне не нравится, когда мои собеседники бьют себя током, но я никогда не возражал против разговоров с тобой, Сенку-чан. А что касается других экспериментов… — Ген перевел дыхание, чтобы придать вес своим следующим словам, — некоторые из них мне понравились больше, чем я ожидал. Его взгляд задержался на Сенку — намекая, предлагая. Сенку… хм, ну, Ген был бы идиотом, если бы сказал, что учёный не видит в нём подозрений; но Сенку всё ещё слушал. Всё ещё было ощущение, что он оценивает слова Гена, а не просто отмалчивается. Сердцебиение Гена участилось, и он изо всех сил старался его сдержать. Это был просвет. Это был шанс. Ген мог бы с этим работать. Он должен был. — Некоторые из них, — сказал Ген, понизив голос, — некоторые из них были веселыми. Проглоти наживку! — Веселыми, — ровно повторил Сенку. — Ммм, — Ген яростно подумал о кровавых цветах, красных глазах и очень милом смехе и почувствовал, как его руки сжались в кулаки. Он сохранил ровный голос. — Веселыми. Тебе было весело, Сенку-чан? Вместо ответа Сенку спросил: — Чего ты добиваешься, менталист? Не имело значения, чего хотел Ген. Кого это волновало? Было нечто большее. — Я пытаюсь сказать, что я… — Ген запнулся. Нет, нет. Он сможет это сделать. Конечно, сможет. — Пытаешься сказать что? — снова спросил Сенку. Ген был создан для такой красивой лжи. — Я, — попытался Ген, но слова снова прервались. Он слышал сумасшедшее сердцебиение в ушах. Скажи это. — Я… — он силой вытолкнул слова. — Я… л-люблю… тебя? Тишина. Абсолютная тишина. Сенку откинул голову назад и уставился на него. Гену удалось продержаться целую секунду, прежде чем он закрыл лицо руками и застонал. Мгновение пролетело между ними, словно сдувающийся воздушный шарик. Где-то в моменте Гену показалось, что он услышал предсмертный хрип остатка своего достоинства. Сенку низко присвистнул. — Вау. — Заткнись, — простонал Ген. Без сомнения, это было самое ужасное признание в любви. Ген не думал, что Сенку поверил бы в такое, даже если бы его накачали какой-нибудь дрянью и контузили. С Сенку, который мыслил кристально чисто, у него не было и шанса. — Менталист, — Сенку покачал головой в не очень тихом осуждении. — Это прозвучало очень болезненно. Хочешь попробовать ещё раз? — Нет, — жалостно ответил Ген. Он не думал, что его гордость выдержит. Он должен был быть хорош в подобном. — Я не против лжи, — она ведь часть тебя — но это было ужасно, — Сенку пожал плечами, уже собираясь вернуться к работе. — Значит, ты вернулся к своему старому плану. Плохой ход. Надо было придерживаться заставить-разлюбить-меня плана, или что ты там пытался делать последние несколько месяцев. Ген выглянул из-за пальцев. — Это работало? Сенку фыркнул. — Нет, но гораздо менее раздражало, чем вся эта история с фальшивым признанием, — он с ухмылкой встретил взгляд Гена. — Отстань, менталист. По крайней мере, весь этот любовный цинизм стал хорошим поводом для обсуждения. — Ты худший, — пожаловался Ген. — Я тебя ненавижу. — Нет. Ты л-любишь меня? Очевидно. Ген ударил его ногой. Сенку увернулся. — Трюк с признанием не сработает, Ген. Ни малейшего шанса. Я говорю тебе: смени тактику. Ну, хорошо, теперь Ген хотел продолжать попытки из вредности. Сенку, похоже, прочитал эту мысль по лицу Гена, потому что его глупая ухмылка стала шире. Затем… Ген встретился с ним взглядом, облизнув губы, чтобы возразить… Взгляд Сенку метнулся ниже. Всего на секунду. Губы невольно сжались, пальцы слегка дрогнули. Ген поймал этот взгляд и уставился в ответ. Он не был уверен в своей реакции, но когда поднял глаза, Сенку уже смотрел в сторону. Серия мелких жестов, слишком незаметных, если не искать целенаправленно. А если кто-то искал их, значит… Ох. Значит, Ген был не единственным, кто заметил эти изменения. Он был не единственным, уловившим напряжение. И они оба это знали. Ген знал, что они знали. Он понял это по тому, как статическое напряжение переросло в электрический заряд, буквально ощутимый между ними. Очень опасно. Непринуждённое чувство исчезло, но вместо него сердцебиение Гена снова участилось. Он всё ещё мог воспользоваться этим. Признание провалилось и новое так скоро не сработает. Но как насчет того, что оставалось в промежутке? Что могло бы ещё больше отсрочить развитие болезни? Ген не знал, не был уверен. Но, опять же, дело было не в том, что Ген думал по этому поводу. Что имело значение… — О чём ты думаешь, Сенку-чан? — честно спросил Ген. — Прямо сейчас? — Сенку скривил рот, превратив ухмылку в улыбку. — Ничего такого, чего бы ты не смог понять. Ген надулся. — Ну, это безумно бесполезно, Сенку-чан. Спасибо большое. — Ты слишком много думаешь. И что это значит? Он не успел спросить, потому что Сенку отступил назад — и это абсолютно разочаровывающе, абсолютно не то направление, в которое Ген хотел его направить, чёрт возьми! Ген сделал вдох с затхлым привкусом разочарования. Итак. Очевидно, это означало, что Сенку решил, что самым безопасным вариантом будет ничего не делать. Что, да, прекрасно — Гену нужно было больше работать над своим планом, а Сенку… сделал то, о чём, вероятно, слишком долго думал Ген. Лучший вариант для них обоих — пока не обращать на это внимания. А Ген всё ещё был раздражен. — Так чего ты хочешь, менталист? — непринужденно спросил Сенку. Ген моргнул. — Что я хочу? — Ген не смог удержаться от приторности в своих словах. — Довольно провокационный вопрос, не думаешь? Кто мог сказать? Ген отмахнулся от возможного ответа. — Хочу в каком смысле? — В смысле рамена, — уточнил Сенку, похоже, забавляясь. Конечно. — Рамена, — повторил Ген. Честно говоря, в данный момент Ген не испытывал никакого интереса к рамену. С довольным вздохом он сбросил накопившееся напряжение, а затем снова перевел взгляд на Сенку. — Почему бы тебе не удивить меня, Сенку-чан? И, как ни удивительно, на шее Сенку появилось удивительное смущение. Он отвернулся, пробормотав под нос: — Понял. Хммм. Игнорировать это может оказаться сложнее, чем предполагалось.

***

В качестве профессионального совета от Асагири Гена, экстраординарного менталиста, — как бы ни смешно не было — осознание обоюдного влечения ничем не поможет, если вы решите, что действовать в соответствии с чувствами ужасная идея. На самом деле, это делало всё намного хуже. Потому что теперь это означало, что Ген всегда будет чувствовать раздражающий отголосок чего-то в их разговорах, будет ощущать, что игнорировать его легче, чем всё остальное. Оно появлялось и исчезало, казалось, совершенно случайно, превращая безобидные поддразнивания в нечто большее. Как хорошо разыгранный номер с натянутым канатом. Как ощущение, что что-то произойдет. Как предвкушение. Это было… ну, Ген не ненавидел его. А значит, это было ужасно. Потому что ничего не произойдет. И всё же. Возможно. Ген до сих пор не знал, какой подход будет самым безопасным, когда один неверный шаг мог как усугубить, так и вылечить болезнь. А Ген не любил. …Тем не менее, он всё ещё считал, что путь фальшивого признания имеет наибольшее преимущество. Появление назойливой влюбленности не отменяло его первоначального плана убедить Сенку в том, что любовь — это бессмысленный избыток гормонов; но это усложняло задачу. Даже если это не сработает навсегда, фальшивое признание, по крайней мере, даст им время, необходимое Сенку для завершения исследований и поиска лекарства. А всё это требовало планирования и идеального выбора времени… Ген не мог позволить себе ещё одно неудачное признание. Если он хотел, чтобы Сенку поверил. Тем временем, Ген решил, что лучший подход — сохранять дистанцию, не отвлекать их обоих, и кто знает, может быть, есть своя правда в том, что тоска на расстоянии заставляет сердце любить сильнее? По крайней мере, это могло дать Гену возможность подумать. — Эй, Ген. Передай мне новую деталь? Прискорбно то, что добровольное дистанцирование от Сенку также означало крайне скучный, ошеломляющий ручной труд. Ген скептически осмотрел установку. — Это… безопасно? — В смысле? — Хром непонимающе уставился, повиснув вверх ногами на вершине водяного колеса над стремительным потоком ледяной воды, и только хлипкая веревка удерживала его от падения. — Неважно, — Ген передал искусно вырезанные деревянные приспособления со своего места на гораздо более устойчивой опорной балке. — Вот. — Спасибо, — Хром наклонился, уже сосредоточившись на закреплении. — Не волнуйся, Сенку сказал, что предыдущий просто сломался, потому что в дереве была трещина. Этот должен продержаться гораздо дольше. Ген издал звук легкого облегчения. — Вообще-то, я был удивлен, что ты свободен, — сказал Хром. — Ты ведь много помогал Сенку, верно? С чем-то новым для войны? — Звучит слишком оптимистично, — Ген улыбнулся. — Я думаю, это больше похоже на беготню и работу держалки химикатов, пока Сенку делает всё остальное. Не волнуйся, ты всё ещё его любимый лаборант. Если, конечно, ему не нужно, чтобы ты руководил вторым телефоном. — Эх, он объяснял мне по ночам. Кроме того, всё было не совсем… — Хром запнулся и начал снова. — Я просто имел в виду, что в последнее время ты проводишь с ним больше времени, да? Ген сдержался, чтобы не напрячься. — …Возможно. Просто чтобы помочь с проектами. В этом не было ничего подозрительного, верно? Ничто не выдавало ни влюбленность, ни болезнь. Хром всё ещё явно колебался. — Кажется, или он… то есть, я не знаю, у Сенку всё в порядке? Ген нахмурился. — Что ты имеешь в виду? — Что, ну, Сенку объяснил про аллергию и прочее, и сказал, что беспокоиться не о чем, но… — вздохнул Хром. — Просто кажется, что что-то не так. Дело не только в кашле. В последнее время он стал больше спать… может, это просто из-за перенапряжения, но он выглядит уставшим, понимаешь? Мне кажется, он даже похудел. Ген замер. — Ты заметил? — спросил Хром. — Нет, — признался Ген. Потому что он не заметил. Даже вызвав в памяти картинку, Ген с трудом вспомнил различия. Как он мог не заметить? Или он просто не хотел замечать? — Ладно, может, тогда ничего страшного, — Хром звучал не так уверенно. Он переместился вправо, заканчивая работу. — Просто… сделай одолжение, присмотри за ним, ладно? Даже если это пустяк. Ты же знаешь Сенку. Он действительно хорош в заботе об остальных, но… не очень-то хорошо знает, когда нужно позаботиться о себе в первую очередь. Ген издал натянутый смешок. — В самом деле. Хром усмехнулся. — Вот почему наша работа — присматривать за ним. — Верно, — Ген попытался улыбнуться. Хром подтянул веревку и развязал ее. — Итак, с этим покончено. Ты возвращаешься в деревню? — Вообще-то, я думаю, что останусь и немного погуляю, — мягко ответил Ген. — Скоро наступит весна. Проверю, не появились ли какие-нибудь растения раньше времени. Хром поднял большой палец вверх. — Хорошая идея! Ген подождал, наблюдая, как Хром направляется обратно в деревню. Гену нужно было время подумать. Это была гонка. И так было всегда, не так ли? Ген и Сенку — и кто из них сможет замедлить болезнь, быстрее найти лекарство? Мысль о том, что лекарство не найдётся… Ген осознавал. Он ежедневно сталкивался с давлением приближающейся смерти Сенку с тех пор, как впервые услышал о болезни; но она всегда, всегда была приближающейся. Не неизбежность, но и не реальность. Ген никогда не рассматривал смерть Сенку как нечто, из-за чего ему придётся столкнуться с последствиями. Ему никогда не приходилось думать о том, что будет после.

***

Когда Ген вернулся в деревню, наступил уже ранний вечер. Небо было в сумерках — слишком светлое, чтобы назваться ночью, но достаточно темное, чтобы большинство жителей деревни уже разводили вечерние костры и готовили ужин. Из-за этого лаборатория — сердце, по сути, Царства Науки — казалась неподвижной, тяжелой, как глубокая синева неба. Ген хотел увидеть Сенку. Он чувствовал, что ему это необходимо. Подобное не было необычным чувством после новой «влюбленности». Но всё казалось по-другому: влечение всё ещё где-то на поверхности, но Ген всего лишь хотел его увидеть. Проблема заключалась в том, что обнаружил Ген, прислонившись к двери. Сенку спал. Осунувшееся лицо было прижато к прохладному стеклу лабораторного стола; неглубокое, слегка сбившееся дыхание; а извечно прямая челка зацепилась за нос так, что ее очень сильно хотелось убрать. Ген почувствовал, как сжалось горло. Не то чтобы Ген никогда не видел Сенку спящим. Когда он всё же решал остаться в деревне, чаще всего делил спальное место и с Сенку, и с Хромом. Ген всегда ложился спать последним и вставал первым, так что, конечно же, он видел Сенку спящим и до этого. Но в темноту ночи Ген никогда не заглядывал. Проснувшийся Сенку яркий, отвлекающий, и настолько постоянно присутствующий в повседневной жизни Гена, что он не знал, когда в последний раз заострял внимание на изменениях. Или, может быть, это была очередная ложь. В последнее время он точно смотрел на Сенку, так что, возможно, Ген просто не замечал. Слова Хрома всё ещё звучали в голове, но Ген уже заметил. Сенку… стал бледнее. Возможно, это объяснялось зимой, возможно, блеск пота и неровное дыхание можно было смахнуть на работу, возможно, то, как иногда дрожали его руки, было просто усталостью, возможно, то, что он стал чаще находиться в лаборатории, а не бегать по деревне, было просто избеганием холода. Может быть, Сенку всегда так, так легко отмахивался от проблем. Сенку сдвинулся во сне, дыхание перехватило, он проснулся. Ген старался не дышать, не двигаться. Сенку всё равно проснулся, моргая и зевая, пока не увидел Гена в дверном проеме. Рука Гена чесалась от желания убрать челку, всё ещё свисавшую на глаза Сенку. Вместо этого он просто остался на месте. — Привет, Сенку-чан. — Привет, — голос Сенку звучал хрипло. — Чёрт, который час? — У нас ещё есть время до ужина, — тихо ответил Ген. — Ты можешь поспать. Я не хотел тебя будить. — Не, — Сенку встал из-за стола и потянулся. — Я все равно слишком много спал; мне нужно немного поработать, — он жестом указал на беспорядочное скопление проводов и лампочек. — Есть несколько идей, которые я хочу воплотить в жизнь для войны. Ген сделал паузу. — Войны? Я знаю, что это важно, но… у нас ещё нет лекарства, а ты говорил, что сроки как раз к её началу. Разве лекарство не должно быть приоритетом? — Оно приоритет, — согласился Сенку. — Но сейчас у меня нет никаких идей, — он поморщился. — Ну, ладно, есть одна, но я бы предпочел повременить с ней, пока не буду уверен, что поиск способа сбора желудочной кислоты не усугубит ситуацию, — он махнул рукой на свой лабораторный стол. — Мне нужно время, чтобы обдумать идеи по поводу лекарства. Но до тех пор я должен беспокоиться о деревне и войне. Я не могу откладывать это в сторону, пока бьюсь о стену в борьбе с болезнью, которая еще даже не в финальной стадии. Ген не думал, что согласен с такими рассуждениями. Вообще-то, он знал, что не согласен, но единственным аргументом, который он мог привести, было: — …войну, которую мы сможем пережить. А если не найдем лекарство вовремя, ты умрёшь. Разве может быть что-то более приоритетным в подобной ситуации? Но Сенку не выглядел обеспокоенным. — Поверь мне, я знаю. Мы найдем лекарство, Ген. Нет смысла беспокоиться об этом. — А если не найдем? — Найдем. Ген вздохнул. — …Да, ты прав. Он обошёл лабораторию, прошёл к другому концу стола и сел на табурет, который Сенку, наконец-то, попросил сделать Касеки. Он продолжал наблюдать за Сенку, пока тот двигался, пытаясь зафиксировать все детали — лишь бы не пропустить ни один момент. Он подумал, что Сенку, даже полусонный, наверняка заметил его пристальный взгляд, но не стал комментировать, за что Ген ему благодарен. — Итак, зачем ты здесь? — спросил Сенку. — Хром сказал, что ты ушел сегодня утром. Я подумал, что ты сначала пойдешь за едой. Ген слабо улыбнулся. — Может быть, я пытался найти место, где можно вздремнуть. Откуда я мог знать, что тут занято? Сенку фыркнул. — В любом случае, это дерьмовое место для сна. Стеклянные столы — ужасные подушки. — А, ну тогда спасибо, что избавил меня от судорог в шее, Сенку-чан, — Ген замолчал, прослеживая узоры на столе. Он не смотрел на Сенку, когда говорил. — …Эй, Сенку-чан, если мы не решим эту проблему, у тебя есть какие-нибудь сожаления? Кроме очевидного, имею в виду. Очевидного. Не найти решения вовремя. Изначально влюбиться в Гена. Он услышал, как Сенку вздохнул. — А у кого их нет? Ничего такого важного. Ты действительно хочешь поговорить об этом? — Не очень, — прошептал Ген. — Тогда зачем? Ну, потому что в данный момент это казалось как наиболее, так и наименее добрым поступком. — Если мы не сможем, есть какие-нибудь последние пожелания? — спросил Ген. Пауза. И, ещё не сказав ничего, Ген понял, что Сенку собирается отмахнуться от него. — Если скажу прямо сейчас, то они будут не очень-то последними, — ответил Сенку и слегка улыбнулся. — Пока не нужно начинать писать завещание, менталист. У меня ещё есть немного времени до того, как откинусь. По крайней мере, несколько недель. Давай оставим все эти «последние просьбы». Нам не обязательно делать это сейчас. Хорошо? Слова всё равно причиняли боль. Может быть… Может быть, не имело значения, понимает ли Сенку всю тяжесть своей жизни. Может, и к лучшему, если он не понимает. Страх творил такие странные вещи с разумом; так что, возможно, будет лучше, если Ген продолжит нести этот груз в одиночестве. Вопреки всему, в таком решении… буквально почувствовалось облегчение. Гену не пришлось спрашивать; Сенку — единственный, кто не хотел говорить об этом. Так будет лучше. Так почему же пульс Гена не успокаивался? Он решил двинуться дальше. — Хорошо, — сказал Ген и, со всем многолетним опытом, вернул свой тон в нужное русло — согласие, знак того, что всё в порядке. Он улыбнулся. — Так над чем же ты работаешь, Сенку-чан? А когда поднял взгляд, заметил, как пристально и хмуро смотрел Сенку в ответ. Ген задался вопросом: почему? Но не успел подумать, как вдруг Сенку отвернулся, кашлянув в ладонь. — Вообще-то, я как раз хотел поговорить с тобой. Ты ведь знаешь азбуку Морзе, верно? Ген нахмурился из-за внезапной смены темы. — Да, — признал он. — Но это странное предположение. Сенку пожал плечами. — Если я спросил, значит, не просто предполагал? — Возможно. — Дело в том, — продолжил Сенку, — что мы должны рассчитывать хотя бы на азбуку Морзе, чтобы пронести второй телефон в Империю Силы. Я не уверен, как долго мы сможем отвлекать Хомуру. Ген хмыкнул, сосредоточившись на их плане сражения. Вот это он мог сделать. — И я так понимаю, что я в группе «пронести телефон»? Сенку кивнул. — Да, похоже на то, если только нам не попадется кто-нибудь еще, хорошо знающий Империю Силы. — Хм, — Ген убрал кусочек грязи с одежды. — Знаешь, если я что и ненавижу в этом каменном мире, так это ходьбу. Веришь или нет, но раньше я ходил на фитнес-пробежки ради удовольствия. Ради удовольствия, можешь поверить? — Говорит парень, который заблудился в лесу на целый день. Твоя жизнь действительно тягостна, менталист. Ген обиделся из принципа. — Итак, где мы планируем спрятать телефон, Сенку-чан? Не знаю, в курсе ли ты, но эта огромная коробка не совсем незаметна, как наши старые телефоны. — Не волнуйся, я уже знаю, где мы его оставим. В таком месте, куда, я уверен на десять миллиардов процентов, захотят пойти только Тайджу и Юзуриха. — Каком же? Сенку пожал плечами. — На моей могиле. Ген застыл. — Твоей что? — спросил Ген, и вопрос прозвучал странно, будто издалека. — Моей могиле, — Сенку нахмурился, заметив выражение лица Гена. — Черт, неужели Тайджу и Юзуриха не поставили её? Они должны были. Если нет, это всё усложнит. Ген покачал головой. — Нет, поставили. Как странно. Теперь, когда он подумал, то вспомнил, что это место упоминалось несколько раз в те дни, когда он всё ещё притворялся верным лакеем. Крошечное местечко на крутом склоне горы, где иногда исчезали Тайджу и Юзуриха. Ген никогда не удосуживался расспросить подробнее. Могила. Могила Сенку. Ведь что бы ни произошло между Сенку и Цукасой… ещё задолго до того, как Ген открыл глаза… Цукаса считал, что Сенку должен быть мёртв. Верил настолько, что не задавался вопросом о надгробии или горе двух выживших друзей. Лишь немного усомнился в этом из-за упавшего дерева и девушки, которая должна была остаться под ним. Цукаса был не из тех, кто делает что-то лишь наполовину. И он думал, что Сенку мёртв. Что он сам убил его. Ах. И посмотрите на это. Руки Гена дрожали. В лаборатории было очень, очень тихо, если не считать звона в ушах Гена. — Сенку, — мягко сказал Ген. — У меня вопрос. Как ты заставил Цукасу поверить, что он убил тебя? Сенку поднял на него взгляд. — О? Технически он действительно убил меня. А потом он вздохнул, как будто это не имело никакого значения. То решение больше не было похоже на облегчение. Ген рассмеялся слишком резко. — В каком смысле? — С медицинской точки зрения, я был мёртв, — уточнил Сенку. — Он ударил меня в шейное сплетение, повредив нерв, — он взглянул на Гена и заострил внимание на его эмоциях, голос стал немного мягче. — Не волнуйся, менталист, он сделал это одним ударом. Было не больно. Я умер мгновенно. Умер. Сенку умер. Сенку был мёртв. — О, — Ген взял себя в руки. — Ты выглядишь очень активным, Сенку-чан, для того, кто… кто… — Таков был план, — объяснил Сенку. Звон в ушах Гена словно последний звук утопающих, уносимых течением. Как треснувший кусок дерева в водяном колесе. — План, — повторил Ген. Он обошёл стол и встретился взглядом с Сенку. — Ты спланировал это? — Конечно, — сказал Сенку, — в последнюю минуту, но у меня было подозрение, что это сработает. У меня тогда осталась одна нераскаменевшая часть на затылке. Я не беспокоился об этом, пока мы не вытащили Юзуриху, и понял, что камень может восстанавливать клетки, — он попытался улыбнуться, всё ещё настороженно глядя на Гена. — Ты бы гордился, менталист, я использовал подсознательное внушение, заставил Цукасу сосредоточиться на моей шее. Правда, если бы он не нацелился туда, или Тайджу и Юзуриха не нашли бы кусочек камня достаточно быстро, ну… Ну. — Цукаса убил тебя, — Ген больше не мог контролировать голос. — Ты был мертв! Он действительно убил тебя! Сенку колебался. — …Он поставил меня перед выбором. Оставил бы в живых, если бы я отказался от науки, ну, возмо- Давление лопнуло. Дерево затрещало. Всё, что осталось — огромный потоп. — Это не грёбаный выбор! — крикнул Ген. — Не для тебя! Он убил тебя! Ты умер! Ты почти… ты… Ген не был жестоким человеком. Он предпочитал ранить словами, а не ножами. Он не был особенно добрым; но он был терпелив. Он умело играл со своими возможностями и ждал подходящего случая, чтобы перешагнуть через любого, кто стоит на его пути, без капли крови. Он никогда раньше не желал видеть чью-то смерть. Что напомнило ему… Он повернулся к Сенку. — Ты простил его? За это? Сенку вздрогнул. — Я бы не сказал, что простил. — Мы ведем с ним войну, — прошипел Ген. — Бескровную войну. Потому что ты так захотел, потому что ты так запланировал. Все эти твои планы. Если это не прощение, то что тогда? — Он всё ещё такой же, как мы. Мне не нужно прощать его, чтобы не желать смерти, — ответил Сенку, в его голос вернулась нотка стали. — Или смерти остальных его людей. Или ты забыл о них? Думаешь, война идет только из-за одного человека? Я сказал тебе, я сказал всем, что не заинтересован в чьей-либо смерти. Я спасаю всех, кого могу. Сенку напряжённо двигал челюстью, будто перекатывал свои следующие слова, прежде чем решить, стоит ли их произносить. — И не притворяйся, что убить любого другого человека стало столь легко только потому, что ты сейчас в ярости. Это не так, — взгляд Сенку впился в него. — И ты бы не стал, Ген. Не до тех пор, пока у тебя есть выбор. Ты не такой человек. Ген не знал об этом. Не сейчас. — Но, ладно… — вздохнул Сенку. — Ты высказал свою точку зрения. Я бы не сказал, что простил его. И не знаю, прощу ли вообще. Но, думаю, я всё ещё уважаю его. В каком-то смысле, по крайней мере. И если бы не это, я бы не смог спланировать бескровную войну. Нет, если бы я не думал, что смогу победить его, и что он из тех людей, которые смирятся с этим. Гену понадобилась минута, чтобы всё обдумать. Чтобы действительно увидеть будущее после войны. То, во что верил Сенку: где он сможет договориться о мире между Царством Науки и Империей Силы. Будущее, в котором Цукаса мог бы даже выступить в качестве союзника, а не врага. Звучало слишком хорошо, чтобы быть правдой. Чёртова лампочка в каменном веке. Звучало так, будто Сенку погибнет при малейшей попытке. Если не умрёт раньше из-за идиотских цветов. — Эй, менталист? Ген. Что такое? Ген поднял голову. — Ты плачешь, — сказал ему Сенку, и Ген понял, что так оно и есть. И, конечно, теперь Сенку звучал обеспокоенно. Когда речь шла только о чужих слезах, а не о собственной жизни Сенку. Сенку не понимал этого. Не имело значения, чего хотел Ген; важно было то, что… — Какая часть тебя расстроила? — спросил Сенку. — Я не расстроен, — прошептал Ген, и это была лишь полуправда. — Я зол. Ген был в ярости. Почему Ген никогда не думал о том, что будет после Сенку? Как мог… — Как ты можешь быть таким беспечным? — шипел Ген, делая шаг вперед и тыча пальцем в грудь Сенку. — Как ты можешь продолжать рисковать своей жизнью, как будто она не имеет значения? — Я не рискую, — Сенку нахмурился. — О, правда? — Да, правда, — огрызнулся Сенку, явно с определенным усилием и исцарапанным горлом, а с щёк наконец-то сошла бледность. — Каждый риск, на который я иду, просчитан! Всё, что я делаю, необходимо! Ты думаешь, что я поступаю безрассудно? Почему? Мне ведь так интересно умирать просто так! Не будь идиотом, менталист. Я забочусь о своей собственной жизни так же, как и обо всех. — Но ты не все! — закричал на него Ген. Сенку вздрогнул. — Я такой же. — Нет! — крикнул Ген. — Как ты вообще можешь… Конечно, нет! Никто здесь не знал, как сделать генератор, или телефон, или антибиотик, или даже рамен! Никто не знает даже половины того, что ты делаешь, даже четверти! Ты — наш лидер! Ты незаменим, Сенку! — Нет, — тихо ответил Сенку. — Я не могу быть незаменимым. Ты не можешь продолжать относиться так ко мне. Ген горько рассмеялся. — Кого ты пытаешься убедить? Ты умираешь и даже не можешь притвориться, что воспринимаешь меня всерьез, даже когда я пытаюсь поговорить с тобой об этом. Сенку хлопнул рукой по столу. — Конечно, я отношусь к этому серьёзно! Ты думаешь, я хочу умереть? — он выдохнул, безуспешно пытаясь контролировать свое дыхание. — Но я не могу быть незаменимым, Ген. — Сенку, — посмотрел на него Ген. — Как ты можешь такое говорить? — Ген, ты не понимаешь. Я не могу! — Ты отрицаешь. — Это не я отрицаю. — Именно ты! И то, чего уже не будет после! Это не… — сердце Гена колотилось в груди, руки тряслись, в ушах всё ещё стоял звон. — Ты должен быть здесь. Без тебя мы не сможем ничего. Мы не сможем. Мы не знаем науку так, как ты. — Ген, послушай меня, — крикнул Сенку, и слова прозвучали обрывочно, грубо. — Я не могу быть незаменимым! Никто из нас не может! Так не бывает! Мы — люди! Ген застыл. — Я человек, — напомнил Сенку, как нечто среднее между фактом и просьбой. — И мы не можем быть незаменимыми. Никто из нас. Люди умирают. Мы все умрём. И мы не можем знать, когда. Я могу умереть на войне, от цветов, от серной кислоты, от гриппа или удара чёртовой молнии сегодня ночью. Если всё человечество, если кто-то живёт только ради одного человека, тогда мы все умрём. Это не жизнь, это не… Сенку прервался на кашель, звучащий скорее как хрип; опустил плечи и схватился за грудь, попытался устоять. Ген не мог двинуться, не мог остановить это. Никогда не мог, на самом деле. Сенку вытер рот, прежде чем Ген смог увидеть сжатые в руке цветы. Злость иссякла густо — у них обоих. А то, что осталось, казалось синяками и ссадинами. Голос Сенку вновь зазвучал ровно, даже несмотря на хрипотцу. — Так не должно быть. Это невозможно; это нерационально. Я знаю… — Сенку выдохнул, — я понимаю, кем ты хочешь меня видеть, что Хром и деревня думают обо мне; но я не могу быть бессмертным, Ген. Я могу помочь, я могу сделать всё лучше и быстрее. Я сделаю. Я не рискую своей жизнью без необходимости; но я отказываюсь возводить её на пьедестал, чтобы люди забыли, что я тоже человек. Я не могу быть незаменимым. Я и не хочу таким быть. Он поднял голову и встретился с взглядом Гена. — Понимаешь? — спросил Сенку. Ген закрыл глаза и вздохнул. Понимал ли он — не совсем верный вопрос. Конечно же, Сенку всё понимал. Почему же это не было очевидно? Как мог кто-то провести три тысячелетия в камне, месяцы в одиночестве, думая, что он единственный живой человек, умереть однажды и не понять, насколько хрупка его жизнь на самом деле? И Сенку был прав: никакие потребности не могут изменить основные черты смертности. Быть нужным сверх того… Звучало как доброта. Звучало как любовь. Но человеческие плечи не были предназначены для того, чтобы нести бремя божественности. Единственное, что это прибавило — груз ответственности. Деревня, которая относилась к нему как к новому источнику надежды, друзья, которые рассчитывали на него, находясь в тылу врага, отец, который верил в него настолько, что сплел историю, неслыханную в течение трех тысячелетий, и все остальное человечество, запертое в камне и ожидании. Сенку лишь хотел быть нужным как человек. Это была доброта. Как же Ген мог не понять? Вопрос лишь в том, как ответить. Ген открыл глаза и промолчал, потому что не знал, что сказать. Сенку не смотрел на него. — …Ты прав насчёт первой части. Или, ну, ты не ошибаешься. Я не умею смотреть, как люди беспокоятся обо мне. Я не …агх, я чертовски ненавижу говорить об этом. Но нам действительно нужен план. И я думал о нём, — он выдохнул. — Вот что вам нужно сделать с Цукасой, чтобы закончить войну без меня. Ген рывком поднял голову. — Что… — Нет, послушай, — приказал Сенку, и этот тон был совершенно другим — не терпящий споров. Больше вождь, чем учёный. — Я знаю, ты не хочешь этого слышать, но ты прав. Мы должны поговорить хотя бы раз. Если я умру, у Цукасы не будет причин нападать на деревню. Скажи ему, что я умер. Принеси мое тело. Докажите. Так вы сможете достичь мира ещё до начала войны, — он вздохнул. — Это Цукаса, его условия будут заключаться только в том, что деревня откажется от науки возрождения. Ген был не готов. — Они этого не сделают, — он покачал головой. — Сенку-чан, даже если ты умрешь — на самом деле, я бы поспорил, особенно тогда — деревня никогда не откажется от науки. Особенно, когда она у них появилась. От любой науки. — Откажутся, если ты их убедишь. Сказал Сенку, и его голос был твердым, абсолютно уверенным. Потому что таков был план. План. План, который Сенку обдумывал уже долгое время, возможно, с тех самых пор, как только впервые выплюнул цветы. Вылечить болезнь — один из вариантов, но если они этого не сделают, если Сенку не сможет… если Сенку… всегда оставался другой вариант. — Ген, мне нужно, чтобы ты меня выслушал. Одно дело — понимать и принимать, что Сенку смертен. Совсем другое — планировать его смерть так, будто она может случиться. — Я слушаю, — тихо ответил Ген. Сенку помрачнел. — Прости. Ты единственный, кто может сделать это лучше всех. Это Цукаса, он хочет избавиться от науки возрождения, чтобы создать новый мир. Я не… я не думаю, что он заставит их отказаться от другой науки. Он достаточно умен, чтобы понять, что в конце концов им понадобится медицина, а что касается остального… ну, ему нужно, чтобы его люди тоже были довольны. Наука — разменная монета. Убеди жителей деревни заключить мир с Цукасой, договоритесь об амнистии, когда это произойдет. Цукаса держит своё слово. Если он говорит, что вы будете в безопасности, то сделает всё возможное. Это будет некомфортно. Это будет неприятно. Но вы умны; дайте ему достаточно времени, и все будет хорошо. Вы сможете жить. Ген приглушил слишком натянутый смех. — Конечно, Сенку, — ответил он. — Да, я прослежу, чтобы все были в порядке. Сенку наблюдал за ним. — Спасибо. Это эгоистично, я понимаю. Но кто-то должен это сделать. А остальное… мне жаль. — Не извиняйся, — тихо сказал Ген. — Просто… Перестань, не извиняйся. Ты попросил меня, потому что… — на самом деле, Ген не хотел, чтобы Сенку отвечал на этот вопрос. Он все равно знал, а то, в чем не был уверен, он слышать не хотел. Ген сглотнул. — Это хороший план. — Да, возможно. Мне просто нужно… — Сенку покачал головой. — У меня слишком много планов, слишком много идей. Я слишком нужен деревне. Я знаю, что нужен. Я не могу начать всё сразу. Они ещё даже не умеют читать; нам нужно пройти слишком много этапов. Я хочу… но у меня нет времени, чтобы справиться со всем, — руки Сенку сжались на столе. — Этот план. Это всего лишь запасной план, ясно? Я всё ещё уверен, что мы сможем решить проблему. У этой болезни есть лекарство. Нам просто нужно его найти. Я обещаю. Впервые Ген услышал саму суть этих слов. Обещание. Сенку всегда давал обещание. Самые худшие лжецы и самые честные люди могут давать обещание за обещанием, но никто не сможет сказать наверняка, кто из них кто; так что же, обещание — правда или ложь? Ни то, ни другое. И то, и другое. Обещания — туманные вещи, они балансировали между правдой и ложью, и только будущее могло склонить чашу весов. — Мы вылечим болезнь, — пообещал Сенку, что было не совсем правдой. Если только они не оставят все как есть. — Конечно, вылечим, — пообещал Ген, и это было не совсем ложью. Он бы не оставил. Сенку слабо улыбнулся, выражение лица вместо ухмылки было шокирующе открытым. Возможно, в этот момент он показался намного моложе, а может, просто на свой возраст. — Мы решим эту проблему, — твердо повторил Сенку в последний раз, и Ген подумал, что это было больше для самого себя, чем для Гена. — Я знаю, — Ген рассмеялся и постарался, чтобы прозвучало по-настоящему. — С каких пор мы позволяем нахальным болезням побеждать, а, Сенку-чан? Конечно, мы победим. И теперь Сенку немного успокоился, будто с плеч скинули тяжелый груз. Он прокашлялся и, поскольку даже перед лицом сильных эмоциональных потрясений по возможности избегал разговоров по душам, словно чумы, и был самым практичным человеком в мире, продолжил: — В любом случае, если ты действительно пришел сюда не спать, уходи, ладно? Я все еще хочу сделать несколько светошумовых гранат к ужину, пока не стемнело. Ген моргнул, потому что он определенно не помнил таких в плане. — Светошумовые гранаты? Сенку пожал плечами. — На всякий случай. Ген решил, что ему лучше не знать. В любом случае, ему было о чём подумать.

***

В ту ночь Ген плохо спал. Каждый раз при попытках уснуть ему снился один и тот же сон — менялись только детали. В каждом из них Сенку умирал. Иногда над ним стоял Цукаса и ломал его шею. Иногда это был сам Ген и болезнь. Иногда не было никого, только знание в глубине души о том, что Сенку мертв, и Ген больше ничего не мог сделать. В каком-то смысле было даже забавно. Ген всегда думал, что самое страшное в их ситуации — чувство вины. Но сны причиняли такую же боль. После Ген больше не засыпал. Вместо этого он думал. Действительно, вся эта болезнь так или иначе нарушила его режим сна. Он думал… думал о том, что значит быть человеком за кулисами. Потому что запасной план заключался в чём: Ген думал, что знает, почему Сенку попросил его об этом. Возможно, если бы Ген был более доверчив или знал себя чуть меньше, он мог бы подумать, что это был определённый акт доброты. Что Сенку выбрал Гена из-за его умения вести переговоры. Возможно, в этом была своя доля правды. У Сенку и правда была склонность к многозадачности. Но всё-таки Ген считал, что это больше потому, что Сенку нужен был якорь, нужен был тот, кто поможет ему держать себя в руках, оставаться спокойным даже в самые мрачные времена. И, возможно, Сенку был прав, когда извинялся. Может, это жестоко, может, эгоистично. Сенку всегда был склонен просить больше всех и отвечать в таком же объеме. Но это также было необходимо. Деревня не развалится из-за отсутствия одного человека, поэтому кто-то должен был. Ген знал деревню. Люди здесь не слабые, но невинные. Их жизнь строилась вокруг общины, а не конфликтов; худшие опасности, с которыми им приходилось иметь дело, исходили из возраста и окружающей среды. Они были добры и полны надежд; Гену трудно понять. И, о, они обожали своего главного ученого. Они любили Сенку. Даже слепой мог это увидеть. Не существовало Вселенной, в которой они бы нормально восприняли его потерю. А когда речь шла о предстоящей войне — становилось даже опасно. Ген также понимал себя… И он… что бы ни случилось, он знал, как выжить. Прежде всего, Ген был безжалостным. Он мог быть безжалостным. Ген был не похож на Сенку, Ген работал в режиме «что-если», контрмер и запасных планов. И эта деревня тоже была ему небезразлична. Он не позволил бы ей разрушиться. Ради себя. Ради Сенку. Ген точно знал, почему Сенку попросил его. Это было прагматично. И это был правильный выбор, и нет, Ген не хотел извинений. Он просто… надеялся, что это не потому, что Сенку так думает, а потому, что ему все равно. Дело было не в этом. Ген не мог полюбить; но и бессердечным он не был. Возможно. Может быть. Отхаркивающий кровь Сенку доказывал, что он ошибается. Неважно. Не имело значения, чего хотел Ген. Потому что он не хотел этого. Он не хотел, чтобы Сенку боялся провала, даже если это был Сенку, который им нужен. Он хотел, чтобы Сенку оставался самим собой, настолько увлеченным последним величайшим чудом, чтобы мысль о чем-то меньшем, чем полет, никогда не приходила ему в голову. Сенку сказал, что Ген — тот, кто отрицает, и Ген подумал, что он, вероятно, прав. Правда заключалась в том, что Ген ранее солгал. Или передумал. Он не хотел, чтобы Сенку беспокоился о том, что будет после. Ни за что. Ген справился бы с этим, стал бы тем запасным планом, который им нужен. Сенку всегда будет их первым выбором, наилучшим стечением обстоятельств. И Сенку всегда мог бы оставаться человеком, а Ген возьмёт на себя всё остальное. Он хотел, чтобы Сенку всегда мог смотреть на звезды. Казалось ужасно неправильным, что Сенку вообще планировал вероятность своей смерти. А ещё Сенку спросил, понимает ли Ген. Да, Ген понимает; но вопрос был не об этом. Дело было в том, что… Ген хотел заниматься запасными планами, он хотел думать о непредвиденных обстоятельствах, он хотел быть прагматиком. Он хотел быть человеком, который дергает за ниточки за кулисами. А Сенку… Ну, вполне очевидно, где должен находиться Сенку.

***

Поэтому Ген строил свои собственные планы. В конце концов, наука и ментализм никогда не должны соревноваться в совершенно разных гонках. Им всегда было лучше идти бок о бок.

***

В лучах утреннего солнца Ген широко раскинул руки. — О нет, о нет, похоже, я опять забылся. Какой же я неуклюжий. Дети вокруг него захихикали. — Знаю, — Ген театрально вздохнул. — Я не должен позволить Кохаку узнать, каким забывчивым становлюсь; иначе навсегда останусь в ловушке скучной работы. Я буду очень благодарен, если наши умные, замечательные работники вновь мне помогут? — одна рука постукивала по рисунку на земле, а другая держала цветочные браслеты. — Кто-нибудь может сказать мне, что это означает? Дети собрались в кучку, чтобы посмотреть поближе, а Ген нарисовал ещё один, на этот раз побольше. — Кто-нибудь? — Это… — Сузу прищурилась на символ, — это «лево», да? — Нет! Нет! Подождите! — Намари почти вскочил на ноги, золотая нить, забытая, лежала рядом с ним. — Это «Луна»! Это изображение Луны, верно? Ген постучал себя по подбородку. — Близко… очень, очень близко. Похоже на иероглифы, обозначающие «лево» и «Луна», да? — он заговорщически подмигнул. — Интересно… они придумали это, чтобы обмануть нас? Ну, мы не можем позволить им победить. Есть ещё догадки? Азура, одна из старших и более тихих детей, слегка выглянув, мягко предположила: — Камень? — Вот оно! — Ген радостно захлопал. — Ну, это определенно заслуживает специального цветочного браслета, не так ли? Азура застенчиво улыбнулась и протянула руку. — Подожди, камень? — Лопата наклонила голову. — Как название нашей деревни? — Хм, точно, — кивнул Ген. — И ещё несколько кандзи. Кто-нибудь хочет их выучить? Почему бы нам не начать с того, который означает «деревня»? Ген терпеливо выводил символы на грязи, а дети вытягивали шеи, чтобы быстрее разглядеть их. Ген спрятал ухмылку, нацарапал ещё несколько основных чисел — считая вслух по ходу дела — и отошел подальше, чтобы они могли всё увидеть. — Хмф. Ген поднял бровь, повернувшись к явно не ребёнку их группы. — Вопрос? Карбо нахмурился, его взгляд то и дело направлялся к толпе вокруг письмен, но затем быстро возвращался назад. Он беспокойно постукивал пальцами по сломанной ноге, из-за которой его назначили в группу ткачей, а не собирателей. — Не понимаю, почему ты беспокоишься об этом. Изучение некоторых изображений только отвлечет их, — он жестом указал на груду золотых катушек. — Я думал, мы должны делать этот тонкий желтый материал. Ген пожал плечами. — Да это просто чтобы скоротать время; и мы не выбиваемся из графика. Кроме того, это может быть даже полезно, — Ген сделал вид, что задумался. — В наши с Сенку времена люди изучали подобные символы и записывали практически всё, о чём только могли подумать — охоту, приготовление пищи, все те научные вещи, о которых постоянно говорит Сенку. Они записывали их в большие книги. Каждый ребенок должен был выучить эти символы, и тогда он мог бы узнать, как научиться всему, — пожимание плечами. — Разве не полезно, если и у нас будет так? Как, по-твоему, Сенку стал таким умным? Карбо прищурился, как будто всё ещё не был бессознательно обращен к рисункам на земле. — И что? Ты же не ожидаешь, что я тоже буду запоминать все эти вещи? Я же не ребенок какой-нибудь. Ген покачал головой. — Я и не буду тебя учить. — Ох, — вспышка разочарования пронеслась прежде, чем он успел ее остановить. — Хорошо, я… — В конце концов, ты старше их, — продолжил Ген. — Ты должен учиться гораздо быстрее. Вот почему я буду продолжать учить их вместе с тобой, когда буду занят, хорошо? Глаза Карбо расширились. — Что? Ты хочешь, чтобы я учил… — О-о, даже не думай, что сможешь, — бросил вызов Ген. — Конечно, смогу! Я… — Отлично! — воскликнул Ген. — Я очень беспокоился. В конце концов, кто знает, когда Сенку меня украдёт? Я буду повторять с тобой кандзи каждый ужин, хорошо? А утром ты сможешь их учить. Сработает? — Я… — Ген! — закричала Сузу. — Мы выучили! Покажи ещё, хорошо? — О, отлично, почему бы вам не попробовать написать их прямо сейчас? Карбо вам поможет! — Ген похлопал Карбо по спине. — Проследи и убедись, что они совпадают, хорошо? Я рассчитываю на тебя. Карбо хотел пробормотать что-то ещё, но Ген уже собирался уходить — в конце концов, недалеко виднелась одинокая фигура, которая слишком долго стояла в тени нескольких хижин. Ген остановился, невинно сложив руки за спиной. — Я уже для чего-то нужен, Сенку-чан? — Нет, я… — Сенку уставился на группу детей, которые теперь приставали к Карбо с просьбой проверить их работу. — Что ты делаешь, менталист? — Ну, ты был прав, у нас нет времени на школу. Пока что, — осторожно добавил Ген. — Но, я думаю, что научить их основам не повредит. Дети лучше запоминают новые языки, ты знал? — Ага, — сказал Сенку, не отрывая взгляд от Гена. — Более быстрое формирование нейронов. Больше гибкости. Ген пожал плечами. — Ну, ты разбираешься во всех этих научных тонкостях. Удивительно, мм? Теперь всё, что нам нужно, — книги. Представь, сколько всего они смогут узнать за несколько лет. — Ген, — начал Сенку, но не закончил. Ген всё равно всё понял. Вопрос был не в том, понимает ли он, а в том, как ответить. Итак, Ген хмыкнул и сказал то же самое, что и месяц назад во время игры в вопросы. Только на этот раз он знал, что это значит. — Знаешь, Сенку-чан, я тут подумал… желание иметь библиотеку — не эгоизм. Думаю, тебе нужен новый ответ. Сенку моргнул, а затем улыбнулся, почти с сожалением. — Запланированный самообман — немного эгоистичная просьба, менталист. Нет. Потому что больше всего Сенку нуждался в знаниях; чем больше их, тем меньше бремя. Больше человечности. Это была доброта. — Нет, если просьба была эгоистичной с самого начала, — возразил Ген. Сенку покачал головой. — Да, может быть. Ген усмехнулся. — Ты чувствуешь себя очень самодовольным, да? — Ну, я теперь новый рубеж в образовании, — скромно ответил Ген. — Только подумай? Через несколько десятилетий они, возможно, построят университеты в мою честь. Как тебе такой опыт обучения? — Невероятно, — Сенку покачал головой. — Есть ещё что сказать? Ген задумался на секунду. А потом он попытался не думать вообще. — Я люблю тебя. Сенку мягко рассмеялся. — Нет, не любишь. Но попытка хорошая. Намного лучше, чем предыдущая. Ген вздохнул. — Попробовать стоило. Он не любил, даже до сих пор. Он не знал, как это делать. Но было бы здорово, если бы всё было так просто. Кроме того… — А что, если так? — тихо спросил Ген. — Что, если бы я полюбил случайно и только сейчас узнал об этом? Было бы романтично, не думаешь? Сенку выдохнул тёплый поток воздуха, и если бы Ген наклонился достаточно близко, он мог бы даже почувствовать его. — И испортить все эти недели исследований? Не смей. Это приказ. Тебе не разрешается влюбляться в меня прямо сейчас, ясно? Ген в шоке приоткрыл рот и, шагнув к Сенку, увидел, как тот закатил глаза. — Конечно, Сенку-чан. Понял, в обозримом будущем ты совершенно нелюбим. Доволен? — В восторге. — Ты бы не знал романтики, даже если бы она буквально заразила тебя, да? — Думаю, нет. Ген увидел, как Сенку, улыбаясь, смотрит на деревню. И с этим Ген наконец-то почувствовал, как расслабились собственные плечи. Так всё и должно было быть. Ген будет заниматься запасными планами, мелочами, деталями. Ген должен знать психологию и планировать поведение людей — выстраивать шахматную доску мира так, чтобы каждый вариант работал в их пользу. Он будет следить за ловушками и планировать все ужасные варианты, чтобы Сенку не боялся провалиться, мог позволить себе быть человеком. Короче говоря, Ген будет тем, кто стоит за кулисами и дергает за ниточки. А Сенку будет на сцене творить волшебство. Ген повернулся на пятках и махнул рукой. — А теперь, ты меня извини. Мне нужно составить планы уроков! Это очень, очень тяжелая работа, знаешь? Не представляю, как у меня может быть время на что-либо ещё. — Ты совершенно точно собираешься воспользоваться этой отговоркой, чтобы отлынивать от работы? — Что ещё за… подтекст? Какая наглость, какая наглость! Я в шоке, Сенку-чан, я оскорблён!

***

После этого всё стало проще. Ген не мог точно сказать, почему — почти ничего не изменилось. Но стало по-другому. Лучше, ровнее, как будто всё встало на свои места. Возможно, поспособствовало общее настроение. Второй телефон почти готов, полдюжины дополнительных проектов Сенку выполнялись параллельно, и вся атмосфера в деревне колебалась между волнением и победой. Трудно было не почувствовать удовлетворение. Сенку продолжал проводить время в основном в лаборатории. Ген не всегда знал, что именно он делает с лекарством, но знал, что это что-то. И этого было достаточно, Ген собирал недостающие ниточки. У него уже были планы на случай, если появятся какие-нибудь признаки того, как Карбо относится к преподаванию — решительный, почти агрессивный, но удивительно терпеливый в обращении с детьми. Ген мог с этим работать. А что касается остального… Ген продолжал ловить себя на том, что смотрит на Сенку в самые случайные моменты. Его всё ещё тянуло к нему, словно хотелось протянуть руку, дотронуться и схватить. Влюбленность, не совсем такая, как раньше, но всё же немного сильнее. Впрочем, всё это бесполезно. Он продолжал верить в методы Сенку; но лишь потому, что к этому моменту считал оба своих собственных плана маловероятными. В запасе больше не было нескольких месяцев, только недели, и Ген искренне сомневался, что ему удастся убедить Сенку разлюбить или самому соврать после трёх абсолютных неудач. Он не сдался, не совсем. Просто перераспределил ресурсы. Он должен доверить Сенку создание лекарства, в то время как сам сосредоточится на работе в деревне, чтобы дать учёному больше пространства и времени. Влюблённость не входила в планы. Значит, бесполезно. Это было прекрасно. Ген закрыл глаза и прислонился спиной к дереву. Если Сенку в конце концов найдет лекарство, Ген сможет справиться с чем угодно. Лишь хотел, чтобы влюбленность не была такой назойливой. — О? Ген открыл глаза, прищурившись. Касеки посмотрел на него сверху вниз. — Что я вижу? Это старики вроде меня должны дремать после обеда; а молодым нужно работать. Ген поднял руки. — Ах, я бы с радостью, но я всё ещё так измотан, думаю, что любая другая работа меня просто убьёт. А мы не можем этого допустить! Тогда мы останемся одни. И деревня будет разрушена. — Хмф. Касеки продолжал смотреть на него, и Ген почувствовал стекающий по шее пот. Затем Касеки улыбнулся, ласково покачивая головой. — Тебе нужно больше спать, Ген. Ген искренне не мог поверить в свою удачу. Нет, правда, он просто не мог поверить. — А? — Мы закончили последний телефон раньше времени, — Касеки улыбнулся, присев под деревом рядом с ним. — Кокуё предложил устроить праздник после обеда, и Сенку согласился. Думаю, молодые планируют какой-то фестиваль, — он слегка усмехнулся. — Ты бы уже знал об этом, если бы не прятался. — Ха, — Ген сел. — Представь себе. Он заметил инструменты в руках Касеки, который продолжал лениво что-то вырезать. — Если у нас сегодня свободный вечер, то что ты делаешь? — спросил Ген. — Ну, — подмигнул Касеки, — они сказали, что выходной — это просто предложение. Ген сдержался, чтобы не закатить глаза. Даже в Царстве Науки были те, кто преуспел в трудоголизме; Сенку, Хром и Касеки — худшие в мире нарушители. — Может быть, тебе всё же стоит сделать перерыв, — продолжил Касеки. — В последнее время ты был очень занят. Ген нахмурился. — Ну, мы все заняты, разве нет? Касеки лишь хмыкнул. — Это правда. Но для тебя… я наблюдал, понимаешь? Я люблю за всем присматривать. А ты выглядишь самым измученным, — он улыбнулся. — Даже когда я застал тебя дремлющим. — Это не… — помрачнел Ген. — Я уверен, что не самый уставший. Действительно, если кто и работал больше всех, так это ты и Сенку, или Хром и Кохаку. Касеки засмеялся. — Может быть. Но у Хрома и Кохаку были и более суровые зимы. Уже достаточно приятно знать, что у нас будет еда и что мы сможем вернуться в теплые хижины ночью. Это больше, что у нас когда-либо было раньше. А что касается Сенку… — пауза, — вообще-то, ты, наверное, прав. Я не понимаю и половины того, что происходит в его голове, если только он не говорит о ремесле, — Касеки махнул рукой. — Кроме того, я говорил не о них. Я говорил о тебе. Тебя что-то беспокоит, не так ли? Ген вздохнул. Честно говоря, из всей деревни именно Касеки всегда больше всего походил на дедушку. Не на дедушку Гена, конечно. Дед Гена был старым адвокатом, который никогда не видел смысла в уходе на пенсию. Даже после того, как Ген стал знаменитым, его основным взаимодействием с внуком было письмо с деньгами каждый Новый год — Ген до сих пор сомневался, был ли это милый жест, или человек просто не знал о жизни Гена достаточно, чтобы заметить хоть что-то. В любом случае, суть была в том, что Касеки каким-то образом переносил это чувство «уважаемого старейшины» так же легко, как дыхание — впечатляюще, учитывая знание Гена о том, что Касеки втянут в планы Сенку так же, как и все остальные. От этого не стало труднее придумывать ложь. Просто Гену захотелось меньше лгать. — Я обдумывал всякое, — ответил Ген. — Тебе не о чем беспокоиться. Касеки кивнул. — Какого рода вещи? — Просто невозможные, — Ген улыбнулся. — Настолько невозможные, что можно подумать, будто я уже перестал о них думать. — Хм, — Касеки повернул голову и оглянулся на деревню. — Ты знаешь, я прожил в этой деревне больше зим, чем могу сосчитать. Я родился здесь, вырос и научился всему, чему мог. Я сделал лак, который сохранял прочность наших щитов. Я сделал копья для Большого поединка. Я сделал мост, когда сломался старый, и думал, что это самое большое достижение в моей жизни, — Касеки потянул себя за бороду. — Наверняка легко смотреть на эту деревню, какой она была, когда ты сюда пришел, и думать, что ничего не изменилось. Но это не так. Изменилось всё — ещё до того, как вы с Сенку пришли. Просто нам пришлось подождать намного дольше, чтобы увидеть. Я наблюдал такие ужасные метели, что думал о конце света. Я пережил зимы, когда думал, что к весне от деревни ничего не останется. Я видел, как дети взрослеют и влюбляются. И видел, как мальчики вырастают и становятся вождями. Касеки вздохнул. — Правда в том, что когда тебе позволяют состариться, ты начинаешь думать, что уже увидел всё. Что всё возможное уже произошло, — он покачал головой и улыбнулся. — А теперь взгляни, во что превратилась эта деревня. Разве не удивительно? Я никогда не думал, что увижу порошок, способный остановить смерть, или металл, позволяющий говорить через горы. Это чудесно. И я никогда не был так рад ошибаться. Касеки встал, оттряхивая свою одежду. — Раньше я думал, что видел всё, что только может существовать. Теперь я живу каждый день, находя то, о чем раньше не знал. Так что я больше не знаю, верю ли я в невозможное. Ген сглотнул. — Это замечательно; но это не… — он посмотрел на землю. — Это не то же самое. Даже если что-то возможно, ещё не значит, что я знаю, как это сотворить. А если я не знаю как, то это может быть и невозможно, верно? Касеки хмыкнул. — Зависит от обстоятельств. Чего ты хочешь? И Гену хотелось смеяться так же сильно, как и кричать. — Сложно сказать, — ответил он хрипло. — Неужели? Ген поднял голову. — Ты умный, Ген, — сказал ему Касеки. — Я не верю, что ты не найдешь способ, если действительного чего-то хочешь. Ген не ответил, а Касеки не подал виду, что ждал. Он улыбнулся и начал пробираться обратно по снегу. — Возвращайся к кострам, пока не стало слишком холодно. Спасибо, что выслушал старика.

***

Чего хотел Ген? Ну, было не так уж просто. Ведь так? Касеки прав: в эту ночь был праздник даже более масштабный, чем в честь первого телефона. Последняя вечеринка, вероятно, последний шанс для настоящего праздника перед началом войны. И казалось, что все об этом знают. Ген чувствовал себя нетерпеливым, неуравновешенным, ему было слишком жарко в одежде даже на холоде. Он хотел бы свалить всё на вино, но выпил недостаточно, чтобы аргумент сработал. Возбуждение и предвкушение последних нескольких недель словно вылились во что-то более дикое, что-то, что не нужно сдерживать и определять, что-то, имеющее вкус радости. Когда-то давно Ген любил такие вечеринки. И знаете что? Прошло несколько тысячелетий, а он всё ещё их любил. Создавалось ощущение, будто происходит всё и вся — как ночь для невозможного. Так… что же хотел сделать Ген? Это не имело значения, верно? То, чего он хотел, было сложным и бесполезным. Это было лишь желание, когда всё должно быть конкретным. Но, всё же… если бы была такая возможность, что бы Ген выбрал для себя? Он уже знал. Кто-то поставил пластинку погромче — Ген ожидал участия Сенку, но это мог быть и Хром. Единственная песня пронеслась над поляной и эхом разнеслась по озеру. Жители деревни смеялись вместе с ним, вытаскивая лучшее из своих зимних запасов и кружась в центре, пока другие отстукивали ритм по пустым кувшинам из-под вина. Это был… вроде как, почти танец. Ген никогда бы никому не сказал, но выглядело ужасно в лучшем смысле этого слова, как и следовало ожидать от деревни, которая, очевидно, никогда не отдавала приоритет музыке. Выглядело весело, а этого всегда было достаточно для вечеринки. Ген обожал эту деревню по многим причинам, и танцы, несмотря на то что они никогда не умели танцевать, были лишь одной из них. По другую сторону костра, между Кохаку и Рури, сидел Сенку — втянулся в празднование ровно настолько, чтобы никто его не окликнул и не решил обратить внимание на его неучастие. Сенку не любитель вечеринок, и все это знали. По правде говоря, Ген был удивлен, что он всё ещё здесь. Однако Ген был рад, что он остался. Сенку заметил, что Ген наблюдает за ним, поднял голову, чтобы поймать его взгляд на другой стороне, и улыбнулся. Чего хотел Ген? Слишком далеко, чтобы увидеть, как свет костра отражается в алых глазах Сенку; но было не страшно, Ген всё равно знал, как это выглядит — вероятно, запомнил каким-то ленивым вечером; когда именно он начал придавать значение таким вещам? Кто знает, правильно ли это вообще? Ему нужно подойти поближе и проверить. Ген не совсем осознал, когда начал перемещаться по направлению к Сенку. Честно говоря, ему было всё равно. Может, они всегда так делали, может, всегда будут делать, с тех пор как он впервые почувствовал запах рамена, и это было лучшее, что он пробовал за три тысячелетия. Кто мог сказать о судьбе и предназначении? И если они не могли знать будущего, а прошлое — лишь воспоминание, то кого это действительно волновало? Рури и Кохаку уже утащили друг друга, кружась и ухмыляясь в центре круга. Ген сел рядом с Сенку, и ему снова казалось, что он тонет, только на этот раз он задавался вопросом, что будет, если его просто унесёт. — Не танцуешь, Сенку-чан? — насмешливо покачал головой Ген. — Действительно, песня спета для тебя, а ты даже не хочешь станцевать под неё. — Я ужасно танцую, — Сенку ухмыльнулся, а Ген вроде как захотел увидеть, как его разорвет на части. — А что, менталист? Собираешься заставить меня? — Думаю, нет, — согласился Ген. — Но ты, конечно, будешь мне должен. — Да? — Сенку вздохнул, опираясь на руки и наблюдая за деревней. — Я не очень люблю оставаться в должниках. Как мне расплатиться? — Ну, — Ген вытянул слово, — я постоянно говорю тебе, что это сложный вопрос, Сенку-чан. Ген верно помнил. Глаза Сенку всегда выглядели наиболее опасными, когда в них отражался огонь. — Неужели? — спросил Сенку. Чего хотел Ген? И знаете что? Если бы Ген был очень, очень честен, то первое, чего он желал — до ужаса просто. Гену чертовски надоело слушать одну и ту же песню Лиллиан Вайнберг. Ген улыбнулся. — Хочешь выбраться отсюда? Сенку усмехнулся. — Вечеринка всё ещё идёт, знаешь? Ген боролся с желанием закатить глаза. Как будто жители и так не были удивлены, что Сенку вообще здесь. Тем не менее, это выбор Сенку. — Значит, «нет»? — спросил Ген, подавляя разочарование, пока его тон не стал нейтральным. — Я этого не говорил, — с ухмылкой поправил Сенку. — Думал, это тебе нравятся такие вещи? О. Что же. — Обычно да, — сказал Ген. — Но сейчас… — он встал и потянулся, отходя назад, не сводя глаз с Сенку, — у меня так много дел поважнее. Хочешь взглянуть? Сенку засмеялся и пошёл с ним, пока Ген отходил всё дальше от праздника назад к мосту и обратно в Царство Науки, где было тихо, темно и, главное, одиноко. Ген чувствовал слишком быстрое сердцебиение в ребрах; но, как ему показалось, на этот раз страх был совсем небольшой, а значит, то, что оставалось… Ген колебался, когда добрался до общей поляны, пока Сенку не взял его за руку и не потащил в лабораторию. Потом стало тихо. Только следы статического электричества в воздухе. Притяжение под кожей. Как магниты. Как гравитация. Как ожидание. — Это часть твоего плана? — спросил Сенку, внимательно следя за ответом. — Не совсем, — честно ответил Ген, придвигаясь на шаг ближе. — Ну, пока нет. Сенку фыркнул. — И что из этого правда? Ген пожал плечами. — Я быстро адаптируюсь. Мне не нужны специально заготовленные планы. — Типичный менталист, — сказал Сенку, но не особо возражая. Ген стоял так близко, казалось, будто засасывал взглядом. — Ты слишком много думаешь обо всем, знаешь? Ген на секунду обиделся, поднеся руку к щеке Сенку в ожидании. — Честно говоря, Сенку-чан, я не думаю, что ты можешь обвинить кого-то в излишней задумчивости. Сенку закатил глаза. — Нет, поверь мне, я не на твоем уровне. И это было так… Чего хотел Ген? Это было сложно, это было просто. Ген хотел колы и рамена. Он хотел плести цветочные браслеты для Суйки. Он хотел, чтобы Рури продолжала видеть удивительные вещи. Он хотел, чтобы Кохаку никогда не беспокоилась о том, чего не может изменить. Он хотел, чтобы Хром был счастлив, а Касеки отдыхал. Ген хотел легких безработных дней. Он хотел, чтобы деревня была в безопасности. Он хотел, чтобы они выиграли войну. Ген хотел, чтобы окаменение вообще не произошло, и никогда не хотел возвращаться к прежней жизни. Ген хотел, чтобы Сенку был жив. Ген хотел, чтобы все его миллионы безумных идей воплотились в реальность. То, чего хотел Ген, было… Он выдохнул, наклонившись вперёд. — Могу я? Сенку кивнул. — Да… Ген поцеловал его. А ведь он был неправ. Раньше он думал, что его страх был приливом. Но всё было не так. Это был настоящий потоп. Ген мягко обхватил руками лицо Сенку, сильно толкнул его к столу, прижимая. Ген не стал выжидать в поисках правильных движений. Поначалу они едва избегали столкновения зубами, прежде чем Ген нашёл нужный угол, запустил руку в волосы Сенку и притянул его ближе, чтобы удержать. Сенку затих, а после издал короткий, тихий вздох — Ген даже не смел думать, что ему показалось. Ген не стал ждать, чтобы выяснить получше. Вместо этого он отчаянно придвинулся ближе, пока Сенку всё ещё пытался подхватить темп, и быстро, но ощутимо, провел языком по нижней губе. Он не потрудился сделать этот жест приятным и нежным, как раньше. Он хотел другого. То, чего хотел Ген, было грязно, болезненно и хорошо. Он хотел чего-то, что оставит свой след. На них обоих. Ген хотел, чтобы Сенку поцеловал его в ответ. И тот поцеловал. Сенку прошёлся руками по его плечам, оставив одну на талии, другую на шее, чуть склоняя голову Гена и прижимаясь к нему. Ген подчинился, потому что хотел знать, что Сенку решил сделать. Ему нужно было знать. Сенку всегда был неожиданным. Он оказался прав мгновением спустя, когда последние следы удивления Сенку испепелись в огне; когда Сенку углубил поцелуй, задевая языком местечко около нёба, — Ген даже не подозревал о том, настолько он чувствителен, тем более вот так. Ген удовлетворённо вдохнул, и по тому, как Сенку излучал самодовольство, он, чёрт возьми, знал это. И… — Агх, — простонал Ген между вдохами. Он поцеловал Сенку в подбородок, в шею, прямо в край его дурацкой одежды. Он был крайне заинтересован в том, чтобы заставить Сенку вздрогнуть. — Ты знаешь, что мы могли бы заняться этим несколько недель назад. Это полностью твоя вина. Сенку попытался перевести дыхание, а Ген укусил его за челюсть, и дыхание сбилось. — Н-не моя вина. Твоя. — Определенно твоя, — Ген на мгновение замолчал, когда его губы снова встретились с губами Сенку. Он опёрся рукой на стол и снова сдвинулся так, что Сенку пришлось наполовину забраться на него, чтобы сохранить равновесие — потому что, да, он определенно был ниже ростом, и у Гена было тому доказательство. Ген отстранился, чтобы укусить Сенку за губу, и почувствовал, как чужие пальцы сжались на его плече. — Вспомни. Это ты решил, что подобное плохо повлияет на глупую болезнь. У Гена были четкие и очень неприятные воспоминания о том разговоре. Сенку засмеялся. — Не поэтому. Ген сделал паузу. — Да, поэтому. — Нет, — Сенку оттянул голову Гена за волосы назад так, чтоб тот смог увидеть его приподнятую бровь. — Я остановился только потому, что казалось, будто ты пытаешься решить грёбаную гипотезу Римана всякий раз, когда приходишь ко мне. Я говорил тебе. Ты слишком много думаешь о всякой дряни. Ген немного отошел назад. — Что… Сенку закатил глаза. — Просто поцелуй меня, если хочешь, Ген. Это не так уж сложно понять. Ген уставился на него со слегка приоткрытым ртом, пока пытался пересмотреть их разговоры за целый месяц. Сенку вздохнул, раздражаясь, и сказал очень, очень медленно. — Менталист, ты хочешь поцеловать меня или нет? Ну. Ген перестал думать — всего на секунду. Он снова обвил рукой шею Сенку. — Да, я хочу тебя поцеловать. И, что ж, он это сделал. Сенку смеялся, даже когда целовал его в ответ. Это был действительно приятный смех. Ген мог слышать его, мог почувствовать в изгибе его губ, мог попробовать на вкус каким-то неописуемым образом, — что вызывало у Гена желание притянуть Сенку ближе и никогда не отпускать. Потому что поцеловать Сенку, наконец-то — блять, наконец-то — было действительно… это было действительно… Это было похоже на лучший вид лжи, слишком приятный, чтобы быть возможным. Поцелуй Сенку такой… такой тёплый. Ген тяжело дышал, когда они отстранились друг от друга, и не думал, что это всё только из-за поцелуя. — Я в тебя влюблен, знаешь? — Да? — уголки губ Сенку дернулись вверх. — Звучит как-то неубедительно. — Заткнись, — простонал Ген и поцеловал его снова. И ещё раз. И ещё. — Ты худший. — Ага, конечно, могу сказать, что ты действительно в это веришь, — ответил Сенку и оттянул Гена за затылок вниз в тот момент, когда сам Ген потянулся выше… А потом он остановился. Ген тоже сделал паузу, наблюдая, как выражение лица Сенку меняется от настороженного к абсолютно пустому. — Блять, — только и сказал Сенку. Ген нахмурился. — Что… Сенку толкнул его в грудь, не сильно, но достаточно, чтобы Ген успел отойти, а сам отвернулся и сильно закашлялся в руку. Ген замер. Все вокруг резко похолодело, напоминая о зиме. Точно. Он забыл. Или, может быть, забыл — не совсем точное слово. Ген отложил этот факт в дальний ящик — ненадолго, лишь на мгновение; всё, чего он хотел, — одно мгновение. Кашель не прекращался. Если уж на то пошло, он становился всё хуже, звучал болезненно, словно вырывался наружу. И на секунду Ген испугался, что он не прекратится. Не в этот раз. Сенку сказал, что у них ещё есть пара недель. Но, возможно, они ошиблись. Может быть, Ген сделал что-то глупое и неправильное, а может быть, всё так, как и должно быть. Может быть, обещание было ложью, чем-то больше принадлежащим Гену, а не Сенку… — Подожди, — приказал Сенку между вдохами. — Чего? — тихо взмолился Ген. — Он прекращается, — пробормотал Сенку, и медленно — слишком медленно — он оказался прав. Перерывы между откашливанием становились всё длиннее. Ген мог слышать глубокие вдохи, когда дыхание Сенку наконец-то стало более ровным. Затем последний кашель окончательно утих. Потом стало тихо. Как ожидание. Только на этот раз Ген не хотел видеть, что ожидало его по ту сторону. Сенку лишь скривился, глядя на тёмные цветы в своих руках, взял тряпку и концентрированный спирт с полки, чтобы протереть руки. А затем вернулся и остановился перед Геном, настороженно наблюдая. — Не психуй из-за этого, ладно? Всё нормально. Бывало и хуже. Легче не стало. Чего хотел Ген, так это… — Эй, Сенку-чан, — начал Ген. Сердцебиение слишком сильно отдавало в рёбра, даже когда он стоял совершенно неподвижно. Чувствовалось не так, как раньше. Раньше это была ложь — всегда была ложь. Но не сейчас. Это… Ну, это казалось невозможным. Но Ген всё равно спросил. — Что, если я действительно полюблю тебя, — мягко сказал Ген. — Неужели это и правда такой плохой вариант? Даже всё ещё пытаясь восстановить дыхание, Сенку умудрился фыркнуть. — Я же сказал тебе, менталист, брось затею. У нас ещё есть время, чтобы решить эту проблему. Мы решим её. Это был не тот разговор, который Ген хотел сегодня вести. Болезнь, конечно, касалась темы, но не совсем. — Сенку, — на этот раз Ген отбросил обычное обращение, не давая Сенку ни единого шанса задуматься о том, будто он не серьёзен. Ген сделал последнее движение, приподнимая Сенку за подбородок, чтобы тот посмотрел на него. — Это не входило в мои планы. Клянусь. Это не так. Пожалуйста, просто ответь на вопрос. Мне нужно, чтобы ты ответил. Неужели будет так ужасно, если мы спасем твою жизнь другим способом? Будет ли так плохо, если я полюблю тебя? Сенку встретил его взгляд. И Ген почувствовал, что сломался ещё до того, как Сенку успел хоть что-то сказать в ответ. На самом деле ему это было и не нужно. Сенку мог говорить ужасные вещи слишком случайно и слишком часто; но сейчас — когда это было действительно важно — Сенку как всегда проявлял любезность и смотрел Гену в глаза, прежде чем сломать его. — Не сработает, — извинился Сенку. — Ты этого не знаешь, — возразил Ген, словно мольбу. — Люди любят по самым разным причинам. Почему я не могу? Ген подумал, что, возможно, он сможет это сделать. Может быть, это не невозможно. Он не думал, что когда-нибудь сможет поверить сам. Но, может быть, если хотя бы Сенку поверит; тогда Ген сможет убедить и себя — что он из тех, кто способен полюбить. Сенку уже качал головой. — Ты даже не любишь саму любовь. Ты не хочешь меня полюбить. — Я мог бы, — Ген нуждался в том, чтобы это стало возможно, — пожалуйста, Сенку, пожалуйста, я думаю, что могу. Если это ради тебя, то, может быть, я мог бы попробовать… — Ген, — Сенку произнес имя так, словно его можно было удержать в руках, не хрупкое и не бьющееся, но нечто такое, с чем нужно осторожно обращаться очерствелыми руками. — Это не сработает. Смех Гена был хриплым и вырывался из груди скорее как всхлип. Он опустил подбородок Сенку и протер глаза, не удивившись, что они остались сухими, даже если он хотел заплакать. Потому что подобное никогда не было связано с тем, чего хотел Ген. — Уверен? Абсолютно? — у Гена перехватило дыхание. — Блять, ты, наверное, действительно считаешь меня бессердечным, Сенку-чан. Чтобы даже не было вариантов? Быть настолько неспособным к любви даже… когда даже, — его голос оборвался, когда он отвернулся. — Но, наверное, ты прав. Ген всегда был самим собой. И всегда будет. Так что, возможно, Сенку был прав. В конце концов, он обычно всегда прав. И он всегда был уверен в этом, не так ли? Сенку ещё в самом начале, ещё до того, как рассказал всё Гену, никогда не думал, что Ген способен чувствовать то же самое. Так, может быть, Ген действительно не был способен любить? Что в балладах называют настоящей трагедией? Когда любишь бессердечного человека. Или когда бессердечный человек теряет то, что ему дороже всего, потому что не в состоянии достаточно дорожить этим? Глупый вопрос. Оба сюжета — трагедия. Сенку задыхался от цветов, а Ген задыхался от всего, что оставалось после. А потом раздался вздох, и чужие руки крепко обхватили его плечи; Ген почувствовал их словно удар, словно его кожа стала статичной. Сенку не обратил внимания на то, как Ген напрягся, и притянул ближе, пока его лицо не уткнулось в шею Сенку. — Ты слишком много думаешь, — Сенку хмыкнул, а Ген почувствовал, как его волосы распушили. — Опять. — Ты… — моргнул Ген. — Ты обнимаешь меня? — Это действительно то, на что ты собираешься жаловаться? После всего остального сегодня вечером? Ну, Ген не сказал бы, что жалуется. Скорее, смущается, потому что перейти от этого «всего остального» к объятиям… Ген не ожидал. Сенку всегда был таким противоречивым — подтвердить, что Ген никогда не сможет полюбить его в ответ, даже в качестве альтернативы, а затем притянуть его в объятия, как будто именно Ген нуждался в утешении. Но ему было приятно, и Ген позволил объятиям продолжиться. — Честно говоря, я не понимаю, что иногда происходит у тебя в голове, Сенку-чан, — пробормотал Ген. — Так попробуй спросить, — тупо ответил Сенку. — И сколько раз мне нужно повторить, чтобы ты перестал говорить мне все эти глупые слова? Я не говорил, что ты не способен любить или что-то в этом роде. Я сказал, что не поверю в это. Потому что я не поверю. Потому что я знаю, что тебе не всё равно, и я знаю, что ты хочешь спасти меня. Сенку отпрянул назад, и Ген почти инстинктивно прижался к нему снова, но учёный отошёл ещё на шаг, чтобы уверенно впиться взглядом в глаза напротив. — Я не поверю тебе, — повторил Сенку, — потому что практически в первую ночь — самую первую ночь, менталист — ты пришел с каким-то слишком слащавым, сердечным и конфетным признанием в любви, которое совсем не похоже на тебя, и я сразу понял, что ты сделаешь всё, что только сможешь придумать, чтобы попытаться спасти меня. Даже если тебе придётся переступить через собственные принципы, — он слегка улыбнулся. — Даже если бы это означало солгать, чтобы спасти меня. Сенку выдохнул. — Поэтому я никогда не поверю тебе. Не до тех пор, пока у меня в животе этот идиотский цветок. Не потому, что я думаю, будто тебе всё равно; потому что ты слишком сильно переживаешь, и у тебя нет никаких ограничений на то, что ты сделаешь ради тех, кто тебе дорог, — он откинул голову назад и вздохнул. Затем вновь встретился взглядом с Геном. — Это одна из причин, почему я люблю тебя. Как может быть иначе? Ген сглотнул, и движение показалось ему сухим и болезненным — сердце словно застряло в горле. Сенку никогда не говорил подобного раньше — не прямо, не так. Никогда не говорил, что любовь — это сила, это то, что нужно лелеять, а не просто часть болезни; никогда не говорил, что любить Гена — то, что Сенку хотел бы сделать, выбрал бы. Но сказал сейчас. И, возможно, он всегда бы так говорил, если бы Ген потрудился его выслушать. А может, Ген был идиотом. Потому что он думал, что понял; все эти месяцы, недели и недели работы, он думал, что понял, как Сенку любит его — как болезнь, разрывающую на части, как болезнь, которую нужно вылечить, как ошибку с их обеих сторон. Или просто заблуждение. Что из этого выбрать? Зачем? — Я люблю тебя, — сказал Сенку, слова были не такими мягкими, но обдуманными. — Я люблю тебя за то, что ты месяцами рискуешь своей жизнью в деревне, которую даже не знаешь, и говоришь мне, что это ради чёртовой колы. За то, что ты потратил годы на обучение, а потом выпустил книгу, похожую на дешевый фокус, чтобы все могли с интересом её прочитать. Я люблю тебя, потому что доверяю тебе, потому что ты присмотришь за деревней, даже если я не смогу — потому что ты тоже заботишься о них. Я люблю тебя, потому что видел, как ты обманом заставил Карбо учить детей, потому что ты каким-то образом догадался, что это сработает, — он тихо рассмеялся. — Чёрт, менталист, я люблю тебя даже за то, что ты упрямый засранец, который слишком много думает. Потому что ты всё равно продолжаешь придумывать эти сложные схемы для всех и врёшь мне в лицо, что ты просто эгоист. Сенку покачал головой, румянец покрыл его щёки. — В любом случае, ты более удачный лжец, чем я. И ты умеешь быть чертовски безжалостным. Если бы ты действительно решил убедить меня, что любишь, то смог бы это сделать. Я знаю, что смог бы. Ты в подобном лучше меня. Улыбка Сенку была скорее болезненной, чем красивой; и она всё равно ранила. — И именно поэтому ничего не получится, — закончил он. — Потому что Ханахаки нужно, чтобы я поверил в твою любовь, а я никогда не поверю в это вот так, не когда я думаю, что есть хоть малейший шанс, что ты поступаешь так ради моего спасения. Ты слишком сильно заботишься, Ген. И Ген… Он… Ген прислонился головой к плечу Сенку, чувствуя себя слишком взвинченным, не способным удержать себя в руках. Честно говоря, он чувствовал себя как оголенный нерв, слишком обнажённый и слишком напряженный, чтобы понять, в какое состояние ему следует вернуться. Он вздохнул, уткнувшись в шею Сенку. — Иногда я действительно не могу тебя выносить. Почему твой большой и глупый мозг должен всё так усложнять? Сенку засмеялся, подняв руки, чтобы приобнять Гена. — Мой? — Да, твой, — проворчал Ген. — Знаешь, насколько проще была бы наша жизнь, если бы ты был немного глупее и поверил моему первому признанию? Мы могли бы вылечить тебя несколько месяцев назад. — Да даже пятилетний ребенок не поверит в такое признание, — глухо ответил Сенку куда-то в волосы Гена. — Прозвучало так, будто ты достал эту речь из дешевой драмы. Ген застонал, прижимаясь сильнее, только чтобы зарыться лицом в шерсть воротника Сенку. — Заткнись, ты явно не разбираешься в тонкостях искусства, Сенку-чан. — Да, в этом и была проблема. Ген хмыкнул, наслаждаясь, как внезапный выдох тепла заставил Сенку вздрогнуть. Прошло мгновение, прежде чем Сенку снова взял себя в руки. — Кроме того, мне нужен этот большой и глупый мозг, менталист, — сказал Сенку. — В противном случае ты бы меня разбил в пух и прах. Нелепо. Как будто кто-то мог когда-либо обогнать Сенку, по крайней мере, во всем, что имело значение. Ген смирился с тем, что вся его жизнь будет состоять из ослепительной погони, когда впервые за три тысячи лет увидел, как загорается электрический свет. Не то чтобы он так легко дал Сенку фору. Поэтому Ген просто выразил свое несогласие, вжимаясь в чужую шею. — О, пожалуйста. Краем глаза Ген заметил ухмылку Сенку, и она словно физически ударила его в грудную клетку. В темноте ночи, когда зимний холод всё ещё проникал сквозь щели, казалось, что Сенку — единственный источник тепла во всём мире. Стоя вот так, в тепле, даже в темноте, Ген знал, что хочет Сенку. Это была не совсем любовь. Точно так же, как влечение не было любовью. Но это не значит, что оно не имело значения. Ген хотел Сенку просто для себя, просто чтобы он был рядом с ним. Он хотел его так, что это не имело никакого отношения ни к деревне, ни к войне, ни к решению проблемы окаменения. Он хотел его как человека со всей уверенностью, что он не может быть незаменимым, но в любом случае это было совсем не то, чего он желал. Он просто хотел, чтобы Сенку был здесь и сейчас. То, чего хотел Ген… Его руки вцепились в спину Сенку, костяшки пальцев побелели. Ген закрыл глаза. — Не умирай. Пожалуйста, не умирай. Над ними повисла долгая пауза, и Ген не решался открыть глаза. Затем произошло нечто более мягкое — едва заметное движение, но Ген всë равно почувствовал: чужие губы на мгновение слегка прижались к его волосам. — Хорошо, менталист, — пообещал Сенку. И дыхание Гена снова дрогнуло. Заставлять себя полюбить было бессмысленным занятием. Ген знал себя. Ему было не всё равно; но он также был противоречив и мелочен — даже в своих собственных желаниях. И прежде всего Ген ценил возможность самому разобраться в том, чего он хочет. Тем более, если случится чудо, и Ген полюбит… Сенку никогда не поверит ему настолько, чтобы излечиться. Он сам сказал ему об этом. Так что нет, любовь никого не спасет. Возможно, именно поэтому, наедине с собой, Ген мог наконец признать правду, которая не имела ничего общего с цветами или болезнью — существовала отдельно от любой внешней силы, как пузырек тепла в зимнюю ночь. Эгоистичное желание, только для самого Гена. Больше всего на свете Ген хотел... Я думаю, что хочу любить тебя, Сенку-чан.