Я знал, что такое пламя

Стены в квартире были совершенно картонные. Машинально возясь с чашками, заваркой и чайником, Ткачев, как ни старался, не мог отключиться от шума воды за стеной. Руки автоматически выполняли какие-то заученные действия — щелкнуть кнопкой, засыпать чай, налить кипятка… А перед глазами, откуда-то из самых потаенных глубин сознания, выплывали кадры того, что там, совсем рядом, за запертой дверью… Наполненное душистым горячим паром помещение, босые ступни по холодному кафелю, спархивающая вниз форменная рубашка, затем и юбка… Тонкие пальцы, раскрывающие на полную мощность кран, звонко ударившие о ванну капли воды… Скользнувшее вниз соблазнительное кружево… Рассыпавшиеся по плечам огненные шелковистые волосы, высвобожденные из привычной прически… И кожа, наверное, такая светлая, нежная, бархатистая, стоит только коснуться… И… Художник хренов, мать твою! Паша беззвучно выругался, зло отшвырнув чайную ложечку — та, прокатившись, по столу, жалобно звякнула об пол. Ткачев наклонился, чтобы поднять, выпрямился — и замер. Полковник стояла, привалившись плечом к дверному косяку и с усмешкой наблюдая за опером. Паша, так и зависнув в этой глупой позе, смотрел на нее снизу вверх — на обтянутое тонкой тканью домашних брюк соблазнительное бедро, на беззащитную шею в вырезе тесной футболки, на рыжие пряди, забранные в небрежный хвост… Это все было слишком. Слишком непривычно, странно… и совершенно не по уставу. Вот так вот находиться с ней рядом в одной квартире который вечер… И ночь. А в следующий миг вдруг пронзило мыслью: интересно, а Климов, сменявший его через раз, тоже смотрел на начальницу так? Скованно любуясь, украдкой наслаждаясь… Может быть, даже что-то себе додумывая… От этой мысли что-то внутри обожгло. А почему, собственно, нет? Он — одинокий свободный мужик. Она — красивая женщина. Тоже одинокая. Встретились два одиночества, блин…       — … Ткачев, ты меня вообще слышишь? Паша, вздрогнув, вскинул глаза от чашки с остывающим чаем.       — Вы что-то сказали, Ирин Сергеевна? Полковник нетерпеливо качнула головой, отбрасывая упавший на лицо непослушный завиток.       — Паш, ну ты где витаешь?       — Извините, задумался, — пробормотал тот, не смотря на нее. Лучше товарищу полковнику даже не догадываться, о чем он задумался… Ткачев не знал, в какой момент это все началось. Может быть, потому что началось не в один момент… Табличка на серой безликой двери. Мягкий перестук каблуков за спиной. Пламя шелковистых рыжих волос, легкомысленно расстегнутая на пару пуговиц форменная рубашка, на миг промелькнувшая растерянность на неожиданно молодом лице — совсем не так, не такой он представлял себе начальницу отдела… Ее заговорщицкий тон, хитрая очаровательная улыбка, совершенно обалденные ноги, продемонстрированные с невинной непосредственностью будто бы невзначай… Вечерняя набережная, залитая подступающей темнотой, коньяк на троих, какие-то разговоры об их неформальном задании — и тонкий, по-весеннему нежный и свежий запах дорогих духов, который, чудился, заполнил легкие до отказа… Ее лукавые улыбки, многозначительный голос, эти хитрые лисьи взгляды, когда он, сидя совсем рядом с ней, не знал, куда деваться от неловкости, а она с таким девчачьим любопытством и такой начальственной настойчивостью выпытывала у него об отношениях Ромыча и Измайловой… Летнее кафе, мороженое на двоих, и снова этот ее заговорщицкий тон, когда проговорилась про «подельника, то есть помощника»… И как потом вдвоем обыскивали квартиру Карпова, и как шарили в отделе в поисках тайника… И темный подвал, двое отмороженных карповских оперов, которые не грохнули их только чудом… И осознание, накрывшее лишь у ее подъезда: теперь он обязан этой невероятной женщине жизнью… Та жуткая ночь на автосвалке под прицелом множества автоматов, впервые растерянная, испуганная начальница, не способная перейти черту, убить человека… И странная решимость, заставившая его выстрелить в Терещенко — просто потому что иначе было нельзя. А он хотел жить. И хотел, чтобы она жила… Два года. Два года безумной кровавой круговерти — «палачи», отморозки, собственные преступления… Два года, за которые из начальницы она стала… Кем? Сообщником? Другом? Смех один! Какой он ей, нахер, друг — подчиненный на посылках, охранник максимум… С начальством не дружат. И уж тем более — не думают о начальстве так. Непозволительно, постыдно, недопустимо… Она начальник, а не женщина. Сам же когда-то сказал Ромычу про «табу» — и вот, пожалуйста. Ненадолго же его хватило… Да еще эти ночные дежурства, будь они прокляты…       — Паша, мне страшно. Ему ведь послышалось? Ткачев медленно отставил чашку, воззрившись на начальницу. Это она только что сказала? Железная неустрашимая Зимина только что призналась своему оперу, что чего-то боится? И это в ее неожиданно тихом голосе пробилась такая напряженная хрипотца, болезненно ударившая в самое сердце?       — Ирин Сергевна… — Сглотнул, пытаясь избавиться от непонятного кома в горле. — Завтра Карпов вас убьет, «палачей» прихватят за… ну, в общем, прихватят… И можно будет жить дальше. Полковник уставилась перед собой невидящим взглядом.       — А если нет? Если что-то пойдет не так? Если они не станут ждать Карпова и сами захотят меня убрать?       — Ну не захотели же… Вы ж сами сказали, что Карпов их последний шанс… Ирина Сергеевна… — и умолк, не зная, что еще сказать, что еще сделать… Он был здесь, рядом с ней, в этой левой запущенной хате, с неизменным пистолетом в кобуре и с въевшейся в самую суть привычкой ее защищать — как только мог, как только умел… Но сейчас этого было мало. Ничтожно мало.

***

Ткачев курил на пустой кухне. Стрелки часов, назойливо тикая, неотвратимо приближались к четырем утра. Новый день… День, когда все решится…       — Ткачев, чего не спишь? Вздрогнул, едва не выронив сигарету. Полковник стояла в дверном проеме — собранная, бледная, с плотно сжатыми губами. Будто и не ложилась… Хотя он и сам даже не пытался немного поспать — раскладушка и та осталась у стены в сложенном виде…       — А вы? Зимина холодно хмыкнула, дернув плечом.       — Мне, между прочим, сегодня умирать. А ты?.. Что он мог ей ответить? Как ей объяснить? Если не понимал и сам… Не понимал — а сердце трепыхалось, дрожало, будто было не просто органом, привычно качающим кровь, а чем-то живым, ощутимым — и больным, совершенно больным…       — Выпить бы сейчас чего-нибудь, — уронила полковник, отбирая у него сигарету и жадно затягиваясь.       — Да не помешало бы… — заторможенно отозвался Паша, наблюдая за тем, как с ее губ срываются к потолку причудливые колечки дыма. С ее безупречного рисунка губ — сейчас без всякой помады, обветренных, слегка потрескавшихся… Ирина вскинула голову, ощутив его неотступный взгляд. Таким знакомым движением вскинула бровь — и сердце, только что грохотавшее гулко и часто, вдруг замерло. Остановилось. Перестало биться. На какие-то доли секунды, миллисекунды — он не чувствовал ни учащенного стука, ни биения крови. Всего какое-то мгновение глаза в глаза. Горячий янтарь, целиком затопивший радужку… Отчего ее глаза так посветлели — от страха, усталости, напряжения? И почему, почему, черт возьми, ему это так важно?.. Он прошел в темную комнату вслед за ней. Полковник стремительно обернулась, налетев на него — но не отпрянула, застыв без движения, будто оцепенев.       — Ткачев? Чего ты…       — Вы знаете, — перебил он на полуслове.       — Паша… — растерянно, едва слышно. Он не дал ей договорить, жадно впиваясь в эти губы — чуть приоткрытые от изумления, мягкие, хранящие привкус едкого дыма. Яда, которым они насквозь пропитались оба — и это было куда страшнее, чем никотин… … Она не отталкивала, не сопротивлялась, не пыталась его остановить. Они вцепились друг в друга с отчаянием тонущих — хотя и так тонули уже давно. В этом безумном море кровавых событий, она — в этом изнуряющем страхе, он — в этой сумасшедшей, какой-то нездоровой потребности. Потребности быть рядом с ней… Она не была безвольной, безучастной, покорной. Вонзившись острыми ногтями в его плечи, прижавшись всем телом, дрожала, трепетала, бешено рвалась навстречу его рукам, губам, осторожно-обжигающим ласкам… Перед глазами все плыло, огненными вспышками мелькали во тьме рыжие волосы, от запаха ее кожи и аромата духов кругом шла голова. Неверяще-осторожно снова и снова скользя по ее коже — ладонями, губами — он чувствовал себя беспредельно пьяным. Потому что на трезвую голову такого привидеться не могло. Немыслимо… невозможно… чтобы она допустила, чтобы она позволила… Его пронзило одновременно — горячечно-тихим, полным наслаждения стоном и жаркой волной, прошедшейся взрывом по всему телу. Не оставившей ни какой-либо мысли, ни самой реальности — только эту восхитительную, ни с чем несравнимую пустоту, когда весь остальной мир распадается на куски, разлетается осколками — и есть лишь это отчаянно-жадное, лихорадочное слияние, безумная надежда ухватить что-то непостижимое, нереальное, сверхъестественное, хотя бы на мгновения, на какие-то крошечные мгновения… Без сил опустился на свободную половину кровати, оглушенный — бешеным грохотом сердца, собственным рваным дыханием, а сильнее всего — этими невероятными ощущениями, накрывшими с головой сильнее любого цунами. Он и не подозревал, что все может быть так… Хотя… Разве с этой женщиной может быть по-другому? Повернулся, рассматривая ее — бесстыдно обнаженную, неподвижную, все еще дышавшую тяжело и прерывисто. Протянул руку, медленно скользя от плеча вниз по руке — только бы вновь ощутить… Ощутить это нечто странное, неизведанное, бесконечно-прекрасное — начало чему-то новому, чего никогда не знал. Но это было не начало. Это был конец.