Гобелен

      Иногда прохожие, минуя площадь Гриммо, чувствуют странный запах цветов, которых здесь, в центре Лондона, просто нет — ну не считать же цветами несколько чахлых травинок, выросших меж булыжников брусчатки? Но волшебники, волей судьбы оказавшиеся в этом месте, знают, что так пахнут специальным образом высушенные для ритуалов бузина и ландыш. Тонкий терпкий аромат отмечает древний и бесчисленное количество раз прóклятый Дом. И вопреки суеверным ожиданиям — его номер всего лишь двенадцатый.       Дом на площади Гриммо ни капли не изменился даже после того, как его хозяином стал знаменитый Гарри Поттер. Старинный викторианский стиль отделки, полированное тёмное дерево, неизменный дверной молоток в виде змеи… Да, Гарри переделал второй этаж, добавив в интерьер больше светлых оттенков, но Дом — так его привыкли называть дети — равнодушно перенёс обновления, как и его хозяйка Вальбурга, оставшаяся на портрете в холле. После победы мадам Блэк замолчала по своей воле, лишь иногда удостаивая своего домовика парой фраз — впрочем, Кикимер воспринял перемену нрава хозяйки как должное. Дом существовал отдельно от хозяев, пусть и со снисходительным терпением позволял себя перекрашивать, реставрировать… но яростно и молчаливо противился тому, чтобы стать Домом Поттер. О нет, «чистота крови навек» пропитала Дом настолько, что он на всю вечность остался Блэк. Эта истина крылась в замысловатых резных украшениях перил, старинном рисунке обоев и витала в воздухе, пропитанном запахами книжной пыли, бузины, полыни и… почему-то нарциссов.       Джеймс вырос в этом доме, не зная другого, и искренне любил укромные уголки, так подходившие для пряток и шуток. Дом действительно был похож на мрачную хищную тварь из старых сказок или из забытого бестиария — такая и палец откусит за непочтительность, и позволит себя погладить, если подойти с уважением… и жертвой. Но Джеймса Дом терпел так снисходительно, как только мог, словно жалел неразумного человеческого детёныша. Этот детёныш не был Блэком, носил фамилию Поттер и раздражал тем, что всем пошёл в отца — и поэтому Дом никогда бы не принял его.       Не принял бы.       Но когда Джеймс, поругавшись с матерью, взлетает по лестнице на второй этаж, сдерживая злые слёзы, Дом словно сам по себе убирает с его пути коварный уголок паласа, о который так легко запнуться; зажигает поярче газовые светильники и… едва заметно приоткрывает одну из дверей, которую самолично запер отец ещё до рождения детей.       Джеймс протискивается в комнату и чихает от пыли и странного табачно-горького аромата, пропитавшего всё вокруг, а Дом тихо притворяет дверь за спиной мальчика. На старой табличке тускло мелькает — Sirius. Но Джеймсу нет до этого дела — он заворожённо проходит вглубь комнаты, не замечая тусклого аромата лилий и оглядывая старые плакаты с фривольными красотками и мотоциклами. Всё такое… залихватское, бесстрашное, молодое — Джеймс в полнейшем восторге, мелькает даже мысль попросить отца дать ему переехать сюда. Это же шикарная комната, мать опять закатит скандал на тему воспитания — но к чёрту! Он не какой-нибудь слизеринец, а ещё Рег наверняка обзавидуется плакатикам, пусть и будет строить ханжескую морду…       Рег?       Кто такой, чёрт возьми, Рег?       Джеймс Сириус в ошеломлении встряхивает головой. Что на него нашло? Комната уже не кажется такой привлекательной, желания просить у отца здесь остаться точно нет. Да и чего в этой комнате интересного кроме старых плакатов, выгоревших от солнца и занесённых пылью? Да и чего это он подумал, что мать опять поскандалит, она же всегда (почти, но это неважно) понимала его желания. Нет, надо однозначно отсюда убираться — и Джеймс выходит из комнаты поскорее, направляясь к себе.       Но беспокойство не оставляет его весь вечер: отец за ужином спрашивает, всё ли в порядке, мама предлагает чашку горячего молока и пораньше отправиться спать, Альбус глазеет удивлённо и чуточку испуганно… а маленькой Лили всё равно, она возит ложкой в тарелке, размазывая пюре, и Джеймс при взгляде на неё чувствует тепло в душе. Это тепло почти унимает непонятный страх, но Джеймс всё равно не может уснуть — ворочается с боку на бок, шепчет ругательства, но в итоге, влекомый непреодолимой силой, поднимается с постели и крадучись спускается вниз — на второй этаж. Та самая дверь приглашающе приоткрыта — хотя Джеймс помнит, что захлопнул её, а замок глухо щёлкнул!       В ночи пыль незаметна, комната кажется абсолютно жилой… а душе становится спокойно. Джеймс без раздумий перешагивает скрипучую половицу — хотя откуда бы ему это знать? — и устраивается на подоконнике. Английская зимняя ночь темна, от стекла тянет морозным холодом, но мальчик заворожённо смотрит на небо — там в непроглядном мраке ярко блистает Сириус.

***

      Джеймсу хочется и смеяться, и плакать. Дом душит его, давит, Джеймсу кажется, что он здесь совсем чужой, мама пахнет не так, как обычно, носит джинсы и свитера, разговаривает слишком громко… странно, вроде бы раньше мама и пахла по-другому, и касалась иначе? Джеймс думает, что это, наверно, было его глубокое детство, когда мама пахла дорогими духами, а ещё подходила к колыбельке с шелестом шёлкового платья.       Когда Джеймс спрашивает маму, носила ли та шёлковые платья, пока он был маленьким, Джинни Поттер смотрит на сына с удивлением и беспокойством, но всё же отвечает — мягко и ласково, как мама, но не так, как раньше! — что никогда не носила таких платьев. Джеймсу удаётся перевести всё в шутку, но в душе он обмирает от лёгкого ужаса и абсолютного непонимания, что происходит.       Днём Дом не принимает Джеймса, снисходительно терпит его выходки, но иногда позволяет своему презрению сказаться на мальчике. Джинни Поттер уже третий раз за утро — и двадцать восьмой за неделю — залечивает разбитые колени сына и вполголоса жалуется мужу на плохие ступени лестницы. Джеймс молчит, понурив голову — он-то знает, что с лестницей всё в порядке. От тошнотворного запаха пепла и бузины болит голова. Но его никто не замечает, а Альбус недоуменно хмурится, когда Джеймс интересуется у него, не чувствует ли братец бузиновое амбре.       Но ночью Дом меняется. Он бережно кутает Джеймса в тени, ведёт пустынными коридорами, распахивает перед ним дверь спальни — и чутко сторожит покой молодого хозяина. Но ровно до тех пор, пока Сириус не исчезнет с неба, уступая место рассвету. Едва звезда Дома закатывается, то Дом распахивает створки окна, будит Джеймса холодным сквозняком и буквально выгоняет прочь. Нежный лилейный аромат снова перекрывается запахом тления.       Джеймс думает, что сходит с ума. Но окончательно убеждается в этом тогда, когда ночью Дом ведёт его не в комнату, а вниз, где висит гобелен. Джеймс Сириус обходит комнату с гобеленами кругом, морщится — как же надоела эта генеалогия, вот бы Рега сюда, он всегда в этом хорошо разбирался, — и с недоумением прослеживает пальцами тонкую золотистую ниточку. Вот Дорея Поттер, урождённая Блэк, от неё ветвь Джеймса Поттера, ниже — медальон с именем Гарри Поттера и его детей, вот они, все трое: Джеймс Сириус, Альбус Северус, Лили Нимфадора. Но почему же от листика с его, Джеймса, именем идёт тонкая нить-паутинка к обугленному пятну, где едва узнаваема надпись — «Сириус Блэк III»?       Ниточка на глазах у Джеймса обрастает цветами бузины, разветвляется, цепляясь за медальон с профилем «Джеймс Карлус Поттер», маскируется под узор гобелена, но Джеймс знает, что на самом деле эта связь никуда не делась. Бузиновый запах преследует его везде, словно сама Смерть из сказки старается догнать мальчишку — ведь Джеймс Сириус ускользнул от неё вдвойне.       Джеймс смеётся отрывистым лающим смехом, эхо гулко гуляет в пустом ночном коридоре, но его никто не слышит — Дом навевает на хозяев крепкий сон. И только Вальбурга провожает мальчишку взглядом и беззвучно что-то шепчет, а Кикимер, выглядывающий из кухонного чулана, тихонько скрипит:       — Негодный молодой хозяин, разбил сердце своей матушки…       Джеймс Сириус Блэк Поттер бережёт свою тайну, спрятанную на гобелене за цветами бузины, и с тоской ждёт зимы, когда в окне виден Сириус, а Дом признаёт сына хозяина на несколько часов до рассвета родным.       Ветка бузины цветёт в спальне Джеймса круглый год.