Я знал, что такое пламя

Любая случайно подхваченная болезнь рано или поздно проходит. И то, что еще вчера лихорадило, било ознобом, расходилось иссушающим жаром, теперь напоминает о себе лишь легким головокружением и остаточной слабостью, когда однажды утром, проснувшись, вдруг понимаешь: прошло. Излечился. С Котом случилось все то же самое. Это ведь было болезнью, ничем иным — гоняться за невозможным, обманчивым, ускользающим… Что-то себе придумывать, на что-то надеяться — и то в порыве радости взмывать как на крыльях, то обрушиваться в пустоту, вмиг отчаявшись и понимая, что ничего быть не может… Вчера это стало окончательно ясно. Он может надеяться сколько угодно, сколько угодно может биться в эти закрытые двери — и, может быть, в очередной раз случится что-то, когда Женька снова позволит… А потом пожалеет о случившемся. Поставит на место. Напомнит про устав. И снова по кругу… Он адски устал. Эта история с «Конрадом», чуть не погибший Бизон, это проклятое излучение, от которого до сих пор волнами накатывали отголоски головной боли… И этот безумный отчаянный азарт, жажда быть рядом с Мурой — всегда, везде, даже в самом пекле, даже раненым, даже едва держась на ногах, даже рискуя самому сгинуть, вытаскивая ее… Как бросился за ней следом, когда этот гребаный Майкл забрал ее с собой вместе с антенной; как вытаскивал ее, бессознательную, почти с самого дна; как мог погибнуть вместе с ней, если бы «Конрад» не исчез с радаров и ракеты попали бы в цель… Он был болен. И сам не знал, когда это началось. Когда смотрел на нее возле машины, смешную девчонку с автоматом на плече, с веточкой между губ, и зачем-то выпалил это дурацкое: «А у меня в детстве корова была… Цветы любила жевать». Когда прижимал ее к себе в поезде, накаченную какой-то дрянью, и впервые ощутил запах ее волос, хмелея так невовремя… Когда вытягивал губами отмычки из-под воротника ее камуфляжа… Когда она флиртовала с Химиком, такая невероятная в коротком вызывающем платье, а у него вдруг сорвалось раздраженно-ревнивое: «Ишь ты, красивая она ему!» Когда, сам не понимая, почему так что-то дрожит в груди, зацепился взглядом за нее без привычной футболки — и тут же отвернулся поспешно, не зная, кого боится смутить — Женьку или самого себя… А может быть, когда все-таки сорвался там, среди грохота водопада, сорвался жадно, бесповоротно — а она даже не подумала его остановить… Он был болен. Любовь живет три года… Два уже прошло. Сколько еще будет терзать, мучить, жечь его эта невозможность? Ее жаркие поцелуи и отчужденное, категоричное, ледяное: «Мы на задании, товарищ командир»; ее руки, то обнимающие, то резко отталкивающие; ее взгляды — то холодные и чужие, то хитрые, многозначительно-обещающие… обещающие невозможное… Бесконечная карусель, неостановимые качели… Иди сюда — кыш отсюда… Что он ей, котенок какой-то? Вчерашний вечер в кафе, где обмывали звездочки Бизона и успешное окончание операции, стал последней каплей. Мура была совсем рядом, живая и невредимая, заразительно смеялась, стреляла глазами, обворожительно улыбалась. Привычно кокетничала с ним, с Физиком, с Бизоном… Она была рядом — и вместе с тем бесконечно далеко… Он поймал ее на душной летней улице у крыльца. Любовался, и сердце так по-мальчишески сбоило, когда смотрел на нее, такую красивую…       — Жень, давай подвезу? — выпалил, не думая ни о чем. Мура какое-то время смотрела на него — долгим напряженным взглядом, в котором не было этих привычных лукавых искр, этого неизменного обещания. Обещания, которое она снова не сдержит.       — Не надо, Вась, — сказала непривычно серьезно.       — Жень… Она торопливо качнула головой и почти сбежала с крыльца. К Булатову, который так удачно стоял возле своей машины…       — Бать, подкинешь до дома? — долетел до Кота ее чуть дрогнувший голос. На бесстрастном лице командира на миг мелькнуло столь несвойственное ему замешательство — но уже в следующее мгновение Булатов галантно распахнул перед ней дверцу. А через какую-то минуту автомобиль выехал со двора — но Кот еще несколько минут стоял, глядя в пустоту и, несмотря на жару, чувствуя внезапный озноб. В этот момент в нем что-то остановилось. Какой-то механизм вышел из строя. Кончился завод. У игрушки кончился завод… «А на что ты рассчитывал? — прорезался откуда-то издевательский внутренний голос. — Что она поедет с тобой, пригласит на чашечку кофе, ляжет с тобой в постель, желая наверстать упущенное за эти два бесконечных года… Уснет с тобой в обнимку, утром будет полуголая готовить завтрак и позволит продолжить то, что не успели ночью? Если так, то ты просто клинический идиот, капитан-лейтенант Ионов… Еще свадьбы и парочки детей в идеальной картине мира не хватает для полного счастья…» И правда, на что он рассчитывал? Зачем бегал по этому замкнутому кругу, желая урвать какие-то жалкие крохи вороватого счастья, когда она царственно сжалится над ним, когда позволит хоть что-нибудь, хоть один встревоженный взгляд, хоть один поцелуй в пылу боя… Зачем он терпел это все? Почему у него так капитально отключались мозги, превращая его, боевого, между прочим, офицера, в сопливого мальчишку, который бегает за красавицей-одноклассницей, надеясь на какую-то взаимность и позволяя вертеть собой как угодно?       — Нездоровая хрень, — пробормотал себе под нос, покачав головой. И его отпустило. Рано утром, лежа в полутемной спальне посередине широкой кровати, вдруг понял: его отпустило. Сначала мелькнула насмешливая мысль: интересно, как далеко распространилась галантность командира? Он просто подвез Женьку или проводил ее до дверей? До дверей спальни… Батя у них, конечно, Железный Феликс, но Женька умеет задурить голову любому мужику, каким бы крутым и непробиваемым он ни казался на первый взгляд… А потом понял: нет, неинтересно. Было у них что-то, не было, будет, не будет… Он не хочет ничего знать. Он не хочет догадываться, что-то додумывать, сам себя отравляя этими жгучими больными мыслями. Ему уже все равно. Он выздоравливает.

***

      — … Витька Дымов был мой давний товарищ, — рассказывал Пригов, неторопливо прохаживаясь по переговорной. — Еще неделю назад по телефону разговаривали… А вчера утром вдруг: покончил с собой! Да это надо вообще Витьку не знать, чтобы в такое поверить! Генерал такого… такого в свое время понавидался… И ничего, жил, жизни радовался…       — Пригов, к чему ты клонишь, говори толком, — поторопил Булатов. Генерал сделал еще один круг вокруг стола, потуже затянул узел галстука.       — Нечисто там что-то, Михалыч, печенкой чую! Вообще весь этот московский филиал… Что-то не то там творится. То самоубийство начальника, то пропажа сотрудника, то операция сорвалась, то секретная информация протекла, то еще что-нибудь… В общем, так, — заключил, замирая возле своего кресла, — я Дымову многим обязан, ну да это долгая история… Наши московские коллеги еще черт знает когда до чего-нибудь докопаются, если вообще докопаются… Поэтому я решил… — И закончил после недолгой паузы: — Багира, рапорт о переводе мне на стол. Завтра же едешь в Москву. Надо разворошить это осиное гнездо. У них как раз сейчас место начальника аналитического отдела вакантно, вот и будет тебе убедительное прикрытие. Рита, слегка поперхнувшись, вскинула на генерала изумленный взгляд.       — Пригов…       — Багира Степанна, нет времени пререкаться! Пока мы тут лясы точим, они уже, может, себе нового кандидата нашли… А мне, между прочим, генерал-майор Берг из Москвы звонил, просил уважить его просьбу… Пропавшая майор Шахова его племянницей была. Таким людям не отказывают, как ты понимаешь.       — Что-то многовато у тебя важных знакомых, да еще и в столице, — поддел Булатов.       — Вот до адмирала дослужишься — тогда поговорим, — отмахнулся генерал. — В общем, Багира, жду рапорт. И еще, — добавил, внимательно оглядев сидящих за столом бойцов, — возьми с собой кого-нибудь для подстраховки, дело-то предстоит непростое… К тому же у них там в «Шторме» недавно командир отряда погиб, а нового пока не назначили. И ситуацию изнутри разведаете, и прикроете друг друга, если что. Борис Андреич, — обратился к Бизону, — может, ты Кошкиной составишь компанию? Тарасов не успел ничего ответить — его опередил Кот. Это вырвалось как-то само собой — когда задержался взглядом на чуть опущенных от усталости плечах, ослабленном форменном галстуке, отметил темные круги под глазами после бессонной ночи и нервно искусанные бледные губы… Ей здесь, в штабе, среди компьютеров и бумажек, эти несколько дней было ничуть не легче, чем им под перекрестным огнем…       — Товарищ генерал, разрешите я поеду с Багирой? В глазах Риты, когда резко повернулась к нему, мелькнула нескрываемая растерянность. Генерал с легким удивлением окинул взглядом каплея, тут же одобрительно кивнув:       — Что, Ионов, в бой рвешься? Ну добро. Пиши рапорт, рейс в Москву сегодня вечером. Остальные свободны.