что бесконечно (что «да»)

      Даже хватая ртом воздух, которым вокруг них становится охренительно трудно дышать, — он полон мускусным запахом и слишком горячий; даже двигая бёдрами вверх, навстречу другому телу, которое движется вниз, такое весомое и полное невыносимого жара, — даже когда его член пульсирует от этого, а глаза слезятся, когда эти глаза смотрят на него, а он смотрит в ответ, и когда в этом взгляде больше цвета, чем он видел за всю жизнь, даже тогда Стив не до конца верит, что всё это происходит на самом деле.       Но ладонь, упирающаяся в центр его колышущейся груди, жжёт, словно клеймо, она словно обет: тёплый металл на скользкой поверхности его груди, и Стив знает, что эта рука способна чувствовать, знает, что она считывает неистовый, откровенный стук сердца под её ладонью; знает по блеску на влажных губах Баки, раскрывающихся, когда тот приподнимается снова после очередного рывка вниз, поглощая Стива одним плавным движением этих бёдер, что Баки видит сердце Стива в его движениях: он видит его сердце и знает, он должен знать, чёрт побери, что Стив вырезал бы его, вырвал бы его из собственной груди, из своей плоти, и истёк бы кровью, если бы так можно было бы отдать его более полно, чем оно уже принадлежит тому, кто на нём сверху, тому, кто сливается с ним: тому, кто так много значит.       Ему.       — Чёрт, — стонет Стив, и этот звук словно выжимается из его горла, когда Баки приподнимается, медленно двигается, сжимая член Стива внутри себя, а лёгкие Стива с силой сокращаются от потери, когда жар тела Баки остаётся только вокруг головки его члена, а Баки улыбается, невинно, словно с конфетой за щекой, так он сияет, так его кожа блестит от пота, и всё это куда больше, чем Стив мог себе представить или заслужить, больше, чем способна вместить его грудь, больше, чем он понимает, как удержать, сохранить и никогда снова не подвести.       — Чёрт, Баки, я не могу, — и Баки наклоняется к нему, опускается на член Стива с болезненной, идеальной, сводящей с ума точностью движений, полностью принимая его в себя перед тем, как остановиться, его глаза медленно закрываются, и он дышит, дышит, дышит: его грудь вздымается, кровь пульсирует так отчаянно и чуть ли не яростно в мускулах, сжимающих член Стива, и от одного этого Стив бы уже мог кончить, если бы это не было грёбаной пыткой, если бы он был готов сдаться, трепеща, разойтись на части по грёбаным швам.       — Бак, ну же, — задыхается Стив, скулит, ему это нужно, но Баки только сохраняет равновесие в таком шатком положении, но всё же абсолютно непоколебимый, весь словно из копящейся энергии и прерванной инерции, он даже не дышит, а его пульс грохочет, как гром, и Стив чувствует его, как собственный, и он хочет его, хочет, всё это принадлежит ему…       — Ну же, — выдавливает он, его нервные окончания вспыхивают, когда он сдвигает бёдра вверх, но Баки только перекатывает бёдра в ответ, плавно и медленно, прикусывает нижнюю губу, отказывая Стиву в стимуляции, в удовлетворении, но потом его глаза распахиваются, и Стив видит это, видит и чувствует глубоко в своих костях, под своим колотящимся сердцем, потому что это не в первый раз, это уже не что-то новое между ними, и ведь Баки не пытается не допустить его к точке невозврата, к кульминации, и наслаждению, и всему тому теплу, что последует за этим: нет.       Баки пытается сделать так, чтобы для них обоих это подольше не заканчивалось.       И Стив сразу замечает, когда Баки прочитывает это понимание в его широко раскрытых глазах, потому что именно в этот момент Баки правой рукой хватается за изголовье кровати, а левой приподнимает голову Стива к своим губам, ни на миг не разрывая союз их тел, покачиваясь совсем легонько, совсем чуть-чуть, пока наконец его губы не сливаются с губами Стива, пока он не похищает дыхание из груди Стива и удерживает его в заложниках, отказываясь возвращать его, ныряя всё глубже. Он проводит языком по внутренней стороне зубов Стива, словно пытаясь выпить всего его целиком через рот, проникнуть до самого сердца и вернуться обратно, и Стив чувствует этот жар, чувствует, как мощный стук его пульса набирает вес, отчаянно ускоряется от нехватки кислорода, но он не пытается оторваться, не борется, только удерживает, а Баки сосёт его язык и сжимает мышцы вокруг его члена, и Стив чувствует, как этот ритм проникает всё глубже, начинает вибрировать в самом мозге его костей. У него кружится голова, он словно в невесомости и мог бы умереть на этом месте, там, где Баки, где их тела переплетены вместе, и это было бы всё, в чём ему когда-либо отказывали. Он погрузился бы в эту тьму, зная, что любим, и только когда он кончает, Баки ахает и возвращает ему весь остальной мир — только когда Стив изливается в трепещущее тело Баки, он снова чувствует вкус воздуха, словно кислотой обжигающий ему лёгкие, и всё, о чём он способен думать, всё, что он осознаёт в этот момент, — что этот вкус пресный, неудовлетворительный, ничтожный.       По сравнению со вкусом Баки, вкус воздуха хуже.       Он хватает Баки, бездумно, беззаботно, не обращая внимания на влажные потёки между ними, и тот сдвигается, чтобы член Стива остался внутри него, единственное место, где он хочет быть сейчас, — это настолько близко, насколько он может, дальше только прямо Баки под кожу: Стив зарывается лицом в грудь Баки, чтобы перевести дух и одновременно чтобы вдохнуть Баки — чтобы услышать, как колотится сердце Баки, и одновременно, чтобы дать своему замедлиться, чтобы опустить их обоих на землю: вместе.       — На самом деле, всё ведь наоборот.       Голос Баки звучит мягче, словно обычный дождик по сравнению со штормом, он укладывается на Стива всем телом, медленно перемещая их обоих так, чтобы член Стива, хоть уже и мягкий, оставался внутри него, не желая позволить хоть какому-то расстоянию разделить их; крепко прижимает голову Стива к своей груди.       — Хммм?       Губы Баки прикасаются к линии, где начинаются мокрые от пота пряди его волос.       — Каждый раз, — бормочет Баки, — в конце ты так делаешь.       И Стив содрогается до самого нутра: эта дрожь эхом отзывается по всему его телу, словно заставляя всю его сущность, то, как движется весь его мир, вибрировать на новой частоте: ярче. Лучше.       — Ты прижимаешься поближе и прислушиваешься, — Баки громко выдыхает, приглушая стук жизни, который существует между его лёгкими.       — Словно не можешь поверить, что оно здесь, — голос Баки становится тише, и если бы Стив не был так близко к нему, он мог бы не расслышать; если бы Стив не знал в точности, что он имеет в виду, он мог бы это упустить.       — Словно не можешь поверить, что я…       И если Стив ахает, если что-то спотыкается в собственной груди Стива: если он жмётся ещё ближе к телу Баки, чтобы найти доказательство, подтверждение жизни — если стук его сердца успокаивается, замедляется, быстро становится тише, и Стиву нужно следовать за ним, искать его, то чёрт бы побрал всё на свете, но он будет это делать, потому что тут нет никакой логики: никаких причин или объяснений для единственной части его сердца, которая всегда билась часто, единственного фрагмента самой его сути, который никогда не подводил, не колебался, не угрожал не выдержать — не нужно никаких оправданий для присутствия Баки, здесь и сейчас. С ним рядом.       Может быть, Стив позабыл, что такое вера за пределами Джеймса Бьюкенена Барнса. Может быть, это и есть молитва и преклонение — может быть, это и есть чтение писания, декламация псалмов и фальшивое пение гимнов из сборника, созданного только ради этого, только ради них.       Может быть, Стив — безбожник, и это его покаяние: так он развеивает свои сомнения.       Он прижимается крепче; он прислушивается внимательнее.       Он доказывает то, о чём нельзя просто сказать.       — Но, на самом деле, всё наоборот, — тихо говорит Баки, и Стив, чёрт побери, поскуливает, когда Баки поднимается с него, сдвигается в сторону: когда Баки осторожно перекладывает их так, чтобы это Баки прятался в объятиях Стива: чтобы его тело защищало Баки, когда тот сворачивается клубочком на груди Стива.       — Это не я гонялся за смертью все те годы, — говорит Баки, прижимаясь губами к доказательству этой самой погони, доказательству того, что он не смог её догнать, в том месте, где оно живёт в ямочке у основания шеи Стива. — Всё то время.       Баки неровно дышит, блуждая губами по ключице Стива, его пальцы поют, прикасаясь к коже Стива, и оставляют за собой мурашки: Баки дрожит, целуя соски Стива, рисуя карту вен Стива, обводя очертания тяжело грохочущего сердца Стива, когда оно напоминает о себе, и Стив вплетает пальцы в волосы Баки, придерживает его голову — Стив дразнит собственный пульс Баки кончиками пальцев на его виске, оставляет следы себя во всех важных местах, неизгладимые отпечатки на каждом сантиметре Баки в своих объятиях.       — Это вот это, — шепчет Баки, прикасаясь влажным языком к коже груди Стива, — это ты — чудо, Стиви.       Баки целует медленно, мягко, осторожно, нежно и благоговейно, словно Стив — дар божий, но нет: это не Стив.       Но вот они вместе…       — Живое, дышащее чудо, — признаётся Баки его плоти, его сущности и душе, которые принадлежат Баки целиком и полностью: на которые ему не нужно заявлять права, чтобы получить. — Всегда так было.       И если кровь Стива всё ещё шумит в его жилах, если его пульс всё ещё грохочет, как барабан, это не из-за усилий, не из-за напряжения его тела: это из-за тяжести бытия и невесомости чувств, и того, что Баки Барнс так крепко прижимается к нему, что Стив чувствует его вес, различает его дыхание. Это из-за знания, которое они разделяют, что истина никогда не была в логике или разуме; что их вера никогда не существовала вне, не колебалась, не выходила за пределы абсолютного отсутствия сомнений: если у Стива застилает глаза от прилива чувств — это из-за того, что одно сердце греет другое, когда они прижимаются друг к другу.       Это из-за чуда, которое тут на самом деле к месту.