Наполовину живой

«Сын за сына». Голос Джейка Салли грохочет во лбу Паука, там, где трясущаяся синяя рука крепко прижимает его к твёрдому присутствию Джейка; слова обрываются в порывистом шипении от горя, когда Паук поворачивается лицом в сторону Джейка, словно более младший ребенок, ищущий утешения. Рука Джейка проникает в покрытые грязью и морской водой волосы Паука, как будто ей там самое место — отцовская, тёплая, и на мгновение Паук закрывает глаза, подавляет чувство вины за то, что Нетейам лежит мёртвый всего в нескольких выстрелах из лука от них, и греется в тепле заботы Джейка. Джейк рядом, Паук в безопасности и видим… Затем над водой разлетается крик, ужасный, душераздирающий контрапункт облегчения против воющей скорби, которая всё ещё наполняет рыдания Нейтири, и Цирея спрыгивает со скал, чтобы броситься в слезах в объятия меткайинки — её матери Ронал, как позже узнает Паук. И в этот же момент заклинание разрушается. Рука Джейка покидает волосы Паука, и Паук снова становится человеческим ребенком, стоящим на краю сломленной семьи На’ви, а вокруг них, в жуткой тишине первого утреннего луча, — кровь, огонь и крики о помощи. Нейтири всё ещё держит Нетейама. Её песня обладает такой же силой, как и её страдания; её пронзительные крики неприятно врезаются в уши Паука, впиваясь острыми когтями горя в его и без того ноющую грудь и призывают его в ней утонуть. Никто из окружающих его на’ви не застрахован. Паук видит, как Тук моргает широкими, водянистыми глазами, которые снова начинают наполняться слезами; Кири сворачивается в клубок, её дыхание становится порывистым, а лицо Ло’ака застывает в страдальческой маске. Паук чувствует, как Джейк делает медленный вдох, выпрямляясь. Паук делает то же самое, вдыхая солёный, отфильтрованный воздух своей маски, и поднимает глаза на Джейка. Несколько месяцев назад Паук никогда бы не подумал, что Джейк Салли может выглядеть измождённым, но сейчас это единственное слово, которым можно описать усталый взгляд жёлтых глаз Джейка, когда его подбородок опускается и он встречается со взглядом Паука. Паук сглатывает привкус крови и осмеливается поднять руку, чтобы сжать локоть Джейка. — Чем я могу помочь? — хрипит он. — Я не… скажите, чем я могу помочь. По лицу Джейка пробегает призрак улыбки; признание одного солдата другим. — Спасибо, Паук, — говорит Джейк, эти тихие слова перекрывают рыдания его семьи в нескольких футах от него. — Я нужен здесь. Но если бы ты мог начать помогать раненым и собирать всех выживших людей, я был бы благодарен. Иди с Ло’аком. Ты так быстрее доберёшься. В нескольких шагах от них Ло’ак вытирает лицо, наклоняется, целует Нейтири в щеку, затем решительно поворачивается к отцу и Пауку, затягивая ремешки своего охотничьего ножа. — Есть, сэр, — говорит Паук и сглатывает, увидев в глазах Джейка искорку чего-то похожего на разочарование. — То есть. Есть, генерал. — Я больше не генерал, — тихо говорит Джейк. — Называй меня… как угодно. Как тебе самому удобно. Но только не сэр. — Есть, сэр, — рефлекторно отвечает Паук. — То есть… Джейк. Это имя звучит неправильно на его губах, и Паук видит, что Джейку тоже дискомфортно, но тут к нему подходит Ло’ак, и с мелководья высовывается илу, а затем внезапно появляется только маслянистая вода, уступающая место чистым, незапятнанным волнам. Сквозь пену и брызги Паук видит, как Джейк подталкивает Тук и Кири к другому илу и только потом опускается на колени рядом с женой и старшим сыном. Вздох моря, жжение течения, и Паук отправляется исполнять приказ. Он крепко держится за ремни илу и сосредотачивается на приказах Джейка, не обращая внимания на усталость в костях и привкус горькой соли в горле. Его маска слегка повредилась во время заплыва на палубу. Паук навлёк это, всё это горе; его долг — помочь, чем может.

***

За год, прошедший после возвращения Небесных Людей, Паук стал слишком хорошо знаком с кровавым, организованным хаосом, который является последствием боя. Битва у Скал Трёх Братьев ничем не отличается. Повсюду ужасные ранения и множество тел, как человеческих, так и на’ви, и Паук много раз сталкивается с острым концом копья, пытаясь помочь раненым на’ви или помешать меткайинцам казнить выживших людей. Не раз Ло’аку приходится вмешаться, когда объяснения Паука о том, кто он такой и каков приказ Джейка, оказываются тщетны перед лицом ярости и горя по потерянным близким. — Демон! — шипят они, снова и снова. — Демон! Ему от этого слова вспоминается крик Нейтири, когда Паук был еще мальчиком. Его горло покалывает от воспоминания о её клинке, а затянувшийся порез на груди сильно болит. — Бро? — шепчет ему Ло’ак, когда день достигает зенита, и жара наваливается на Паука, словно удушающее одеяло. — Ты в порядке? — В порядке, — бормочет Паук в ответ, глотая пересохшими губами очищенный воздух. Последний раз он пил что-нибудь, наверное, после обеда накануне; Куоритч опять «совершенно случайно» сварил слишком много кофе, и Паук выпил маленькую тёплую чашечку, стоя на перилах рыболовного судна, а Куоритч стоял на расстоянии вытянутой руки и ворчал на Паука за то, что тот положил слишком много сахара. От этого воспоминания у Паука сжимаются внутренности. Он толкает его вниз-вниз-вниз, как отгонял от себя любую мысль о горах Аллилуйя, когда ученые поместили его в ту машину, и списывает тошноту на то, что вот уже восемнадцать часов не ел и не пил. Что, кстати говоря, может быть причиной того, что ему кажется, будто его голова вот-вот расколется. — Заткнись, мудозвон, — рычит Паук на матерящегося солдата, загоняя того в маленькую группу выживших людей на берегу. — Предатель, — шипит солдат. — Лучше б твои мозги ещё на базе смешали… Всё, что солдат собирался сказать дальше, резко обрывается, когда Ло’ак ударяет его в живот прикладом копья. — Он сказал, за-ткнись. Вставай, — рычит Ло’ак, обнажая ряд острых зубов, но тут его лицо не становится хмурым. — Погоди-ка, — говорит он, поворачиваясь к Пауку, — а что он имел в виду под «смешали»…? Сердце Паука подпрыгивает в горле. Он открывает рот, чтобы ответить, быстро соображая, но внезапная вспышка черных пятен вторгается в его зрение, и рука, которую он намеревался ободряюще положить на локоть Ло’ака, вместо этого превращается в неуклюжую хватку. — Эй, — говорит Ло’ак, внезапно резко и яростно, как иногда его отец, как когда-то Нетейам. — Ты что-то выглядишь не очень. — Я в порядке, — отвечает Паук, возясь со своим экзо-рюкзаком. К его тревоге, маленький индикатор мигает красным. Он никогда не мигает красным; Паук всегда меняет батарейки, когда индикатор янтарного цвета… Он собирался поменять батарейки ещё два часа назад, но заметил среди разорванного металла мальчика из Меткайина без сознания, цепляющегося за обломки… Они с Ло’аком перетащили мальчика к скимвингу, где им занялся пожилой на’ви, а Паук просто… он забыл… Разряжённая батарея выпадает из рук Паука, когда он вынимает её из гнезда; он смотрит, как она падает на песок, и внутренне стонет, зная, как трудно будет вытряхнуть песок из соединений… Новая батарея бьётся об экзопакет, пока Паук усилием воли заставляет свои онемевшие пальцы вставить её в гнездо. Индикатор мигает красным быстрее, показывая не более десяти секунд резервного питания, но пальцы Паука замедляются, и дыхание учащается в груди, а зрение меркнет… Большие руки с тонкими пальцами выхватывают новую батарею из его рук и вонзают в гнездо. Прилив кислорода, пьянящий и ясный. Паук приходит в себя, когда Ло’ак хватает его за плечи, будто тисками, и кричит ему в ухо. — Паук! Паук! Паук моргает. Песок почти что обжигает его голени. Он хмурится. Когда это он упал на колени? Его взгляд медленно фокусируется на лице Ло’ака. Его друг выглядит испуганным. — Бро? — медленно бормочет Паук. Он осознает, что делает большие, глубокие глотки воздуха, словно утопающий. Страх на лице Ло’ака перерастает в ярость. — Не смей так делать, ск’аунг! — шипит он. Он с силой встряхивает Паука. Зубы Паука болезненно клацают. — Не смей так делать, мать твою. — Английское ругательство смешивается с языком На’ви, словно кровь в воде. — Не после… Воздух раскалывается между ними, словно волнорез, врезающийся в берег. Даже на’ви, охраняющие выживших людей чуть поодаль, смотрят на них. Лицо Ло’ака начинает сморщиваться. Свежее, горькое чувство вины захлестывает губы Паука. — Прости, — говорит он, поднимая руку, чтобы схватить Ло’ака за запястье. — Прости. Я просто… Я устал. И забыл. Ло’ак усердно вытирает мокрое лицо, поднимая Паука на ноги. — Папа будет в ярости, когда узнает. Дыхание снова вырывается из груди Паука. Он уже успел себе представить разочарование и страх Джейка. Беспокойство и бесконечное планирование, которое отнимет время от подготовки к войне и помощи раненым, что, как Паук знает, Джейк себе не может позволить… — Не надо, — выпаливает Паук, крепче сжимая руку Ло’ака. — Не говори ему. Пожалуйста. — Он ненавидит мольбу в собственном голосе. Ло’ак выглядит так, словно хочет ответить, но сверху доносится шум лопастей ротора. Они оба прикрывают глаза от хлещущего в лицо песка, когда раскрашенный в цвета На’ви корабль опускается на скалистый берег. — Эй! — кричит Норм из кабины. — Вы как тут, в порядке? Рад тебя видеть, Паук! Паук видит момент, когда Ло’ак почти что говорит Норму правду. Но тут рука Ло’ака крепко сжимает плечо Паука, и тот подтвердительно кивает Норму. — Мы в порядке, — говорит Ло’ак. От облегчения почти что кружится голова — настолько, что только после того, как Паук помогает загрузить выживших людей в корабль и «Скорпион» снова оказывается в небе, он понимает, что надо было попросить что-нибудь поесть. Или попить. Его язык тяжёл и толст во рту. По крайней мере, в водонепроницаемой сумке, висящей у него через плечо, лежат запасные батарейки, биосканер, солнечное зарядное устройство и назальная канюля. На ближайшие дни этого должно хватить. Полифем в небе снова на пути к затмению. Ло’ак вздыхает. Паук вдруг осознает, что все остальные на’ви уже улетели, а илу и скимвинги прокладывают себе путь сквозь прибой к горизонту. — Поехали домой, — говорит Ло’ак с тихим, измученным облегчением. И только когда Ло’ак призывает илу, Паук понимает, что уже понятия не имеет, что означает это слово. Скалы Трёх Братьев исчезают за горизонтом. Ушли три брата, но только двое вернулись. Паук цепляется обеими руками в ремни илу и позволяет течению унести себя.

***

Альфа Центавра B превратилась в серебристую полоску позади Полифема, когда Паук и Ло’ак наконец-то достигают Ава’атлу. Между хижинами горит мягкий свет костра. Когда Паук соскальзывает со спины илу, среди Меткайина на пляже раздается ропот, но это не открытая враждебность; похоже, на Паука достаточно насмотрелись в течение дня, чтобы понять, кто он такой. Жажда Паука теперь впивается когтями в его горло живым существом, под рёбрами собирается кашель, словно желая задушить его. Его желудок — как пустая яма. Даже голубая кожа Ло’ака немного посерела, а Паук знает, что На’ви постятся во время изнурительных охотничьих испытаний по два дня. К его удивлению, фигура, вышедшая из-за хижин, дабы поприветствовать их, — не Джейк, а высокий, внушительный меткайинец в шали вождя. Паук машинально опускает ноющую голову, подносит руку ко лбу и снова отводит. «Я тебя вижу». Вождь улыбается Пауку с высоты своего роста — слабой, слегка потрепанной улыбкой, отеческой и немного опечаленной. Пауку внезапно вспоминается Джейк. — Я вас вижу, — приветствует их обоих вождь. Он удерживает взгляд Паука. — Я Тоновари, вождь Меткайина. Торук Макто сообщил мне, кто ты. Добро пожаловать. То, что есть у Меткайина, есть и у тебя. — Он поворачивается к Ло’аку. — Я опечален тем, что случилось с твоим братом. Да упокоит Эйва его душу. Ло’ак поднимает голову. — Я принимаю вашу печаль с благодарностью, — говорит он, внезапно становясь старше и совсем не похожим на Ло’ака, которого Паук знал несколько месяцев назад. Тоновари кивает. — Я также благодарю вас за помощь моему народу. — Его глаза внимательно оглядывают лица обоих. — А теперь — вы поели? У Ло’ака урчит в животе. Паук лишь болезненно, беззвучно сжимается. Тоновари улыбается. — Сегодня не будет семейных костров, — говорит он. — И, думаю, в ближайшие дни тоже. Мы все будем есть, когда найдется свободная минутка, с общих костров. Приходите. Еды много. — Сначала мне нужно найти отца, — говорит Ло’ак. — А ты иди, Паук. Джейк. Паук очень хочет увидеть его, но жажда и голод заставляют его идти за Тоновари через хижины и к группе костров на краю джунглей. Черные пятна вернулись в зрение, он поскальзывается на маленькой траншее в песке, и рука Тоновари одним точным движением хватает руку Паука. — Мальчик? — говорит Тоновари обеспокоенно. — Я в порядке, — хрипит Паук, забыв добавить «сэр», пока пытается устоять на ногах. — Мне… мне нужна… вода. Признание вырвалось из него прежде, чем он смог остановить его. Он хочет пить. Он ужасно хочет пить. Даже в той ужасной машине ему не хотелось воды так сильно. Ему кажется, что его голова вот-вот лопнет. Еще пять шагов, Тоновари почти что тащит его за руку, что-то выкрикивая, а потом Паука опускают на плетеный коврик и суют ему в руки чашу с чистой водой. — Пей, — говорит Тоновари где-то впереди и над ним. — Пей. Какая-то первобытная, опасная часть Паука хочет сорвать с себя экзомаску и глотнуть воды, к чёрту кислород, но он берет себя в руки с той же решимостью, что и в плену, и дрожащими руками достает из сумки кислородную канюлю. Ему требуется три попытки, чтобы подключить канюлю к экзопаку; он почти что хнычет, когда снимает маску и вставляет трубку под нос. Она постоянно соскальзывает с его ушей, а желудок сжимается, требуя воды. Огромные бледно-голубые пальцы отталкивают дрожащие руки Паука от его грязных волос и надежно закрепляют трубку. — Так правильно? — говорит Тоновари, и Паук все-таки издаёт всхлип облегчения, делая резкий вдох через канюлю и погружая лицо в чашу. Вода сладкая и холодная и почти что доводит Паука до слёз. Точнее, не доводит. В его слёзных каналах недостаточно влаги, чтобы плакать. Паук знает, что не должен пить слишком много и слишком быстро, но чаша опустошается почти до того, как он делает следующий вдох. Кто-то передает ему ещё одну, потом ещё, и Паук выпивает, наверное, почти целый океан, прежде чем наконец затихает. Когда он опускает последнюю чашу, то обнаруживает, что у него есть зрители: Тоновари смотрит на него с закрытым выражением лица, а вот ответственные за костёр и несколько других меткайинцев открыто на него таращатся. В желудке Паука бурлит целое озеро. — Извините, — говорит он, чувствуя, как по шее поднимается тепло. — Я… я просто… извините. — Тебе не за что извиняться, — говорит Тоновари. — Ты сможешь поесть, если я оставлю тебя? — Да, — говорит Паук слишком быстро. — То есть… Я в порядке. Сэр. Титул, переведенный на язык На’ви, кажется, лишь вынуждает Тоновари нахмуриться ещё больше. — Я могу найти кого-нибудь, чтобы посидели с тобой, — говорит Тоновари, и Паук сгорает от стыда. — Нет, спасибо, — выпаливает Паук. — Со мной всё будет в порядке. Он ожидает, что Тоновари станет настаивать; Джейк бы так и сделал. Но Тоновари лишь встаёт, кивая в знак признательности, и шепотом переговаривается с одним из служителей ближайшего костра, прежде чем уйти. Служительница передает Пауку огромную миску тушёного мяса, несмотря на обеспокоенное выражение её лица. Она явно не привыкла видеть человека, который к тому же не является врагом. Аромат врывается в нос Паука ещё до того, как миска оказывается в его руках; он знает, что в этом рагу есть рахисы папоротника, даже не пробуя его на вкус. Они используются в красках и кулинарии по всей Пандоре; их легкие возбуждающие свойства делают его идеальной пищей после битвы для любого На’ви. Для Паука, к сожалению, рахисы папоротника достаточно сильны, чтобы остановить его сердце. Он сглатывает, и слюна проходит через вновь увлажненное горло в бурлящую яму с водой, которая является его желудком. — Спасибо, — говорит он. — Думаю, я… Э-э. Пойду съем это у воды. Паук встает, слегка покачиваясь, и целенаправленно отходит от света костра в сторону воды. Затмение уже в полную силу, и воздух прохладный и тёмный, хотя вода внизу сияет серебром и яркостью биолюминесценции. Он находит небольшой участок прибоя под дорожкой и споласкивает чашу. Какая-то часть его души морщится от перевода продуктов, но лучше своих новых хозяев не обижать. Чуть ли не надраив миску, он понимает, что ему всё ещё нужно поесть. Биолюминесцентная водоросль возле пальцев Паука наводит его на мысль. Он достает биосканер, который дал ему Норм; сканирование показывает, что ламинария для человека съедобна, хотя и неприятна, так что Паук вылавливает горсть из воды. Вкус точно такой же, как в детстве, когда он грыз свежевычищенные резиновые трубки в лаборатории, к отвращению Макса, но еда есть еда, и Паук уже почти доел вторую горсть сырой ламинарии, как вдруг его желудок сжимается тисками. В горле стаёт вода, ламинария и кислая, горькая кислота. Паук блюёт до тех пор, пока у него не начинает кружиться голова от недостатка кислорода. «Не смей так делать. Не после…» Паук захлопывает рот и заставляет себя делать медленные, ровные вдохи через канюлю. Его колотящееся сердце успокаивается, хотя он чувствует вкус крови в горле. Он открывает глаза и вздрагивает. Несмотря на то, что он её выблевал, ламинария всё ещё светится. — Паук? Паук поднимается на ноги и поворачивается, чтобы посмотреть на Джейка. Джейк выглядит — другого слова не подберешь — измождённым. Его ярко-жёлтые глаза покраснели, а обычно аккуратные дреды спутались и местами покрылись пятнами засохшей соли. Но он не выглядит так, будто собирается схватить Паука и осмотреть его, так что, должно быть, не был свидетелем тошноты. — Сэр, — говорит Паук. — Джейк. Глаза Джейка блуждают по нему, останавливаясь на канюле. — О, отлично, ты поел, — говорит он с облегчением. — Я… ну, если честно, у меня полно дел, но я собирался найти что-нибудь для Ло’ака. — Где он? — быстро говорит Паук, ухватившись за тему, прежде чем Джейк успел повнимательнее его осмотреть. — Я знаю, где находятся костры, я могу ему что-нибудь принести. — Можешь? — В голосе Джейка звучит почти что облегчение. — Мне нужно найти Тоновари. Норм только что вышел на связь, он завтра ещё лекарств привезёт. — Конечно, — говорит Паук, беря свою пустую миску и отгоняя нахлынувшую черноту, когда выпрямляется. — Где Ло’ак? — Он… — Свет внезапно исчезает из глаз Джейка. — Он с Нетейамом. Мы устроили лазарет за главной хижиной. Он там. С остальными, кого мы потеряли. Паук не знает, кого именно Джейк имел в виду под «он», и его сердце замирает, когда он тянется вверх, чтобы прижать руку к локтю Джейка. — Мне жаль, — говорит он, и знает, что если бы у него хватило мужества, он бы сказал, почему ему жаль, что дело не только в том, что ему жаль, что Нетейам мертв, или что Ло’ак составляет компанию телу его старшего брата. Если бы у Паука имелась хотя бы капля храбрости Нетейама, он бы признался Джейку в лицо, что Нетейам погиб, потому что вернулся за Пауком. Нетейам погиб из-за него. Но вот рука Джейка снова лежит на его голове, тёплая, твёрдая и нежная, и она заполняет пустоту, о которой Паук и не подозревал, поэтому он отбрасывает своё чувство вины, словно страшный, спрятанный нож. — Всё в порядке, Паук, — хрипло говорит Джейк. — Ты крепкий парень. Я знал, что ты справишься. Ты и сейчас справляешься, ради Ло’ака. Ради всех нас. «Ты крепкий парень». То же самое Ло’ак передал от Джейка, когда Паука схватили. Это должно быть похоже на похвалу. Должно. Но вместо этого похоже… Голод исчезает из желудка Паука так же внезапно, как ныряющий вниз икран. После него остаётся пустота. — Я принесу что-нибудь Ло’аку, — слышит он свои слова. — А ты... ищи Тоновари. — Да, — говорит Джейк, потирая переносицу. Он выглядит очень по-человечески, делая это. — А потом пойди отдохни, Паук. Тебе это сейчас необходимо. Кири и Тук вернулись в нашу хижину. Иди туда. Паук ненадолго задумывается о том, что ему придется спать на расстоянии выстрела из лука от Нейтири, и подавляет дрожь. Джейк уже проходит мимо него. Паук поднимает упавшие миску и ложку. Он медленно возвращается к костру и просит принести еще одну порцию, к ужасу обслуживающего персонала. Он наполняет водой тыквенную бутылку и осторожно прихлебывает, проходя между хижинами. По крайней мере, эта вода никуда не денется. Но его желудок от этого менее пустым не становится. Он проходит мимо большого временного сооружения из сплетенных ламинарий и листьев, между которыми движется ряд за рядом раненых на’ви и обслуживающего персонала. Он видит среди них Ронал и Нейтири, которые двигаются быстро и осторожно. Паук до сих пор вздрагивает, когда жёлтые глаза Нейтири вспыхивают в темноте. Он быстро кивает ей и продолжает путь. После последней линии хижин среди светящихся деревьев появляется более мягкое, нежное свечение. Паук натыкается на скопление мерцающих бассейнов под тяжелыми, покрытыми виноградом ветвями. У каждого бассейна — толстая, мерцающая кувшинка, и на каждой кувшинке лежит неподвижная фигура, покрытая тростниковыми одеялами и окруженная множеством свечей. Он находит Ло’ака сидящим рядом с завернутым телом старшего брата, руки сложены на коленях, а на лице потерянное выражение. Паук суёт чашу в руки Ло’ака. На мгновение Ло’ак оцепенело смотрит на еду, но когда Паук садится рядом с ним, он моргает, берет ложку и начинает есть. Паук сидит рядом, не говоря ни слова. Когда Ло’ак заканчивает трапезу, они ещё немного сидят, наблюдая за светом свечей, отражающимся в воде, и мягким, обволакивающим сиянием свечей вокруг завернутого тела Нетейама. Потом кто-то приносит мягкие одеяла из волокон ламинарии, и они сворачиваются по обе стороны от Нетейама, лицами наружу, словно личные охранники. Паук надевает маску, кладет голову на руку и пытается не обращать внимания на пустоту в желудке и тяжесть в сердце. Впервые за многие месяцы Паук засыпает без пыхтящего дыхания Куоритча в двух шагах от него. Он почти что… скучает по нему. Оно его успокаивало. По кувшинке разносятся мягкие, тихие всхлипы; Ло’ак плачет. Паук закрывает глаза. Проходит много времени, прежде чем он засыпает.