О твоей любви

      Ты чувствуешь себя героем любовного романа для женщин, когда перекидываешься быстрыми взглядами с Тэхёном, сидящим в другой части компьютерного зала в больших наушниках, таких же, как у тебя. Ты точно знаешь, потому что на прошлое рождество вы распаковывали подарки вместе и долго смеялись над тем, что ваши семьи решили не заморачиваться, подарив вам в очередной раз что-то полезное и абсолютно одинаковое.       Когда вы живете через улицу друг от друга, к тому же, когда ваши мамы дружат со школы, у вас практически нет шансов не стать хотя бы приятелями. Почему бы и нет — вы оба парни, у вас схожие увлечения и взгляды, а еще оба не очень ладите с одноклассниками. Но это уже позже, в школе. Вам будет казаться, что вы уже сильно старше, и песочница с качелями перед домом, где вы дружили каждый день, осталась позади. Будет так казаться, но на деле вы заберете ее с собой в школу, не сможете ни забыть, ни умалить ее настоящего значения. Ты почему-то помнишь, как увидел его впервые. Он просил у тебя пластмассовое ведерко для песка, а ты отдал все, что принес из дома, и не принимал назад, пока не закончился ваш день и ему не пришлось подниматься домой.       Ты с малых лет такой — все твое автоматически принадлежит ему, и это взаимно. Вы одинаковые. Во многом, конечно, совсем, абсолютно, до внутреннего стержня разные, но суть у вас одна и та же.       Вы это знаете. Чувствуете. Вы даже братьями друг друга не называете, потому что, ну, знаете, братья, они ведь ссорятся часто или игрушки не могут поделить… Так вот у вас так никогда не бывает. Вам родители дарят все одинаковое, потому что иначе вещь вообще никто не будет носить — один потому, что будет пытаться делиться, а другой — потому что в одиночку не интересно.       Вам нравится такими быть, чувствовать себя членами особенной, только вам принадлежащей организации, делиться секретами и тестировать новые компьютерные игры. Вместе. Вам нравится быть отделенными от сверстников и скрепленными узами вашей особой, светлой, ни на что не похожей дружбы — вы точно это знаете, потому что так, как у вас, не может быть больше ни у кого. Так, как у вас, только один раз за всю историю Вселенной бывает, это вы тоже знаете. Так, чтобы ничто не могло стать преградой, ничто не могло разделить.       Конечно, у вас бывают ссоры. Громкие, после которых вы можете не разговаривать несколько нед… смешно, мальчик. Никаких недель. Ваш абсолютный общий рекорд — два дня, три часа, сорок шесть минут, и вот вы вновь тянетесь друг к другу, смеясь и плача, потому что это снова ваш общий, один на двоих порыв. Этот рекорд вы поставили, когда ему красивая девочка из параллельного класса принесла собственноручно приготовленный завтрак, а ты страшно вспылил, потому что он его забрал и поблагодарил. Тебе было почти пятнадцать, ты такой вспыльчивый был и противный, у тебя гормоны лопались где-то под кожей, на самых кончиках нервных окончаний. А он, такой спокойный и тихий, всегда знал, куда приложить свою ладонь, чтобы ты успокоился наконец, дурной мальчик.       Не умеете сориться, зато умеете мириться. Он всегда так щедр с тобой на касания, что ты не можешь не рассыпаться в его руках каждый раз, когда он запускает пальцы в твои волосы.       А ты ведь тоже с ним безгранично щедрый. Бесконечно преданный, абсолютно, до конца откровенный в каждом порыве своей чистой, мальчишеской дружбы длинною во всю вашу жизнь. Ты готов ему в верности присягнуть в сотнях жизней, предыдущих и следующих. Догонишь, найдешь, настигнешь. Ты к нему, за ним, и никогда — от него.       Потому что он твой друг. Ты это знаешь, выучил, принял, сквозь кожу грудной клетки в ребра вплавил, чтобы там сидело это ваше общее, абсолютное, нерушимое слово — друг.       Твой друг. Твой Тэхён.       И ты ему об этом говоришь постоянно, не замечая почему-то, как лицо его после каждого такого мой друг становится тоскливым.       ***       А потом он вдруг перестает быть твоим.       Вам по семнадцать, и ты чувствуешь себя героем любовного романа для женщин, когда перекидываешься с ним быстрыми взглядам, а он свой быстро отводит. Отворачивается, торопливо уходит в другую сторону. Не ходит после уроков с тобой вместе до дома, не зовет на выходных в компьютерный клуб, а по будням не предлагает делать уроки вместе. Он, твой самый-самый близкий человек, твой друг, тот, к кому ты в любой из ваших жизней, в прошедших и грядущих, ты же… ты сделал что-то не так?       Ты недоумеваешь. Потом злишься. У него, наверное, другие друзья. У него, наверное, кто-то поинтереснее, чем верный пес Чон Чонгук, который за ним, о нем, про него до последнего своего атома. Искренний, принадлежащий.       Ты боишься. Поговорить с ним боишься, спросить, почему на звонки твои не отвечает, избегает тебя, твой щедрый принц. Тебе страшно. Вдруг он сейчас это произнесет, ну, то самое, что ты ему больше не нужен. Что скучный, обыкновенный, не интересный больше для него, а ведь ты ему такого никогда не сказал бы. Мысли такой не допустил бы — он для тебя все. И от этого тоже страшно. От привязанности своей глупой подростковой, и ты как выброшенный на улицу щенок, забиваешься в угол, прогуливаешь уроки.       Ваши мамы замечают, беспокоятся. Так ты узнаешь, что с ним там, в его доме, тоже не все в порядке. И от этого у тебя сердце всмятку — какой же ты друг, Чон Чонгук, если его одного бросил? Как ты мог ничего у него не спросить?.. Он ведь, твой Тэхён, он из вас самый робкий, самый в себе неуверенный…       И ты срываешься с места, как гончая, взявшая след, торопишься через дорогу в его квартиру, сухо приветствуешь маму и быстро по коридору прямо и направо — в его комнату. И дверь за собой на замок.       Все.       Он лежит на своей узкой кровати лицом к стене, завешенной плакатами, которые ты ему подарил. Когда ты проходишь вперед, он не поворачивается. Только ближе колени к груди поджимает, лицо за волосами своими невозможно-густыми прячет и… всхлипывает.       — Тэ?.. — голос у тебя невозможно теплый, и он из-за этого, наверное, реагирует.       Правильно, это же ты. Ты его никогда не обидишь.       — ТэТэ, — подходишь, присаживаешься рядышком на кровать, а у него лицо мокрое все и красное, горячее наверняка — да, горячее. Ты проверяешь, обхватывая ладонями.       Тебе ведь всего семнадцать, ты совсем не знаешь, что делать и чего ожидать. Он ведь твой, а ты его. И что же теперь говорить?..              — Прости, прости меня, Тэ, — шепчешь, наклоняясь к нему, ложась рядом, потому что он ведь такой тактильный, такой трепетный и мягкий всегда, когда ты его мимолетно, по-дружески обнимаешь. — Я должен был сразу… расскажи мне, расскажи сейчас…       Обнимаешь его со спины, а он трясется весь, твой друг Тэхён. И ты прижимаешься крепче, в объятиях своих его укачиваешь, пока не успокоится.       — Тебя кто-то обидел?       — Нет.       — Тогда…       — Я влюбился, Гук-и. Так сильно…       Ты крепко зажмуриваешься. Потому что… ну что ты за друг-то такой, раз ничего не замечал?! Как ты мог… его оставить, это ведь, должно быть, так тяжело. Ты не знаешь. Ты ведь никогда никого…       — …так сильно, что не знаю, как теперь смотреть ему в глаза.              — Ему? Это не девушка? — ты у меня недалекий немножко, это ничего. В семнадцать и не такое бывает. Он смотрит на тебя через плечо, губы покусывает.       — Нет. Не девушка.       Выдыхаешь медленно, крепче его к себе прижимаешь, по спине и плечам поглаживаешь, голову массируешь.       — Что бы ни было, я от тебя не отвернусь, — шепчешь, а внутри все не на месте. Задыхаешься, и холодно почему-то сразу становится, хотя тело твоего… больше не твоего Тэхёна такое горячее. Ты не знаешь, сколько проходит времени. Много, наверное, потому что он ворочается, переворачивается так, чтобы лицом к тебе. — Ты только делись со мной, Тэхён, пожалуйста, всем, что у тебя… что с тобой, я дурак, такой дурак, боже, прости, что сразу не пришел…       — Да, дурак, — он грустно улыбается и вдруг подается вперед, чтобы аккуратно, невесомо почти коснуться своими губами самого уголка твоих и тут же отстраниться. — Потому что я тебя люблю, Чонгук. Понятно? — у него рот кривится от слез и тихой злобы — на тебя или на себя? — Боже, я так… боже, прости. Я не должен был. Я просто не хотел все испортить! Так сильно не хотел, и боялся, и знал, что в итоге испорчу… ты ведь…       — Тэ.       — Нет, дай мне закончить! — он нервничает, вспыхивает, лицо снова густо краснеет, а из глаз ручьями на щеки и подушку. Не выдерживаешь, руками реки эти стираешь, снова ближе хочешь и пытаешься, а он руками тебе в плечи и отталкивает. — Не могу, ничего не могу, думать о том, что ты будешь принадлежать кому-то еще… Девушке, наверное, какой-нибудь, я же умру, или под дверью твоей сяду, как пес, нет, как щенок, и звать тебя буду. А ты меня тапком, тапком… — и ревет, твой глупый мальчик. — Я так хочу тебе не помешать, но я же твой, Чонгук, ты бы меня… ты бы меня забрал? Себе бы забрал? Боже, Чонгук, я так перед тобой виноват…       Ты ничего не понимаешь. Кроме того, что сердце у тебя накаляется и вот-вот лопнет. Он же… твой друг Тэхён. Он же…       А ты все еще бесконечно преданный, абсолютно, до конца откровенный в каждом порыве своей чистой, мальчишеской дружбы длинною во всю вашу жизнь. Ты готов ему в верности присягнуть в сотнях жизней, предыдущих и следующих. Догонишь, найдешь, настигнешь. Ты к нему, за ним, и никогда — от него.       — Тэ.       — Ничего не говори… пожалуйста, — и столько мольбы и боли во взгляде, что у тебя сил никаких нет больше на это все смотреть. — Я сейчас… сейчас пройдет.       Ты к нему, невзирая на протест и мольбы, ты к нему всем своим существом, полностью, целиком, руками поперек спины обвиваешь, носом в волосы и дышишь быстро и жадно, заново привыкая. Привыкая. Понимая. Себя понимая.       Потому что дурак, тугодум, чудовище. Мог ведь и раньше все понять, мог бы и сразу… но понял только сейчас.       — ТэТэ, — он плачет тебе в плечо, трясется весь, а ты его к себе прижимаешь крепко, и от жара ваши тела, кажется, сквозь одежду вместе сплавляются. — Мой ТэТэ…       Ты с малых лет такой — весь к нему без остатка, без причин и следствий, без мотивов и одним слитным порывом. Он же твой человек. Ты в него врос намертво, а он в тебя.       Ты его целуешь. Мягко, но с напором, чтобы всхлипывать, наконец, перестал, и тебя почувствовал. Всего тебя.       — Никому, Тэ, — отрываясь и снова прижимаясь к его коже, горячей и влажной, воспаленной истерикой и всплеском чувств. — Никому, кроме тебя, я не могу принадлежать. Я… если б я знал, — не про него, про себя. Если бы ты сам себя раньше понял, он бы не страдал, твой робкий мальчик. У тебя ведь к нему с малых лет, и никаких предубеждений, кем бы он ни был — парнем или девушкой, тебе все равно настолько, что ты и не знаешь, как не понял этого раньше. — Кем бы ты ни был, — озвучиваешь, крепче обнимаешь, хотя куда уж крепче. — Ну же, иди ко мне…       И Тэхён, в последний раз громко всхлипнув, перестает биться и отстраняться. Сам ближе, ближе, ближе. И ты его греешь, успокаиваешь, уговариваешь, счастью своему не веришь. Потому что он точно так же к тебе.       Все.       Потому что он твой человек. Твой по сути своей, плотью и кровью, до последней частички на эту жизнь, и любую из следующих. Ты это знаешь, выучил, принял, сквозь кожу грудной клетки в ребра вплавил, чтобы там сидело это ваше общее, абсолютное, нерушимое слово.       Возлюбленный.