Оборванная струна

      На свое сорокапятилетние Лань Цижэнь среди прочих получил два нежданных подарка: картину «Княгиня Мо разделяет вместе с приемной дочерью казнь и позор» от бабки Лань Линлун и нефритовую цикаду от бывшей невесты Лань Цзинь. Старейшину Чуньхэ — таков был титул бабки Линлун — полагалось поблагодарить, но, когда перед ним развернули шёлк, Лань Цижэнь не почувствовал ничего, кроме жгучей ненависти и обиды.       Старая ведьма…. Почтенная, уважаемая старейшина Чуньхэ намекала, что он отвратительный воспитатель и не справился со своим долгом, не смог заменить Сичэню и Ванцзи отца. Если бы не вколоченное даже не кровь, а в кости сяо, и не почтение к чужой старости, Лань Цижэнь не постеснялся бы задать вопрос, чего старая ведьма добивается, и неужели он так мало отдал ордену, так плохо старался?       По счастью, Лань Цижэнь хорошо владел собой и загасил обиду, так не шедшую ни к его возрасту, ни к высокому учительскому званию. Он водворил на лицо подобающее выражение и передал вместе с дядюшкой Шэнем изысканное и любезное стихотворение, которым полагалось благодарить за столь дорогой подарок.       Цикада Лань Цижэню понравилась куда больше. Лань Цзинь при всей своей строптивости и вздорности, а также привычки возражать на каждое слово десятком прекрасно знала его вкусы. Цикада символизировала мудрость и должна была не только стеречь его удачу, но и защищать от интриг, хотя от последнего Лань Цижэнь неплохо отбивался сам. Достаточно было создать себе репутацию человека самой строгой морали, не понимающего намёков.       Благодарность бывшей невесте Лань Цижэнь решился выразить лично: он взял нефритовую бирку и отправился на женскую половину ордена.       Лань Цзинь сидела в пустом классе и проверяла работы девиц. Она выглядела уставшей, прядь из левого «усика цикады» отклеилась от округлившейся щеки — в прошлом году Лань Цзинь родила седьмого, как она говорила, последнего ребенка, и несколько раздобрела.       — Старший наставник Лань, — она встала из-за стола и поклонилась, — чем обязана? Неужели наши мальчишки опять написали дурь о строении женского тела, а ваша стыдливость от этого терпит жестокие надругательства?       Чувствительное настроение Лань Цижэня будто горный волк унёс: он и забыл, какой язвой умела быть эта женщина.       — Моё почтение старшей наставнице Гусу Лань, — чопорно напомнил Лань Цижэнь о правилах приличия, — этот учитель желал выразить вам свою благодарность за подарок.       Глаза Лань Цзинь ехидно заблестели.       — Эта старуха выражает надежду, что эта уродливая безделушка хоть немного порадовала старшего наставника Ланя и ободрила в таком нелегком учительском труде.       Терпение Лань Цижэня, и в обычные дни невеликое, сегодня исчерпалось быстрее, чем колодец в засуху.       — Лань Цзинь! — от его голоса задрожала в окнах бумага.— Прекрати прибедняться передо мной, как перед императором, и разговаривать, как с чужим!       Тонкие губы, которые он в юности так ни разу и не поцеловал, тронула улыбка торжества. Лань Цзинь обожала, не иначе у покойной Цансэ-саньжэнь заразилась, испытывать границы его терпения. Увы, в этих схватках Лань Цижэнь проигрывал чаще, чем хотел.       — Скажите пожалуйста, я лишь пытаюсь быть вежливой и не ставить тебя в неловкое положение, но ты ворчишь, как старый дед!       — И буду ворчать! При чужих хоть три низких поклона отбивай и расшиби лоб, но мне голову не морочь!       Особенно после того, как они прятали по лесам и горам от Вэней их детей. И когда Лань Цзинь, после того как он сам сжёг по приказу этой собаки Вэнь Сюя родной дом, вытащила его из недельного беспробудного пьянства, надавала на правах несостоявшейся первой жены пощёчин и заставила вспомнить, что он вообще-то воин, музыкант и мужчина, у которого есть обязанности перед небесами, предками и своими младшими, а не изнеженный безвольный евнух.       — Сколько работ осталось проверить? — спросил он с неодобрением. Лань Цзинь вечно копила свитки своих девиц, как безумная щекастая мышь из степи, откладывая проверку на последний вечер. Лань Цижэнь не терпел такого беспорядка в делах и постоянно пенял Лань Цзинь за её несобранность на учительских советах, она в ответ нежнейшим голосом благодарила его за науку и за расторжение помолвки.       ….В противном случае, неизменно добавляла Лань Цзинь, она бы осталась молодой вдовой.       — Ещё половина.       — Давай помогу. Они хоть не слишком передирают?       — Ха! Мои девочки научились не попадаться и, как всегда, обставляют наших юношей!       — Так вели их выпороть!       — Ума лишился?! Тиранство и правила нужно сочетать с любовью, иначе, ты меня прости, у нас вырастет второй убийца из Куйджоу.       Лань Цижэнь помрачнел. Эта история до сих пор его несказанно злила.       Точно почувствовав перемену в его настроении, Лань Цзинь придвинула к нему половину пачки.       Две палочки благовоний они сидели в молчании, пока Лань Цзинь не проронила:       — Ужасный выдался год.       — Можно подумать, прежние были лучше?       Год и впрямь выдался чудовищный: начался он с расправы над кланом Юэян Чан, продолжился тем, что в этом оказался замешан приглашённый ученик Ланьлин Цзинь, которого то держали в тюрьме, то отпустили из-за того, что несчастный Чан Пин умер, Не Минцзюэ, побратима Сичэня, настигло родовое искажение ци, после похорон племенник ходил чернее ночи, а месяц назад позорно, на шлюхе умер Цзинь Гуаншань. Конечно, в Башне Кои говорили о разбитом сердце и тоске отца по погибшему любимому сыну, но все знали подоплеку происходящего, а уж если вспомнить слухи, что одного из учеников — незаконного сына Цзинь Гуаншаня — изгнали за приставания к свободному брату… Лань Цижэнь от такого позора давно бы повесился.       Второй побратим Сичэня держал лицо. Лань Цижэнь даже начал этого человека немного уважать.       Он не одобрял выбор племянника, и Цзинь Гуанъяо не жаловал, однако отдавал должное его заслугам. Ради Сичэня, только ради него и мира в своём доме, Лань Цижэнь держал язык за зубами и не высказывал того, что думал. Ни о частых визитах Цзинь Гуанъяо в Гусу Лань, ни о его сомнительном поведении в истории с кланом Юэян Чан, ни о постоянных дрязгах с Не Минцзюэ. Если на то пошло, земли Облачных Глубин позволяли мирно разойтись с тем, кого ты не слишком любишь.       — Как думаешь, — Лань Цзинь оторвалась от проверки, — кто займёт трон Верховного Заклинателя?       — Разве есть иные претенденты? Не задавай глупых вопросов, Лань Цзинь.       — Глупых?! — с вызовом спросила Лань Цзинь и скривилась в отвращении, чего никогда не позволяла делать себе при посторонних и слугах. — У людей должно быть чувство приличия, старый ты пень! До сих пор не верю, что нами будет править сын шлюхи!       — У Ляньфан-цзуня множество иных достоинств.       Лань Цижэнь ответил так твёрдо, чтобы Лань Цзинь поняла: он не потерпит в своём присутствии подобных речей. Она и не подумала обратить внимания на его предостережение.       — Достоинства и заслуги не отменяют подлости происхождения. Попомни моё слово, из этой кроткой голубицы вырастет тигр-людоед.       — Да с чего ты взяла?!       Не то чтобы Лань Цижэнь не был согласен с её выводами, отнюдь, отнюдь. Они с Лань Цзинь на многие вещи смотрели похоже, даром что порой Лань Цижэню хотелось её придушить.       Правда, сильнее бывшей невесты Лань Цижэня раздражал лишь один человек на свете: разорванный лютыми мертвецами Вэй Усянь. Тот тоже вечно перечил учителям и старшим, и вёл себя так, словно ему всё можно. Лань Цзинь хоть на людях блюла приличие.       — С того, что из мужской невоздержанности и алчности выходят лишь страдания и войны. Лотос вырастает из озёрной тины, а орхидея, бывает, живёт на навозной куче… Но из борделей сроду не выходило ничего хорошего. Чему научится сын, видя, как мать продаёт себя за деньги? Если человек живёт в нечестии и разврате, то он сам становится бесчестен и развратен.       Лань Цижэнь прикуспил щеку.       — Не повторяй чужих сплетен, Лань Цзинь. Этот человек не продавал себя за деньги.       — О небо! Разврату тела предшествует распутство души и безжалостность ума!       — На редкость полезные качества для Верховного Заклинателя и полководца.       — Полководец, — блестяще возразила ему Лань Цзинь, — слуга смерти, а война — путь обмана. И всё ещё худшее, что люди творят с людьми. Война плодит вдов, калек, нищих и беззаконие.       — Благодарю. Я недавно перечитывал Сунь Цзы.       Последняя проверенная работа легла в стопку. Лань Цзинь поднялась из-за стола.       — Прочисти уши.       — Что?       — Что слышал, старый пень. Твои сердце и разум просыпаются лишь за игрой на гуцине и во время беседы с мечом. Послушай их. И не говори, что я тебя не предупреждала. Благодарю старшего наставника Ланя за беседу. Меня ждут дети и муж.       Это что, намёк на то, что Лань Цижэнь не исполнил долга перед родом, не обзавёлся женой и детьми? Так он бы с радостью, если бы…       Если одна вздорная девица не взяла на себя слишком много.       — Этот учитель будет рад видеть старшую наставницу Лань на банкете.       Семейное пиршество в честь дня рождения Лань Цижэня почти не отличалось от прочих, разве что место Ванцзи пустовало третий год.       Ничего, ничего, через три месяца племянник выйдет из затвора, и вот тогда… тогда Лань Цижэнь сделает всё, чтобы вернуть Ванцзи в мир, в общество и на его место.       Не было ничего, ничего не было, ни бунта в пещере, ни последовавшей после порки, ни…       Ни тех слов в бреду.       Ванцзи звал Вэй Усяня. Отступника, чернокнижника и неблагодарного подлеца. Неужели племянник, раз уж ему выпало родиться обрезанным рукавом, не мог найти человека более достойного?       Точно почуяв его мысли, бабка Линьлун налила себе жемчужного чаю и провозгласила тост:       — За несравненное учительское мастерство моего внука, прославившее Гусу Лань на всю Поднебесную!       Старая ведьма точно издевалась, но в свои годы она имела право ещё и не на такое.       Лань Цижэнь поблагодарил бабку со всеми положенными церемониями.       Сичэнь взял слово и сыграл необыкновенно красивую и печальную песню об одинокой сосне под снегом. Сидевший подле него Цзинь Гуанъяо восхищённо слушал, а на щеках его играли ямочки.       — Игра эр-гэ превосходна.       — Она неплоха и чего-то стоит лишь потому, что у меня был лучший учитель во всей Поднебесной! Всему, что я знаю и умею, я обязан дяде.       — Ну-ну, другие твои наставники приложили не меньше труда!       Лань Цижэнь растрогался почти до слёз. Сичэнь, благодарнейшее дитя, всегда, с самого детства тонко чувствовал его настроение.       После банкета Лань Цижэнь вышел прогуляться. Убывающая луна висела в беззвёздном небе, с гор веяло холодом осени, ветер шевелил багряные верхушки клёнов. Из всего поколения своих сверстников Лань Цижэнь остался один. Пожалуй, надо будет написать для юношества трактат о трезвости и воздержанности в поступках, чтобы их близким не пришлось ставить табличку в храме предков раньше времени, а жёнам разбивать на похоронах мужей голову о крышку гроба….       Ночную тишину нарушил низкий гул струны. Звук шёл от жилища старшего племянника.       — Хочешь сыграть «Песню о сосне», А-Яо?       Голос Сичэня звучал с неподдельной теплотой, и говорил он с этим человеком, будто с ровней. Некстати вспомнилось, что Лань Цижэнь видел среди набросков старшего племянника, изображавшего Цзинь Гуанъяо как полководца эпохи Шести Воюющих царств, верхом на белом коне, отдающим приказания победоносной армии.       Но даже блестящая кисть Сичэня не могла избыть ни низости чужого рождения, ни подобострастия манер, причитающихся слуге или девице из парчового терема. Нет, право, некоторые вещи и калёным железом не выжжешь.       — Я… я лишь пытаюсь разобрать ноты. Игра эр-гэ неповторима. Мне казалось, я слышу не племянника, а любящего сына.       — Я очень благодарен дяде. Он так много сделал для нас с Ванцзи, он всем пожертвовал для процветания Гусу.       Доброе, великодушное, послушное дитя! И порадуешься вот так, что невольно подслушиваешь.       Цзинь Гуанъяо вновь тронул струны гуциня.       — Мне бы тоже хотелось выразить учителю Ланю свою признательность. Но насколько это прилично, я чужой человек…       — Ты можешь играть мои песни. Музыка принадлежит всем. Я сам тебя учил. Приступай.       Лань Цижэнь обратился в слух.       Играл Цзинь Гуанъяо и хорошо, и дурно одновременно. В его исполнении чувствовалась внимательность и точность, незаменимые для отличного музыканта, и в то же время…       В этой игре было много хорошего исполнительства и мягкой, нежной манеры Сичэня, но совсем не чувствовалось чужого лица.       Показалось, или игра Цзинь Гуанъяо не только была слегка безликой, но и фальшивой?       «Не стоит, — строго сказал себе Лань Цижэнь, — вешать на человека десять великих преступлений лишь за то, что он родился от сластолюбца и безответственной дуры».       Выверенная и безупречная игра вдруг прервалась звуком лопнувшей струны.       — А-Яо! Платок!       — Пустое, сейчас пройдет. Я забылся и не рассчитал силы удара, прости меня, эр-гэ.       — Что на тебя нашло?       Цзинь Гуанъяо тяжело вздохнул.       — Прости, я вспомнил да-гэ. Он так любил слушать твою музыку, а я не сумел его спасти… Никогда себе этого не прощу.       — В этом нет твоей вины. Спасти старшего брата не смог бы и сам Будда. Ты пытался до конца, но есть в мире власть больше человеческой воли. Мне его не хватает.       — Мне тоже, эр-гэ, мне тоже.       Общее горе ещё больше сблизило их.       Не потревожив ни одной травинки, Лань Цижэнь ушёл.       Он всё ещё не любил Цзинь Гуанъяо, он видел в его движениях не ученого мужа, а танцовщицу, однако Лань Цижэнь привык даже врагам воздавать должное. Потянулся же Цзинь Гуанъяо к свету, да и Сичэнь видел в нём немало хорошего. Да и не стал бы печалиться о Не Минцзюэ дурной человек.       Лань Цзинь подняла его на смех.       — Иногда я думаю, что ты залил уши воском, Лань Цижэнь, и зашил себе глаза шёлковой ниткой!       — Я лишь не позволяю предубеждениям владеть мной. А ты ворчлива, как все женщины.       Лань Цзинь рассмеялась, не соизволив даже прикрыть рукавом рта.       — Я лишь не вырвала себе глаза и не заткнула уши. Помяни моё слово, этот человек принесёт ещё множество огорчений Сичэню и хорошо если не загонит его в гроб!       О боги, да скорее небо упадёт на землю, чем Лань Цзинь признает себя побеждённой!       — Не каркай!       — Я не каркаю, старый ты пень, я предупреждаю. Но ничего, — Лань Цзинь и не думала извиняться за свои слова, — однажды ты вспомнишь мои слова, а я… я посмеюсь. Как же вы не видите, что этот человек — сплошная видимость?!       — Ты забываешься, Лань Цзинь. Мне тоже не нравится, какого человека Сичэнь избрал в побратимы. Однако Цзинь Гуанъяо почтительный сын, знает вежество и хорошо образован. Уймись, наконец, и вспомни о долге.       Лань Цзинь с треском раскрыла бумажный веер. Дешевенький бумажный веер, который он подарил ей ещё до разрыва помолвки. Лицо её оставалось бесстрастным, но глаза… глаза метали молнии.       Голос Лань Цзинь звучал ласково и ядовито, будто она не то объясняла урок туповатой ученице, не то пыталась дозваться до её бестолковых родителей, не то говорила с ненавистной свекровью, которую ей полагалось уважать.       — Как вы быстро всё забыли, учитель Лань! Вы забыли, а Лань Цзинь напомнит вам, кому служил Цзинь Гуанъяо во время войны. Этот человек убил своего господина со спины, а кроме того... Кроме того, скольких наших заклинателей, моих и ваших учеников, этот человек запытал до смерти? Старший наставник Лань не помнит, а я скажу: тринадцать человек приняли страшную смерть в подвалах Знойного Дворца. Лань Цзинь также напомнит вам, что после войны мы не смогли опознать тела, до того они были обезображены. В Гусу Лань никто и никогда так не поступал с пленными.       — Мы не сторожим чужую добродетель, Лань Цзинь!       Лань Цзинь его не слышала. Она сжала веер так, будто собиралась им кого-то убить.       Яду в её словах становилось всё больше.       — Эта глупая старуха... Эта глупая старуха позволит себе задать ничтожнейший вопрос: а с чего вы все взяли, что Цзинь Гуанъяо изменился? С чего сыну бесчестного отца и распутной матери меняться, если все его превозносят и славят? Эта глупая старуха считает, что глава Лань пригрел змею на груди. И может статься, это тебе, старый ты пень, придётся класть племянника в гроб, потому что, может статься, глава Лань помешает планам этого человека или станет ему невыгоден!       А это уже почти прямая клевета. Как же хорошо, что Лань Цижэнь на ней не женился, такая сварливая и упрямая жена мигом довела бы его до убийства.       Или до искажения ци.       Заклятье молчания Лань Цзинь отбила с лёгкостью.       — Старший наставник Лань затыкает этой старухе рот?       — Старшая наставница Лань переходит все границы. Её поведение недопустимо.       — Я всего лишь исполняю свой долг и предупреждаю своих старших о последствиях. Старший наставник Лань слаб и изнежен, как наложница, что не может вынести правды?!       В любой иной день эти слова довели бы Лань Цижэня до бешенства, а другой человек отправился за такое на три месяца в затвор.       Но они с Лань Цзинь прошли через кошмар и войну, они берегли детей, они морочили головы воинам Вэнь, они вместе восстанавливали Облачные Глубины.       Лань Цзинь видела его на самом дне. До того, как всё поломалось, до того, как брат совершил святотатство, Лань Цзинь была его невестой.       Лань Цижэнь прощал этой вздорной ворчливой старухе много больше, чем другим. Разумеется, когда никто не видел.       — Это уже слишком, — заговорил Лань Цижэнь так, чтобы Лань Цзинь наконец поняла: никакого продолжения разговора он не потерпит, — назначать подлецом того, кто тебе не нравится. Довольно того, что сейчас Цзинь Гуанъяо ведёт себя подобающе, а тебе не помешает избавиться от трёх ядов и вспомнить о добродетели смирения! Перепиши три тысячи раз сутру сердца.       Очень мягкое наказание, учитывая, сколько Лань Цзинь сегодня наговорила, но, как и в юности, эта женщина не умела замолкать вовремя.       Она опустила глаза и заткнула за пояс веер.       — Лань Цзинь обязательно сделает это, когда проверит все работы и даст наставления на день своим детям, старший наставник Лань. Лань Цзинь позволит себе напомнить, что шлюха остаётся шлюхой, убийца — убийцей, а сын негодного отца — сыном негодного отца, какие бы одежды он ни надел. Уже само верховенство такого человека — величайшее бесчестье для всех нас. Более Лань Цзинь не скажет ничего.       Этот разговор Лань Цижэнь быстро выбросил из головы.       Он вспомнил его через десять с лишним лет, когда после церемонии запечатывания гроба Сичэнь отдал ему перстень главы ордена и ушёл в затвор на долгие три года, искупая невольный грех предательства и братоубийства.       Цзинь Гуанъяо воспользовался его мальчиком как мечом.       Нет, хуже. Эта подлая тварь, эта подколодная змея разбила чужое сердце, предала доверие и извратила саму суть музыки Гусу Лань. Лань Цижэнь чувствовал себя так, словно на наследие его предков, на вещи чистые и неприкосновенные, на их священные песни и ноты испражнилась обезьяна, которую самодовольные слепцы приняли за учёного.       — Хорошо ли тебе, — спросил он Лань Цзинь, — весело ли тебе от своей правоты, старшая наставница Лань Цзинь?       Он хотел от неё поддержки, хотел утешения, оплеухи, на худой конец, всего что угодно, лишь бы не чувствовать чудовищный стыд.       — Мне горько, — ответила Лань Цзинь после долгого молчания, — что старший наставник Лань так ничего и не понял. Люди важнее приличий и правил.       Так сказала она и ушла, оставив Лань Цижэня наедине с его горем, гневом и стыдом.