Наполовину живой

Когда встреча Джейка с Тоновари и другими лидерами кланов Рифа наконец завершилась, до конца Затмения остаётся где-то два часа. В этот момент перед главной хижиной, когда большая часть деревни затихает, Джейк видит на лице Тоновари ту же усталость, что и на своём. Джейк видит в глазах Тоновари вопрос, когда первый из вождей проходит мимо них; первые вожди из других поселений прибыли в начале дня, а другие — ближе к вечеру. То, что вначале было встречей облегчения ради, быстро переросло в нечто иное. Военный совет. Джейк качает головой, глядя на холодную зелёную биолюминесценцию воды под дорожкой. — Я в порядке, — говорит он, борясь с заплетающимся языком. — Просто… долгий выдался день. Так и есть. Когда он в последний раз пробуждался ото сна, Нетейам был ещё жив. Тоновари коротко сжимает плечо Джейка. — Мы все должны отдохнуть, — говорит он. Джейк кивает. — Увидимся через пару часов. — Они берутся за руки, один воин за другого, и каждый направляется к своей хижине. Занавеска из бусин тихонько дребезжит, когда Джейк откидывает её в сторону. На мгновение, пока его глаза привыкают к темноте внутри хижины, ему кажется, что он видит Нетейама, свернувшегося во сне на своем поддоне, а рядом с ним раскинулся долговязый Ло’ак. Потом Джейк моргает, и видит лишь растрёпанную копну тёмных волос Кири, маленькую головку Тук, прижатую к её груди, и Нейтири, что обернулась вокруг них обеих, перекинув длинную руку через спящих дочерей, а второй слегка опираясь на деревянный лук. Джейк хмурится: он думал, что она сломала лук во второй половине стычки. Затем он подходит ближе и узнаёт перья и любовно смазанные кожаные ремешки вокруг упора для стрел. Лук Нетейама. Следующий вдох даётся Джейку с большим трудом, чем предыдущий. Глаза Нейтири открываются и устало смотрят на его лицо. Джейк пытается улыбнуться ей, но она, как всегда, читает его как открытую книгу. Вот она поднимает руку и тянется к нему. Он тихонечко шикает, опускаясь на колени рядом с Кири. Он прижимает мягкий поцелуй ко лбу каждой из дочерей, а затем запускает руку в косы Нейтири и погружается в долгий, нежный поцелуй в её шепчущие губы. Знакомое прикосновение её руки к его челюсти успокаивает его, хотя он все еще чувствует вкус ее слёз. Её коса дергается у него под боком, ища утешения у ца’хелу, и Джейк подавляет искушение переплести свою косу с её. Это было бы утешением — разделить бремя их горя, но он вдруг уверен, что если соединится с ней сейчас, то никогда уже не захочет отпускать. И это сломает его. — Я проведаю мальчиков, — шепчет он ей на ухо, чувствуя, как она в знак благодарности касается его щеки. — Скоро вернусь. — Не задерживайся, — говорит она, неохотно отпуская его. — Не буду, — заверяет он её и молча выходит в Затмение. В тусклом свете позднего Затмения океан гораздо более яркий и живой, чем Джейк. Он движется, словно призрак, по пустым дорожкам, его кожа — скопление звёзд, словно небо над головой, и безошибочно направляется к светящимся вдали деревьям. Он находит своих сыновей, всех троих, на большой кувшинке в окружении давно догоревших свечей. На мгновение эта сцена становится почти что знакомой. Ло’ак и Паук часто спали по обе стороны от Нетейама на Дереве-Доме, когда были моложе; чаще всего это был единственный способ не дать Ло’аку и Пауку играючи передраться, чтобы все могли немного отдохнуть. Но груди Ло’ака и Паука поднимаются и опускаются, мягко, спокойно, а фигура Нетейама остается неподвижной под тканью, покрывающей его. Горячие, горькие слёзы застывают в горле Джейка, когда он опускается на колени у головы своего старшего сына. Это первая личная минута скорби, первая личная минута, которую он провел с Нетейамом почти с того дня, когда увидел на небе слишком яркие звёзды, возвестившие о возвращении Небесных людей. — Ма Нетейам, — шепчет он, прижимая поцелуй к ткани над бровями сына. — Мой мальчик. Я люблю тебя. Так сильно. Нетейам остается холодным и неподвижным. Джейк заставляет себя перевести дыхание, разглаживая ткань из волокон ламинарии. Затем он переходит к Ло’аку, с содроганием сердца отмечая, что его младший сын свернулся почти что в клубок под своим тканым одеялом, и даже во сне на его лице написано страдание. Прошли годы с тех пор, как Ло’ак стал подчиняться постельному режиму, но Джейк всё ещё помнит. Он аккуратно задвигает косу Ло’ака за спину, приседает рядом с ним и целует испачканные солью волосы. — Я люблю тебя, — шепчет Джейк, с ужасом понимая, что в последние годы говорил это слишком мало. — И горжусь тобой. Что-то ослабевает в лице Ло’ака, он продолжает спать и дышит ровно. Джейк моргает от усталости. Он тяжело поднимается и направляется к своему новоиспеченному сыну. Паук выглядит совсем маленьким, свернувшись калачиком на боку, и стекло его маски запотевает от его дыхания. С его умом, добротой и находчивостью легко забыть, что Паук всего лишь ребёнок, как и все дети Джейка. Он кажется лишь немного выше Тук, пока спит, укутавшись одеялами по пояс, и его босые ноги торчат из-под края. Лицо Паука бледное, с грязью, загаром и краской на лице. Глубокое-глубокое изнеможение. За многие годы, что Паук спал в семье Джейка, Джейк ни разу его не обнимал, не целовал в лоб, не приглаживал волосы на лице, как делал со всеми остальными детьми. А Паук никогда большего не просил; он всегда с благодарностью брал запасное одеяло, отложенное для него, и безропотно укладывался спать. Сейчас Джейк жалеет о своём выборе. Теперь-то он понял, что Паук всегда был членом семьи; нежелание Джейка признать это перед лицом предостережений Нейтири было одним из самых глупых, ск’аунгомозглых поступков в его жизни. — Он мой, — сказал он Тоновари словно целую вечность тому назад на залитом кровью пляже у Скал Трёх Братьев, указывая на Паука вдалеке. — Мой. Тоновари не пришлось расспрашивать, он лишь кивнул в знак понимания. Паук шевелится во сне и обхватывает запястье Джейка свободной рукой. Нетейам делал так, когда был младенцем, так делали все дети Джейка. Дреды Паука грязные, когда Джейк убирает их за ухо. Джейк не может дотянуться до лица Паука из-за маски, поэтому вместо этого он целует волосы сына у брови. «Мой». Джейк проводит рукой по острому углу челюсти Паука, натягивает одеяло повыше на плечи и только потом уходит. Он, как фантом, возвращается к светящемуся прибою, забирается в лодку рядом с женой и дочерьми и отрубается прежде, чем закрывает глаза. Во сне он укладывает спать всех пятерых детей, когда они достаточно маленькие, чтобы кататься на его плечах; Паук бегает вместе с Ло’аком и Нетейамом по широким ветвям Дерева-Дома, и все они в безопасности.

***

Паук просыпается с угасанием Затмения и сразу же жалеет об этом. — Ай, блять, — шипит он, садясь и прижимая обе руки к голове. — Голова раскалывается. Из глубины его груди вырывается рваный кашель с привкусом старой морской воды. Его голова пульсирует от жажды. То немногое количество влаги, что оказалось в его горле предыдущей ночью, кажется, исчезло, оставив после себя выжженную солнцем пустыню. Желудок орёт, требуя еды, а длинная тонкая линия, где нож Нейтири разрезал ему грудь, горит, несмотря на недавно образовавшиеся струпья. Позади него раздается шорох ткани и резкий вдох. Паук поворачивается на месте и видит, что Ло’ак сидит с перекосившейся косой и смотрит на неподвижное тело Нетейама. — Ло’ак? — осведомляется Паук. — Ты в порядке, бро? — …Да, — отвечает Ло’ак, быстро моргая. — Просто… Я проснулся. И сначала не помнил, а потом вспомнил. Паук кивает, потому что он мало что может ответить. За линией деревьев оживает деревня, лёгкие, быстроногие меткайинцы перемещаются между рядами раненых в лазарете. — Я пойду найду что-нибудь съестное, — хрипит Паук, отодвигая одеяло. — Ты со мной? — Ты иди, — говорит Ло’ак, срывая с дерева большой восковой лист, чтобы затенить завёрнутое тело Нетейама. — А я перезажгу свечи. — Я могу помочь, — немедленно предлагает Паук, и все мысли о воде и еде вылетают у него из головы. Но Ло’ак качает головой. — Я хочу… я хочу побыть наедине. С ним. В горле Паука образуется комок. — Ладно, — говорит он, — тогда увидимся. — Да, — отвечает Ло’ак, в его глазах снова этот потерянный взгляд. — Да. Паук заставляет себя отвернуться. Сначала он собирался направиться прямо к кострам, но тут он увидел свое отражение в мерцающем бассейне под кувшинками, и ледяная рука памяти сжимает его позвоночник. Трекер в маске. Он собирался вынуть его, как только получил от Норма запасную носовую канюлю, но предыдущей ночью он был так обезвожен и измотан… Он логически понимает, что Куоритч в любой момент может привести целый флот морских пехотинцев. Скалы Трёх Братьев лежат слишком близко к рифу, который укрывает Ава’атлу. Но всё же… Совсем другое дело, когда Паук, по сути, мигающий маячок для всех и каждого сенсора КОПР. Стыд заполняет его желудок. Все те вчерашние речи о помощи, пока Джейк и остальные члены семьи Салли так явно измотаны и убиты горем, а Паук всё ещё подвергает их опасности. Паук уходит в джунгли и, присев за деревом, быстро заменяет маску на канюлю. У него мало инструментов для работы, но острый шип с ближайшего куста справляется с задачей, хотя и ранит пальцы. Трекер крошечный, не больше диска размером с последний сустав человеческого мизинца. Паук всё равно чувствует прилив облегчения, когда раздавливает его под ногами. Он смотрит на разбитые куски трекера, мерцающие в тусклом свете, и, подгоняемый иррациональным страхом, тянется вниз, чтобы замазать осколки грязью. Он скрывает свои неудачи, как скрыл тот факт, что Куоритч всё ещё жив по вине Паука. Паук вздрагивает. Страшно подумать, как отреагировала бы Нейтири — воспоминание о её скалящемся лице там, в темноте Затмения, на палубе корабля, словно орудие смерти для любого человека, которого она видела. Лучше не обманываться. Паук знает, что, если Нейтири узнает, он, скорее всего, умрёт через несколько мгновений. Но Джейк… Джейк не станет его убивать. Это Паук знает наверняка. Но Паук разрежет рану между ним и семьей Джейка так же чисто, как режет нож, и ничего не сможет сделать, чтобы это исправить. «Сын за сына». И неважно, что Паук до сих пор не знает, что это значит. Если Джейк когда-нибудь узнает о Куоритче, Паук снова окажется на дрейфе. Прямо как в детстве, прямо как после пленения. Хотя нет, не так. Да, Паук дрейфовал несколько недель после пленения, но чем дольше он жил с Куоритчем, тем больше чувствовал себя… в безопасности. Это не так. Он никогда не был в безопасности. Он был инструментом, переводчиком, заложником. Но Куоритч позаботился о том, чтобы у Паука всегда хватало батареек для экзопака; в рюкзаке Куоритча всегда лежали дополнительные одеяла, а у икрана Куоритча было дополнительное седло, в котором можно было возить и Паука. Во время долгих перелетов Паук часто дремал и просыпался спустя несколько часов, когда икран начинал снижаться, а рука Куоритча надёжно обхватывала Паука. — Я тебя вижу, — сказал Куоритч на своем ужасном, ломаном языке На’ви, когда Паук попытался научить его истинному значению этих слов. — Я тебя вижу. В какой-то момент Паук подумал, что Куоритч говорит серьезно. Тут Паук замечает между деревьями как Ло’ак осторожно обходит тело Нетейама, бережно берёт в руки зажженную тростинку и вновь зажигает свечи. Чувство вины гложет Паука изнутри. Сейчас не время себя жалеть. Возможно, Куоритч и стал… кем-то для Паука за эти несколько месяцев, но он по-прежнему ублюдок, по вине которого погиб Нетейам. Паук теперь здесь. Да, он и сам причастен к смерти Нетейама, да, у него всё ещё висит над головой нож за то, что спас Куоритча, но самое меньшее, что он может сделать, это позаботиться о том, чтобы семья Салли могла спокойно горевать. Он идет через деревню к кострам. Меткайинцы отходят в сторону, когда он проходит мимо, будто он некая странная болезнь. Он чувствует затылком взгляд и, повернувшись на середине шага, видит, что у него за спиной стоит Нейтири. Ее глаза светятся золотом и непроницаемостью. Пульс Паука превращается в молот в горле, а рот почему-то пересыхает ещё сильнее. Ужас — как больной нож в голове; у него плывёт перед глазами. — Паук. Ло’ак очнулся? — говорит Нейтири. В её голосе совсем нет интонации. Паук протискивает слова сквозь онемевшие губы. — Да, — отвечает он. — Он… ухаживает за Нетейамом. Услышав имя Нетейама, глаза Нейтири вспыхивают заново — горе, горечь, ярость. Сердце Паука бьется в груди так сильно, что, кажется, вот-вот разорвётся. Но Нейтири лишь резко поднимает подбородок и поворачивается к линии деревьев. Паук дожидается, пока она не окажется вне пределов слышимости, и делает резкий, рваный глоток воздуха через фильтры маски. Получается почти что всхлип, и он на мгновение пугается, что Нейтири его услышала. Но вот она скрывается в лесу, и Паук снова может дышать. Чёрные пятна паники медленно исчезают из поля зрения. Под рукой, которую он прижимает к груди, сердце постепенно замедляет свой неровный ритм стаккато. — Паук. Паук поднимает голову и видит, что на него смотрит сверху вниз Джейк. Он почти что нависает над ним, Паук стоит наполовину в тени Джейка. — Сэр, — говорит Паук и морщится от резкого дыхания в собственном голосе. — То есть. Джейк. Джейк выглядит так, будто почти не спал, но его хмурый взгляд строг и властен, когда он приседает, чтобы смотреть на Паука на одном уровне. — Ты в порядке, пацан? — говорит он. Его зрачки сужаются, когда он смотрит на руку, которую Паук всё ещё прижимает к груди. — У тебя что, порез болит? — Нет-нет, — говорит Паук, даже когда порез вспыхивает вновь, а подавленный кашель жжет ему горло. — Нет, просто чешется. — Хорошо, — говорит Джейк с облегчением. — Знаешь, Нейтири, она… — Он быстро оглядывается через плечо на то место, где Нейтири исчезла в кронах деревьев. — Она… — Всё в порядке, — быстро говорит Паук. — Я понимаю. Он действительно понимает. Он ведь сын её злейшего врага. Она без колебаний убила бы его ради безопасности Кири, и Паук знает, что она сделала бы это снова. Он её не винит. Он не заслуживает большего за свою роль в смерти Нетейама и, хоть она этого не знает, в выживании Куоритча. Джейк выдыхает. — Да, — вздыхает он, кладя руку на плечо Паука. — Да. Прикосновение тёплое и успокаивает. К ужасу Паука, он чувствует, что его глаза начинает щипать. Нет. Он не может себе этого позволить. Джейк не может себе этого позволить, не тогда, когда у него наверняка есть тысяча вещей, которыми он должен заниматься. Паук издает сухой кашель. Он жжет ему грудь, но немного прочищает комок в горле. — Я могу чем-нибудь помочь? — предлагает он. — Я, конечно, ничего не знаю о Меткайина, — он морщится, признавая это, — но если есть что-нибудь… Джейк моргает. — Вообще-то, — говорит он, — Тоновари упоминал, что за рифом остались меченые тулкуны, а возле обломков нужно убрать мусор, иначе он отравит диких животных. Там пригодится кто-то, кто хоть немного разбирается в технике. Я собирался послать Ло’ака, но… — Нет, — говорит Паук более решительно, чем собирался. — Нет, — повторяет он, уже мягче, когда Джейк смотрит на него. — Я пойду. Я думаю… я думаю, Ло’ак должен остаться. С Нетейамом. Уголок рта Джейка искривляется в слабой, опечаленной улыбке. Его рука покидает плечо Паука и ложится на его макушку. — Спасибо, Паук. Ты хороший брат. Глаза Паука снова начинает щипать. Ему хочется броситься Джейку на грудь и прижаться к нему, как часть его хотела с тех пор, как он стал достаточно взрослым, чтобы понять, что делало Нетейама, Кири и Ло’ака частью семьи Салли, и что отличало Паука от них. Рука Джейка покидает волосы Паука, и Паук сжимает руки в кулаки по бокам, чтобы не потянуться к нему. — Ты найдешь Аонунга — это сын Тоновари — на другом конце деревни, — говорит Джейк неожиданно резким тоном, как всегда, когда разговаривает на военном языке и отдает приказы. — Он отвезет тебя куда нужно. Перед тем, как уйти, поешь. Это приказ. — Его губы горестно подергиваются, а выражение лица смягчается. — Сказал я, хотя сам ещё не имел возможности. Я поем позже. Возьми. — Он протягивает Пауку маленький, компактный набор инструментов КОПР. Паук кивает и отправляется в путь бегом, пока жжение в глазах не вылилось в, Эйва упаси, слезы. Ему приходится подавить очередной кашель, когда он приближается к кострам, во рту появляется привкус кислой, старой морской воды, и он с нетерпением наполняет тыквенную бутылку водой. Служители костра смотрят на него настороженно, но без лишних вопросов протягивают ему полную миску. Паук находит укромное местечко за хижиной, меняет маску на носовую канюлю. Он благодарно делает глоток воды и уже собирается приступить к трапезе, как вдруг до его носа доносится слабый запах. Он хмурится и берет щепотку еды между пальцев. В текстуре или цвете нет ничего странного, но вот запах почему-то вызывает тревогу. Быстрый осмотр биосканером подтверждает его подозрения. В рагу подмешан сок львиных ягод. Львиные ягоды. Хороший источник белка, очень распространён — идеально подходят для первого дневного приёма пищи На’ви. А также совершенно неперевариваемые для человека. Паук вздыхает и прижимает руку к пустому животу. Логически он понимает, что ему стоит вернуться к поварам, объяснить им свою ситуацию, чтобы приготовили ему еды на потом, а пока разыскать и отложить что-нибудь. Но у него есть приказ, а времени на пропитание мало — сын Тоновари его дожидаться не будет. Паук сдерживает ругательство, споласкивает миску и снова достает биосканер. Быстрое сканирование показывает, что слабо светящиеся двустворчатые моллюски, прилипшие к столбу дорожки, съедобны для человека. Паук вскрывает их ножом, промывает содержимое в волнах и проглатывает моллюсков целиком. Он едва не давится слизью, остатки песка хрустят между зубами, но он всё равно глотает. Он делает не больше нескольких глотков, но крики в животе утихают до лёгкой боли. Это он сможет вытерпеть, по крайней мере, на несколько часов. На лице Аонунга вырисовывается удивление, когда вместо Ло’ака приходит Паук, но группа молодых меткайинцев принимает его, хоть и с недоверием, когда Паук объясняет, кто он такой. Снова илу, свет Альфа Центавра Б рассыпается на фракталы, когда илу ныряет, унося с собой Паука. За рифом, где над головой грохочут белые волны, жалящие заживающий порез на груди Паука, он пробирается сквозь брызги к спине тулкуна, обезвреживает и убирает отслеживающий дротик. К четвертому тулкуну в выражении лица Аонунга появляется нескрываемое уважение к Пауку, поскольку последний работает с мельчайшей электроникой отслеживающих дротиков эффективными пальцами, несмотря на притяжение и толчки течения. Над головой полыхает небо. Через два часа пути Паук обнаруживает, что его фляга с водой из тыквы почти пуста. Никто из меткайинцев не взял с собой воду, и Паук слишком поздно понимает, что никто из них не рассчитывает пить до полуденной трапезы. Не имея другого выбора, Паук тщательно экономит воду. Это работёнка тяжёлая; как только они освобождают тулкунов, группа отправляется к подводному полю обломков, которое представляет собой поле битвы, произошедшей накануне, и начинают вытаскивать обломки на берег для сортировки и освобождать всех диких животных, оказавшихся в ловушке среди обломков. Плохо то, что кашель в груди Паука усиливается с каждым погружением, что не имеет никакого смысла, учитывая, что экзопак снабжает его кислородом, но к самой жаркой части дня он всплывает после очередного погружения с хриплым, жгучим кашлем на губах. — Эй, — говорит Аонунг, хлопая Паука по спине с большей силой, чем, вероятно, намеревался, потому что Паук вздрагивает. — Ты в порядке? — Да, — хрипит Паук, задерживая дыхание и поднимая маску, чтобы сделать последний глоток воды; его бутылка опустела, а голод вернулся с новой силой. — Мы возвращаемся к полуденной трапезе, — говорит Аонунг, и это лучшее, что Паук слышал за всё утро. — Пойдём. Каким-то образом Паук держится за илу гораздо хуже, чем утром или накануне, его руки продолжают соскальзывать с ремней, как бы он ни старался удержаться. Аонунг не столько раздражён, сколько озадачен, но, кажется, поверил, когда Паук заверил его, что просто устал. Вернувшись в Ава’атлу, Паук слегка пошатывается, когда выбирается на берег. Он направляется прямо к кострам и выпивает свою порцию, которая немного рассеивает туман, висевший на краю зрения с середины утра. Он возлагал надежды на обед, но при взгляде на кипящие общие котлы его пустой желудок падает еще ниже. Он с неохотой спрашивает главного служителя костра и морщится, когда замечает, насколько она занята. Она подходит к нему, озадаченно выгнув брови. — Я вас вижу, — приветствует Паук немного более официально, чем нужно. Эта неожиданность, кажется, лишь сильнее сбивает служительницу с толку. — Ты находишься под защитой Торука Макто, — говорит служительница. — Торуку Макто что-то нужно? — Нет-нет, — говорит Паук. — Я знаю, что вы заняты — просто я не могу есть некоторые ингредиенты, и это значит, что мне нужна отдельно приготовленная еда… — Тебе не нравятся определенные продукты? — спрашивает служительница. Она спокойна и вежлива, но вот хвост за спиной начинает виться, а уши прижимаются к голове. — Нет, не в этом дело, — быстро говорит Паук. — Я… моё тело принадлежит Небесным людям. Некоторые из ваших продуктов мне вредны. Ему неприятно, что приходится это говорить. А от завуалированной ярости в её глазах при упоминании о Небесных людях ему только хуже. — Понятно, — ровно говорит служительница. — Каких продуктов тебе следует избегать? Тут один из других служителей зовёт ее; поскольку большинство меткайинцев пришли быстро перекусить, прежде чем вернуться к своим обязанностям, в помещении становится тесно. — Э, — говорит Паук. Он резко осознает, что просто перечислить ей (довольно обширный) список лесных продуктов, которых он должен избегать, будет недостаточно; он не знает, какие морские растения и плоды джунглей ему нельзя есть, и вряд ли повара умеют пользоваться биосканером. Это не сработает. Служительница всё ещё терпеливо ждёт, пока он заговорит, но хвост взволнованно хлопает за спиной. — Почему бы мне не… — Паук движется к складам ингредиентов за кострами, на ходу доставая биосканер. — Позвольте мне провести быстрое сканирование — это биосканер, он говорит мне, что я могу и чего не могу… Он останавливается. Глаза служительницы расширились, зрачки расширились во всю роговицу, она таращится на кусок иностранной технологии в его руках. Вокруг них витает запах страха, Паук замечает детей Меткайина, прячущихся за родителями. Паук смотрит на биосканер в руках. Рукоятка, экран, корпус сканера. Для невооружённого взгляда он ничем не отличается от огнестрельного оружия. Или электрошокера, которым, как он знает, любят пользоваться некоторые морпехи КОПР. Паук закрывает рот. Он убирает биосканер и уже наполовину спустился к ватерлинии, прежде чем понял, что забыл попрощаться со служительницей костра. Стоя в прибое, Паук позволяет себе минуту отчаяния. Ему никогда не нравилось сидеть за учебными модулями по физиологии человека, которые Макс и Норм заставляли его изучать, когда он был моложе, но судя по тому, как его конечности слабеют в холодном поту, а голова кружится, ему нужна еда, и как можно скорее. Он раздобывает ещё двух сырых моллюсков, что лишь усиливает голод, хотя и прогоняет головокружение. Возвращение в джунгли оказывается неудачным: быстрая проверка с помощью сканера доказывает, что, хотя недалеко от пляжа растут съедобные корни, большинство более вкусных ингредиентов лежит дальше, на крутых склонах поросших зеленью скал. У Паука нет ни времени, ни сил копать корни или карабкаться на скалы. Значит, моллюски и ламинарии. И, может быть, рыба, если Пауку посчастливится её поймать. Нейтири наверняка ещё в лазарете, и Паук мельком видел, как Кири и Тук помогали ей. В хижине семьи Салли должно быть пусто, и если Паук поторопится, он сможет развести костёр… Сверху доносится жужжание лопастей ротора: с другой стороны деревни приземляется разрисованный боевой корабль. Паук моргает. Норм. Джейк вчера сказал, что Норм прибудет сегодня с лекарствами… Паук уходит от линии деревьев так быстро, как только может, слегка спотыкаясь, когда песок хватает его за лодыжки. Дыхание перехватывает в горле, с губ срывается хриплый кашель, но он прижимает руку к стенке хижины и решительно идет к тростниковым дорожкам, к посадочной площадке, где Норм в форме аватара разгружает ящики на глазах толпы настороженных меткайинцев. — Паук, — приветствует Норм, когда Паук подходит к нему. — Ты мне тут не поможешь…? — У тебя есть протеиновые батончики? — выпаливает Паук. Его голова снова начинает болеть и кружиться от короткого марша по песку. Он прочищает горло и умудряется сдержать очередной мучительный кашель. — Сухпайки, хоть что-нибудь? — Да, — отвечает Норм, недоверчиво глядя на него. — Хочешь перекусить? Только лучше спроси у Нейтири, они довольно старые… Паук залезает в корабль, открывает отсек рядом с креслом пилота и достает два протеиновых батончика. Он со срочностью разрывает упаковку первого, делает резкий вдох, прежде чем поднять маску, и запихивает весь батончик в рот. Сухой, бумажный вкус почти что вызывает рвотные позывы, но его мозг слишком сильно радуется еде, чтобы его это волновало. Вскоре за ним таким же образом следует второй протеиновый батончик. Этого недостаточно, чтобы наесться, но зато гадюки в желудке больше не воют. Паук медленно выдыхает, надевая маску, и, повернувшись, видит Норма, который таращится на него. — Это что такое было? — говорит Норм с принужденной усмешкой. — Ты что, так сильно проголодался? В голове Паука проносится трель тревоги. Норм — человек и учёный, Паук почти что видит, как в его голове работают нейроны. Норм не должен узнать. Норм расскажет Джейку, а Джейк поднимет этот вопрос с Тоновари, и Тоновари придётся отрывать кого-то от обязанностей, чтобы готовили специально для Паука, а у Меткайина и так полно работы. — Да, — отвечает Паук, пожав плечами. — Просто. Я ещё не ел полдник. Я только что вернулся, но увидел, что тебе нужна помощь. Я поем как следует позже. — А, — говорит Норм, снова расслабляясь и становясь дружелюбным, свободно шагающим аватаром. — Понял. Это в основном медицинское оборудование и предметы первой необходимости. Джейк сказал, что хочет, чтобы они стояли рядом с лазаретом. — Хорошо, — говорит Паук, нагибаясь, чтобы поднять ящик и отвлечь Норма от дальнейших вопросов. — Я начну. Он уже наполовину спустился по дорожке, когда слышит, как Норм окликивает его. — Эй! Паук поворачивается, стараясь не выдать напряжения на лице. Ящик весит больше, чем должен. — Да? — Ты только потом поешь как следует, хорошо? — говорит Норм. — Я знаю, каково бывает после боя, все заняты, но каждый приём пищи очень важен. Не пропусти обед. — Да, конечно, — отвечает Паук, выдавив улыбку. — Слушай, эта штука очень тяжёлая, так что я пойду. — Конечно, — говорит Норм. — Я тебя догоню. В итоге на полную разгрузку корабля уходит почти час. Норм поддерживает нескончаемый поток бессмысленных тем и случайных подколов, и Паука успокаивает эта фамильярность, хотя с тяжёлым ящиком в руках говорить не так-то легко. Ещё один приятный сюрприз — Нейтири нигде не видно возле лазарета, хотя куча медикаментов рядом с ним неуклонно растет. Паук как раз опускает последний ящик на песок, как вдруг из-под плетеной крыши убежища раздается радостный вопль «Норм!», и в объятия последнего бросается Тук. Норм слегка пошатывается из-за ящика в руках, когда стосемидесятиметровый ребёнок на’ви пушечным ядром врезается ему в грудь, так что Пауку приходится поймать ящик прежде, чем он успевает полностью упасть. Руки Паука горят, когда он отбрасывает ящик в сторону. Он с трудом смахивает пот с глаз; он промок, но ему всё равно до жути холодно в жарком послеполуденном воздухе. — Тук-тук, — беспомощно произносит Норм, дрыгая долговязыми конечностями, когда Тук взбирается ему на плечи. — Я тоже рад тебя видеть. А Кири где? — Она пошла собирать травы с мамой, — говорит Тук, устраиваясь, наконец, на руке Норма. Паук рад видеть её улыбку. Это… хорошо, что она всё ещё может улыбаться. Он опирается всем весом на груду ящиков позади себя, делая вид, что стирает пыль с рук, хотя сам пытается избавить их от внезапного онемения. Туман снова закрался на края его сознания, и встряхивание головы, похоже, его не проясняет. — Ты останешься? — где-то далеко говорит Тук. Паук смотрит, как капля пота вяло скатывается с его подбородка и падает на песок у покрасневших ног. Тук издает звук разочарования, и зрение Паука вспыхивает белым, когда что-то тяжёлое и тёплое врезается ему в спину. Его руки инстинктивно скользят под тяжесть, и только когда он слышит, как Тук дышит ему в ухо, Паук понимает, что она запрыгнула ему на спину, как любила делать с младенчества. — Я всё равно тебя провожу, Норм, — говорит Тук с важным видом разочарованного семилетнего ребенка. — Но понесёт меня обратно Паук, а не ты. Паук размыкает губы и рвано втягивает воздух, выпрямляясь и подсовывая руки под колени Тук. За его веками при каждом моргании вспыхивают звёзды, а тонкие руки Тук, обхватившие его шею, кажутся удушающей веревкой. — Тук-тук, по-моему, ты уже слишком большая, чтобы тебя нести, — выдавливает Паук, борясь с нотками истерики. — Ты ростом почти с меня. — Почти, — говорит Тук ему в ухо. — Ещё нет. Паук смеется, несмотря на рёв моря в ушах. — Может, найдёшь кого-нибудь повыше? Он осознает свою ошибку, когда Тук замирает. Он чувствует, как она прячет лицо в его волосах. — Папа занят, — бормочет Тук. — Мамы и Кири не было всё утро. А где Ло’ак мне никто не говорит. Сквозь дымку Паук видит, как Норм вздрагивает. Здесь, на горячем полуденном песке перед лазаретом, вдруг становится очень тихо. Паук вдыхает воздух с привкусом металла и соли. Его маска шипит. Он подтягивает под себя дрожащие ноги. — Я понесу тебя, куда захочешь, — говорит он, и ровность собственного голоса шокирует его. — Куда захочешь, Тук-тук. Она шмыгает ему в плечо. — Хорошо. — У меня на корабле есть шоколад, — предлагает Норм, и Паук чувствует, как Тук заинтересованно прижимает ухо к его шее. — Серьёзно? — Паук хрипло смеётся. — У тебя всё это время был шоколад, но ты промолчал и дал мне съесть те старые протеиновые батончики? — Ты же сам попросил, — говорит Норм, возвращаясь к кораблю. — Кто я такой, чтобы вставать между растущим шестнадцатилетним подростком и закуской. Паук открывает рот, чтобы съязвить, но вместо этого задыхается; каждый шаг кажется ему попыткой продраться через болота на краю Игольчатых холмов. Через несколько шагов Норму удается заставить Тук снова заговорить, но Паук слишком сосредоточен на том, чтобы ставить одну ноющую ногу перед другой, чтобы их слушать. На полпути через деревню Паук ловит взгляд Норма и читает растущее беспокойство в обычно весёлых чертах лица учёного. Норм делает бесполезное движение, будто хочет дотянуться до Тук, а Паук беззвучно качает головой, и его неровное дыхание затуманивает маску. Норм отступает назад, хмурясь. Вверх по извилистой дорожке к кораблю, и Тук наконец-то спрыгивает со спины Паука и бросается в корабль в поисках обещанного шоколада. Паук прячется за хвостом корабля, чтобы скрыть приступ кашля. В его кашле чувствуется неприятный влажный привкус, и он, тяжело опустившись на подножку корабля, прислоняется головой к металлическому сиденью. У его плеча появляется пачка шоколада, а за ней тянется длинная синяя рука Норма. — Спасибо, — хрипит Паук, вставляя носовую канюлю в уши и разрывая упаковку. Шоколад почти что тошнотворно сладок на пересохшем языке, но его действие мгновенно: Паук чувствует себя так, словно поднимается из какого-то туманного, полузабытого сна в полное бодрствование. Некоторое время не слышно ничего, кроме довольного хмыканья Тук где-то позади и над Пауком, пока они оба хрустят шоколадом Норма. Норм ничего не говорит, но ещё два протеиновых батончика и бутылка с водой оказываются на коленях у Паука, когда он доедает последний кусочек шоколада. Паук бормочет слова благодарности, старательно избегая взгляда Норма. Он уже доедает второй протеиновый батончик и чувствует себя бодрее всех за последние два дня, когда Норм садится рядом с ним. — Итак, — тихо говорит Норм, — Паук, ты ничего не хочешь мне рассказать? Паук рискует оглянуться через плечо. Тук, похоже, нашла личное развлекательное устройство Норма. Наушники не налазят на её большие уши, а хвост мерно покачивается в такт музыке. Паук встречается взглядом с Нормом. — Нет, — говорит он и поднимается на ноги, радуясь, что теперь, когда его желудок наполовину полон, они стали гораздо устойчивее. — Ничего. — Да ну, — говорит Норм. Уши его аватара тоскливо поникают по обе стороны головы. — Я знаю, через что ты проходишь, Паук. Пища в желудке Паука начинает бурлить. — Я уже видел такое у военнопленных, на Земле, — говорит Норм, кладя руку на плечо Паука. — Это отстойно — чувствовать слабость, потому что тебя так долго морили голодом в КОПР. Ты, наверное, всё время голодный, да? Я знаю, что Джейку приходится кормить тебя насильно. Облегчение, сдобренное горечью. — Да, это так, — говорит Паук, выдавливая из себя смех. — Он присматривает за мной. Двойная ложь неприятно лежит на его языке. Он не пропускал ни одного приёма пищи с того дня, когда Куоритч забрал его, до дня сражения у скал Трёх Братьев. — Джейк такой, — говорит Норм с задорной улыбкой. — Что ж, мне пора. А ты полноценно поешь, хорошо? Набирайся сил. У тебя выдалась тяжёлая пара месяцев. — Да, — машинально отвечает Паук. Его желудок сжимается; он знает, что буквально через час он будет так же голоден, как и раньше. — Слышь, а у тебя ещё остались протеиновые батончики? Норм помогает Тук отсоединить хвост от проводов под консолью. — Да, — говорит он, моргая. — Ты серьезно хочешь есть эти штуки? — Я думаю, мне стоит перекусывать между приёмами пищи, — быстро соображает Паук. — Да! — Норм, похоже, только рад помочь. — У меня тут ещё три, но, боюсь, это всё, что осталось. Обчистили вы меня. — Он гладит Тук по голове, снимая наушники с её ушей. — Извини, Тук. Мне пора. Тук выглядит так, будто вот-вот расплачется, но она обнимает Норма в ответ и спускается с корабля. Она вкладывает руку в ладонь Паука, и они отступают назад. Ветер от поднимающегося «Скорпиона» развевает его дреды и её косы. Рука Тук тёплая и полна доверия. Паук замечает тень на её лице, когда она смотрит на исчезающий корабль. На мгновение она выглядит пугающе старше своих лет и очень, очень печальной. — Эй, Тук, — начинает Паук. — Эй, Паук! — доносится до них крик Аонунга с прибоя. — Перерыв закончился, пора дальше убираться! Перегнувшись через край платформы, Паук обнаруживает Аонунга и ещё пару меткайинцев, снаряжённых и готовых к работе на поджидающих их илу. Он оборачивается к Тук, но она уже отдёрнула свою маленькую ручку от его. — Всё хорошо, — говорит она, на мгновение показавшись ему странно похожей на Кири. — Иди. Паук открывает рот, но Аонунг снова его зовёт, поэтому он пристёгивает свою новую бутылку с водой к поясу набедренной повязки, засовывает три драгоценных протеиновых батончика в поясную сумку и прыгает в прибой. От холодной воды у него на мгновение сводит живот, но Паук с удовлетворением обнаруживает, что у его рук по крайней мере достаточно сил, чтобы держаться за ремни илу. Они проносятся мимо рифа. Паук видит Джейка, стоящего во весь рост на скимвинге, его плечи расправлены и он легко командует, руководя строительством подводных защитных сооружений у края рифа. Паук на мгновение встречается с ним взглядом, когда покидает лазурную воду и переходит в более глубокую синюю, но илу уносит его, прежде чем он успевает прочитать его взгляд.

***

К тому времени, когда Паук натыкается на мягкое сияние скальных бассейнов за лазаретом, уже давно наступило Затмение. Он пытался нормировать протеиновые батончики в течение дня, но таскание обломков и многократные погружения возбудили голод. Он поддался желанию съесть последний протеиновый батончик за два часа до возвращения и ещё час после этого потратил на ловлю моллюсков в тихом местечке на окраине деревни. Ужином для Меткайина снова стало рагу из рахисов папоротника. Паук учуял его запах ещё тогда, когда Аонунг и другие члены спасательной команды нетерпеливо пробирались мимо него к кострам. Двойная горсть моллюсков — ничтожный ужин, и глубокий, дребезжащий кашель, который всё время терзает грудь Паука, лучше его не делает. Рассуждая логически, Паук понимает, что ему следует потратить еще час на сбор ламинарии для более сытной трапезы. Но он так устал, что не может себя заставить. Он обхватывает себя руками, чувствуя кристаллы соли на озябшей коже, и бредет к линии деревьев. Проходя мимо, он видит растрёпанные волосы Кири, которая спит в кресле в лазарете. Кто-то, вероятно Нейтири, накрыл ее одеялом. В груди у Паука возникает боль, совершенно не связанная с приступом кашля. Он едва ли сказал Кири больше двух слов с тех пор, как они застыли в отчаянном страхе на палубе корабля, потому что лезвие Куоритча прижималось к горлу Кири, а нож Нейтири — к горлу Паука. Он скучает по ней, по своему самому близкому другу. Вокруг него теперь мерцающее сияние лилий и биолюминесцентных бассейнов. Паук видит Ло’ака, который вновь зажигает свечи вокруг Нетейама тонким конусом. Его веки опущены, а синекожие руки трясутся от усталости. — Привет, — говорит Паук, слыша хрипоту в собственном голосе. — Привет, — отзывается Ло’ак. — Цирея нашла новые свечи. Паук с трудом опускается рядом с Ло’аком; у него болит каждая часть тела. — Ты тут весь день просидел? — Не весь, — отвечает Ло’ак, быстро моргая, так как его зрачки расширились от усталости. — Папе нужна была моя помощь на краю рифа, чтобы укрепить нашу оборону. Цирея заменила меня на некоторое время. — Его косы покрывает морская соль, а лицо под кобальтовой кожей кажется серым. — …Выглядишь дерьмово, — говорит Паук, переходя на английский. Эквивалент На’ви почему-то не оказывает такого же воздействия. Ло’ак издает усталый смешок. — Да уж. Ты, бро, тоже не очень хорошо выглядишь. Паук смотрит на себя, на шрам на груди, на обгоревшую кожу. — Ты всё равно уродливее, — говорит он и хрипло смеётся, переходя в кашель, когда Ло’ак толкает его. — Мудозвон. — Ск’аунг. Они искренне смеются, склонив головы друг к другу, а Нетейам лежит перед ними, словно молчаливый, неподвижный свидетель. Паук переводит дыхание, прежде чем его следующий смешок вызовет новый приступ кашля. Он прижимает руку к плечу Ло’ака. — Вернись-ка ты сегодня в хижину, — говорит он. — Отдохни немного. Ло’ак колеблется. — Я не хочу его бросать, — говорит он, прижав уши к черепу. Поверхность кувшинки твердеет под весом Паука; это сулит очередную ночь тяжёлого сна, а ведь плетеный поддон мог бы хотя бы успокоить его измученные конечности. Паук делает вдох. — Я останусь с ним, — тихо говорит он. — Всё в порядке. Иди. Ло’ак колеблется ещё мгновение, но Паук видит момент, когда он поддается позыву поспать с родителями в пределах досягаемости. — Спасибо, — говорит Ло’ак, поднимаясь на ноги. — Я вернусь после Затмения. — Да, — кашляет Паук, заглушая звук локтем. — Спокойной ночи. — Спокойной ночи. Паук смотрит, как высокая, молчаливая фигура Ло’ака бесшумно удаляется в деревню. На краю лазарета Ло’ак останавливается, натягивает одеяло Кири ей на плечи, а затем проскальзывает между хижинами и исчезает. Паук закрепляет большой вощеный лист над телом Нетейама на случай, если пойдёт дождь, сворачивается калачиком у свечи и засыпает почти раньше, чем закрывает глаза.

***

Он просыпается от резкой, колющей боли в животе. Его горло спазмируется, и он заходится в приступе кашля, который кажется поразительно громким, даже приглушённый одеялом из ламинарии. Каждый кашель лишь усиливает призрачный нож в кишках. Паук беззвучно кричит, когда приступ проходит. Он лежит, обливаясь потом, пока ножевое ранение в кишках не переходит в глубокую боль. Он всё ещё чувствует вкус корабельного масла вперемешку с морской водой, которую он вдохнул, когда его маска повредилась во время всплытия на поверхность вместе с Куоритчем. Вкус не имеет значения. Голод вернулся. Он вернулся, и пожирает его изнутри, словно змееволк. Паук с трудом садится. Небо всё ещё тусклое. До конца Затмения, должно быть, ещё один-два часа. В воздухе тихо и спокойно; его приступ кашля, похоже, не потревожил спящих рядом меткайинцев, также провожающих своих ушедших близких. У Паука кружится голова. Он не может бросить Нетейама. Но ему нужно поесть. В двух шагах от него, почти что на краю песка, растет колючий кустарник; Паук знает из беглого осмотра леса, что корни у него жёсткие, но съедобные. Он пробирается к нему, полусогнувшись от боли в животе. Земля не поддается, несмотря на песок в двух шагах от него. Пальцы Паука натираются о камни и грязь, но он слишком голоден, чтобы обращать на это внимание. Всплеск боли, который причиняет ему лопающаяся кожа, не идёт ни в какое сравнение с грызущими его желудок змееволками. Он находит первый корень — он веретеновидный размером с большой палец, покрытый землёй. Паук споласкивает его в воде, делает быстрый вдох и поднимает маску, чтобы засунуть корень в рот. На вкус тот напоминает жженую кору и грязь, но когда Паук жадно жуёт и глотает, в уголках его глаз собираются слёзы облегчения. Он продолжает копать, теперь уже быстрее, а кончики пальцев начинают кровоточить. Еще два корня, быстро промытые в воде с оттенком сангины, он запихивает их оба в рот и шумно жуёт… — Что ты делаешь? Паук давится дыханием. Он знает этот голос. В последний раз он слышал его, когда отчаянно пил из берестяной миски, аки пересохшее животное. Паук поднимает голову и смотрит в лицо Тоновари. Вождь Меткайина загораживает даже тусклый свет Затмения, его высокая фигура окутывает Паука тенью. Тоновари хмурит брови, глядя на него сверху вниз. — Дитя? Паук открывает рот, закрывает его и начинает паниковать.