Покрытая порохом смальта

Маленькое тельце было мертво. Окровавленное дробью, откинутое навзничь, с кусками мяса, отлетевшими от развороченной головы. Только ошейник с двумя зелёными полосками и блестящий сквозь слой подсохшей крови медальон выдавал в застывшем трупе десятимесячного щенка ротвейлера, так похожего на своего широкоплечего хозяина. Теперь между ними пролегала чёткая граница живого и мёртвого, и Роза в очередной раз сглотнула, переведя взгляд со стоящего на коленях Эрнеста на малышку Лиру. От её мордочки почти ничего не осталось. Роза сделала шаг ближе. Рука Эрнеста нерешительно потянулась к телу и прикоснулась к чёрной короткой шерсти там, где крови было меньше всего. Они искали собаку целые сутки, успев расспросить о ней половину крохотной Романовки, но нашли пропажу только сейчас. Пропажу. Нет, не пропажу — утрату, утрату задорной и не слишком хорошо воспитанной суки, ради которой Эрнест носился по ветеринарным аптекам и бегал по вечерам, пока его не сваливал с ног приступ астмы. Роза присела рядом, прикусив губу и стараясь не дышать. От вида растерзанного тела занемели руки. Она отогнала ими мух с тела, но уже через секунду они вернулись обратно. Даже в тени нельзя было спрятаться от морящего тепла, и от трупа уже начало едва отдавать гниющим мясом. Глаза Эрнеста были широко раскрыты, губы — сжаты. Он гладил тело, не произнося ни слова. Они точно не ожидали обнаружить собаку здесь, среди елей за озером, не так далеко от кладбища, ради которого и приезжали каждое лето. В этот раз они взяли Лиру с собой. Единственная собака, от которой у Розы не ёкало сердце и не дёргалась рука; она знала её ещё со щенячества, и та не только не кусалась, но и была самым ласковым животным, которое Роза вообще видела. Лира умерла быстро, но крайне болезненно. Какой бы непослушной собака ни была, она этого не заслужила. — Мне жаль, — шёпотом выдавила Роза. Никакие бы слова не перекрыли зияющую рану в черепе. Рука Эрнеста дрогнула, и он убрал её с тела; всегда расправленные плечи опустились, и он рвано вздохнул, не отводя взгляда от собаки. Челюсти сжались, следом за ними — кулаки. Второй раз в жизни Роза увидела его в таком состоянии, и у неё беспокойно зашевелилось что-то внутри. Она неуверенно взяла Эрнеста за плечо. Он опустил голову и вновь вздохнул, так же неглубоко, а после поднялся. Роза поднялась следом. — Нам нужно… — она не смогла закончить. Взгляд вновь упал на растерзанное тело, и она зажмурилась и отвернулась, чтобы набрать воздух. К горлу уже подступала тошнота. — Нам нужна лопата, — ровным, но хриплым тоном продолжил за неё Эрнест, — и бензин.

***

Во всей Романовке был только один человек с дробовиком двадцатого калибра, и теперь его сарай горел, как горит спичка, промасленная ацетоном. Во рту всё ещё отдавал сладкий запах табака, и Роза смотрела на разворачивающуюся в низине баталию, не обращая внимания на испачканные бензином рукава и порванную о колючий забор штанину. Эрнест стоял рядом, засунув грязные руки в карманы. Фары машины позади них были выключены, и в ночи с вышины дороги открывался вид на просторное ночное небо с гвоздиками звёзд и пылающий под ними цветок мести, вокруг которого бегали люди. Запах полыни перекрывался гарью, а дым за отсутствием ветра шёл строго вверх, заслоняя полную луну, желтящую рваные облака. Иногда люди выкрикивали что-то, перебивая тишину леса. В затылок смотрел ковшик малой медведицы. Рядом тихо переливался родник, на обочине белыми головками отсвечивал клевер, где-то в лесу куковала последняя птица. Со стороны озера слышалась песня лягушек. Горизонт перед глазами чернел, но за спиной, над горой, ещё прослеживалась слабая синева. Пышущие жаром растения остывали, по рваной дороге в темноте летал одинокий светлячок, похожий больше на искру от костра; на смешную зелёную искру от огромного костра. Романовка находилась в низине, изящно окружённая несколькими сопками и огибающей по насыпи дорогой. Эрнест с Розой, остановившись на ней, как на ладони видели пылающий прямоугольный сарайчик. Его хозяева спешно выбегали из (на их большое счастье, неподожжённого) дома и в ужасе носились рядом; тушить смысла уже не было, но кто-то всё равно носил вёдра. Роза сняла с себя грязную рубашку и закинула её на заднее сиденье машины, а сама подпёрла капот задницей. Эрнест стоял поодаль, а ветра не было, так что она обтёрла руки о штанины и достала заслуженную сигарету. Прошлую Роза закончила на половине. — Хорошо горит, — она до последнего не ожидала такого зрелища. Сарай вспыхнул, как спичка; огонь зализал его дряхлые стены, быстро подбираясь к единственному окошку, заваленному инструментами и прочей дребеденью. Там никто не жил. Роза чиркнула зажигалкой и повернула голову к Эрнесту. Он всё так же стоял на краю, втоптав мясистый клевер и спрятав руки в карманы. — Ты уверен, что нас не видели? Никогда нельзя быть до конца уверенным; но Эрнеста в Романовке знали хорошо, и его могли как отмазать, так и наказать серьёзнее, чем следовало. Он не ответил. Его плечи были расправлены, а челюсть плотно сжата, и он, хозяин положения, смотрел на разверзшуюся внизу катастрофу. — Пусть сгорят в аду, — сказал Эрнест в пустоту так, что Роза едва расслышала, и смачно плюнул в траву. Он отвернулся от творящегося внизу хаоса и зашаркал к машине. Тронутый им клевер задвигался волнами. Роза пересеклась с Эрнестом взглядом; после случившегося вполне естественно было испытывать гнев, ярость или, в крайнем случае, сожаление. Но в его глазах светилась грусть. Спрятанная за сжатой челюстью глухая, опустошающая грусть. Эрнест отвернулся, и его кадык спешно дёрнулся. Роза убрала сигарету вниз, готовая выбросить, но нет; он не заплакал. Только взялся за крышу машины и постучал по ней, словно желая что-то сказать. Золотое кольцо случайно блеснуло в темноте; Роза моргнула в ожидании короткой, как это было обычно с Эрнестом, речи, выдающей только обрывок его размышлений. — Поехали уже, — выдал наконец он, в последний момент передумав, и направился к водительскому сиденью. Роза вздохнула и затянулась. Луна в полную силу зажелтила небо, всё ещё скрытая за дымом, как за матовым стеклом. Лягушки на болоте замолкли и запели вновь; синева за спиной стала на тон темнее, а в клевере неожиданно объявился сверчок. Сарай собакоубийцы загорел уже не так ярко, теперь рассыпаясь направо и налево искрами и переливаясь, как какой-нибудь драгоценный камень на солнце. Люди обеспокоенно столпились вокруг него. Они бы не дождались пожарной машины из районного центра, и было их счастье, что спустя двадцать минут судорожных уговоров Роза убедила Эрнеста не поджигать дом. Роза бросила сигарету, вновь докуренную только до половины, и открыла дверь автомобиля. Эрнест умел быть жестоким.