сигареты и кофе.

серое зарево нежными кистями окрашивает горизонт. свет обрамляет обнажённую фигуру, словно по иронии наделяя её священным ликом. аккуратно подчёркивает аристократичные, бледные черты лица и тела – выразительный изгиб плеч и линию позвоночника. убеждает – искусная работа лучших скульпторов где-то там, на небесах. и фэн синя, откровенно, уже бы сблевал, было бы чем, – от представшей пред ним картины или от яркого запаха сигаретного дыма, растекающегося по тёмной, холодной кухне. му цин, словно чувствуя его взгляд, переминается на другую ногу, подавая движение впервые за долгое время, – стопа заледенела на промерзшем от сквозняка форточки ламинате. у них на двоих одни выходные – не зря всю неделю их ждал, простуженный пятничный бар не уверен ни в ком, до понедельника телефоны недоступны, и дома американо пахнет "совком", грязью и уксусом. у них одна квартирка, сплошь пропитанная кровью и отвращением – клининговая компания раз в неделю, строго по понедельникам, чтобы вымыть следы их прибывания здесь. на двоих одно прошлое, одна ненависть и одно ноющее чувство утраты где-то в зоне лёгких – от него задыхаешься в панике, словно впервые, и кулаки царапаешь о стены карточного домика. за окном воют осенние ветра, внутри – раненным зверем воет и мечутся сами. рёбра выбивает ураган чувств, сносит крышу. мужчина издаёт звук, что отдалённо похож на рык раненного зверя. ложечка возмущённо гремит в кружке, стоит той громогласно опуститься на столешницу. чайник раздражённо свистит, привлекая к себе внимание. и вся эта вакханалия звуков тяжело бьёт по болящим вискам, словно церковный колокол ударяет по черепу. растворимый кофе и три ложки сахара для кариеса, чтобы почувствовать хоть что-то. кипяток обжигает язык и глотку, заставляет поморщиться. – опять эта блевотина. – му цин тушит окурок о пепельницу и оставляет его на маленькой горке из его собратьев. – та же, что и в твоих лёгких. – фэн синь плескает молоко к кофе и разворачивается, опираясь бедром на стол. – я просил не курить в квартире. – а я просил купить нормальный кофе. – зрачки, что вот-вот увидят мозг, и пару шагов ближе, изящным движением кружку из рук. кофе – тонкой струйкой прямиком в жерло раковины. кружка – следом, с характерным грохотом на металлическое дно. фэн синь промолчал бы, сдержался, но всё это порядком надоедает. всё туманно и быстро, когда му цина прижимают к столу, напирая так сильно, что сводит скулы. он же не сопротивляется. лишь вцепляется в загривок тонкими пальцами, тянет. кривит рот в презрительной тонкой линии. у одного на губах привкус дешёвого кофе, у другого – горечь никотина. сцепились крепко, болезненно, словно борьба в прямом эфире, словно в их игре бывают победители, словно они не проиграли уже. мелочи, ломающие так сильно, что трескаются кости. фэн синь напирает всё сильнее, укладывая мужчину на столешницу. чужие короткие ногти дерут плечи словно из вредности, вцепляясь все грубее, сдавливая до зуда, до боли – хочется прихлопнуть, как надоедливое насекомое. меж бровями у обоих – складка. в душе – хаос. тяжёлая пощёчина обжигает кожу, приводит в себя на пару мгновений, будто напоминает о жизни. му цину же секундной слабости хватает сполна, чтобы перехватить инициативу. сглаженный угол – единственный во всей их чертовой жизни – кухонной тумбы неприятно вдавливается куда-то меж двадцать девятым и тридцатым позвонком. губы разрывает от горячих, остервенелых поцелуев, прерываемых шипящим «сука». холку давит, как безумный, боже, знакомы десятый год – сейчас один другого одетым не помнит. пол ледяной до ужаса. му цин опускается сверху, на его колени, словно брезгуя разорвать поцелуй, открыть глаза и увидеть перед собой свою главную ошибку. по загривку – мурашки, то ли от холода, то ли от происходящего. обветренные губы болят и кровоточат – разотрется по лицу, смажется. фэн синь на кулак чужие волосы наматывает, тянет, отрывая от себя – иначе не сможет, иначе слишком притягивает. – так нравится меня выводить? – рычит в губы, кисть на чужом бедре сжимает до побелевших костяшек, явно останется синяк. – грязное ты животное. – презрение, отвращение, возбуждение, целый спектр чувств в привычном оскорблении, пока тело прижимается всё ближе, а руки блуждают по шее с желанием вырвать кадык. – ночью и сейчас снова? – тогда перестань тереться об меня, как течная сука, и пиздуй к кому-нибудь другому. ты же это так любишь. очередная пощёчина приходится на здоровую щеку. фэн синь глаза жмурит, пытаясь собрать воедино мысли, что разлетелись, словно птицы с ветвей от оружейного выстрела. ухватывается за глотку, сдавливает, приходя в себя, чувствует, как ногти царапают торс, спускаясь ниже. му цин в его бельё вцепляется, стаскивает, заставляя приподняться, словно на зло сильнее прижимается, будто есть куда, будто нравится, но тут же отстраняется, одергивая от себя чужую руку. стаскивает вещи, позволяет лишь смотреть. бельё в спешке остаётся ниже колен, когда он опускается вновь. холодным взглядом жжёт кожу, врезается в глаза, но будто даёт разрешение. фэн синь ладонью скользит по чужой талии, прижимает к себе, почти невесомо, словно нет ни злости, ни ненависти, ни ударов – по гордости и лицу. второй рукой обхватывает оба члена. ведёт вверх-вниз, словно на пробу, и чувствует, как по плечам скользят пальцы в разные стороны. поверх его ладони ложится чужая, крепко перехватывая его меж пальцев – словно перехватывая инициативу. задаёт темп – быстрее, блять, быстрее. му цин предплечьем упирается в дверцу шкафа, дышит в шею, слегка прерывисто. фэн синь почти слышит, как скрипят чужие зубы. задетая гордость не даёт признать – нравится, сука, нравится больше, чем сигареты; чем выходной среди недели, когда ещё не осознал – пятница, среда или понедельник; чем запах волн и та фотография молодости, где от него лишь половина лица и белые, как у небесного дьявола, глаза. но лишь сильнее сжимает руку, пытаясь держать всё под контролем. командная работа – на пять с плюсом. высший, сука, пилотаж. и это бесит. раздражает каждое нервное окончание, заставляя содрогнуться от лёгких касаний. фэн синь целует его шею и плечи, абсолютно игнорируя шипящие на выдохе «сука» и «ненавижу» – привык, приноровился, притерся к его характеру так, что не оттолкнешь, не бросишь, словно мы в ответе за тех кого приручили. му цин глаза вновь закрывает, веки сжимает так крепко, что болит мозг, и беспомощно пальцами дверцу царапает – микрочастицы лака останутся под ногтями ещё так долго, что, убей его, у криминалистов появятся совсем не те подозрения. пытается спрятать лицо в чужой шее, и губу закусывает, умолкая ненадолго. и фэн синя это злит больше, чем поток ругательств из его уст. ладонью ведёт по груди, выше, к глотке. от себя слегка отталкивает, пальцами перехватывает подбородок, сжимая крепко. движения на члене же тормозит, почти сводит на нет. рычит тихо, но ясно – «смотри на меня». му цин вновь противится, глаз не открывает, и пытается вырваться, а лучше – вырвать чужой кадык. вот только на то не хватает желания, и взгляд вновь сталкивается с сверкающим золотом глаз напротив. фэн синь замирает на секунду, чувствуя, как вязкая смоль чужих глаз обволакивает его, не позволяя вздохнуть. му цин пользуется моментом, подаётся вперёд, впиваясь губами в приоткрытые уста, языком вбивается внутрь. вновь ведёт рукой, привстает на коленях. рука со стола соскальзывает, цепляясь за чужие волосы. тянет, поглаживает, путает настолько, что потом не продерешь. двигает бедрами, вбиваясь в ладони. в поцелуй срывается хриплый стон – чей едва ли можно понять. живот обжигает горячими каплями спермы. по телу в момент расходятся слабые заряды тока, заставляют крепче ухватиться за чужое тело. му цин мажет по щеке, выдыхает. поднимается на ноги, не поднимая лишь взгляда. бумажные салфетки со стола помогают справиться, очистить тело от следов очередной ошибки. не помогают только душе, которая мечется, вопит о неправильности происходящего и о том, что было бы лучше вовсе не подниматься с постели этим утром – никотиновая зависимость убьёт его гораздо быстрее и милостливее, чем эти отношения. они оттягивают смерть, безжалостно и тягуче растрачивая все его силы, словно смакуют по кусочкам, делая изнутри надрез где-то меж шествм и восьмым позвонком – так режут стейк прожарки rare, наслаждаясь кровью, растекающейся по блюду. мерзко почти на клеточном уровне. фэн синь тяжело поднимается на ноги. отрывает пару салфеток, стирает капли спермы с живота и груди, бросает их к остальной куче использованных. одевается, подходит к окну, всматриваясь в нежное розовое зарево где-то там, вдали – на горизонте. там, где нас нет. первые солнечные лучи резко рубят его тело, словно разочарованный художник обиженно проходится толстыми мазками по лучшим моментам на своём полотнище. му цин оглядывает его, тяжело сглатывая. и ведь нет в нём ничего красивого. притягательного хоть немного. ужасен характером, ужасен лицом и телом – девушки липнут на эту безвкусицу, словно мухи. му цин влипает без своего желания, ввязывается, не в состоянии выбраться из мёда – на него у него тоже аллергия. но каждый чертов раз они оказываются в этой квартире, отключив мобильные и утопая во взаимной ненависти. для одного – смола, для другого – мёд. без возможности выбраться. без желания уходить до понедельника. потому от себя тошнит лишь больше. – я устал. пойду спать. – му цин отворачивается. шлёпает босыми ногами вон из кухни. – чтоб тебе моя рожа приснилась. – фэн синь отзывается негромко. – ляжешь со мной – член оторву. будет у распутина соперник. му цин хлопает дверью, прекрасно зная – ляжет. придёт уже минут через пять, не больше. обдаст запахом дешёвого кофе, притянет к своему тёплому телу, согревая мерзнущего от сквозняков – меж рёбрами и форточками. будет рядом, пока не проснёшься. будет рядом, пока этот ад не закончится – вот только из-за них он и происходит. и не выбраться даже силой.