Кусты сирени

      Честно говоря, Серёжа ждал. День, два, неделю, месяц… Но так и не дождался. Листочки отрывного календаря неумолимо и безучастно оборвалась до самой середины мая.       Серёжа успел выплакать девушкам все, что только мог. Было обидно и обидно до ужасного. Обижался парень только на себя.       Самому прийти к Олегу Серёжа боялся, стыдился — не мог. Он ощущал себя бесконечно виноватым перед ним, поэтому теперь казалось ужасно неправильным даже подумать о нем. Но тем не менее он думал.       Олег, в свою очередь, старался не думать вообще. Нет, ему ясно дали понять, что он совершенно лишний в той жизни, который живёт Серёжа. Не приятнее, даже чем с Мариной.       Не сказать, что он не хотел бы сорваться к нему снова, ещё раз переспросить, попытаться, разобраться, но что-то все время останавливало, ощущяясь тяжолой ладонью на плече.       Вот и сейчас он просто сидит среди хаоса общей кухни, сжимая в руке какую-то побитую кружку с чаем. Где-то плакал ребёнок, дед Рома что-то уверенно твердил, сидя напротив и дыша перегаром, в дверь звонили уже минут пять.       Олег дёргает бровью, когда Вадим, сидевший рядом и поддакивающий деду, поднимается и, стеля какими-то его личными бранными выражениями, направляется ко входу. Волков на это не обращает особого внимания — тут к соседям часто ходят — и просто отпивает чай, после кивнув собеседнику.       Единственное, что действительно заставляет его дернуться, это Вадим, появившийся в проходе и махнувший в сторону Олега рукой. Сердце даже на секунду замирает, в ожидании непонятно чего, но тут же уныло продолжает ритм, когда, прикрывая белой перчаткой рот, по направлению руки проходит девушка.       — Неужели и он туда же? — Она окидывает взглядом стоящию на столе бутылку и стакан, принадлежащие деду, и оглядывается на Вадима. — Запил?       — Да нет ещё. Держится, черт, — Вадим усмехается и машет несводящему с них взгляд Олегу. — Тань, ты проходи, садись. Гостем будешь, не обидим. Олег, хоть поздоровался бы: сто лет не виделись же!       Честно сказать, сестёр Олег действительно видел, наверное, только года три назад, когда они приезжали «проведать». И вот сейчас Танька, самая старшая, снова приехала.       — Откуда ты здесь? — Олег опускает взгляд в кружку, чуть болтая ей в руке. — Ты ж, вроде, в Москву уехала…       — Да я, как только Вадим позвонил, сразу сюда, — девушка, садится совсем рядом с братом и кладёт руку на его плечо. — Что у вас тут случилось?       — Любовь у нас случилась! — Вадим ставит перед Таней такую же, как у Олега, кружку и поднимает палец вверх, усмехаясь: — Несчастная. Как в «Онегине». Надо вручать, меня же он не слушает.       Олег цокает и дёргает плечом, скидывая руку сестры. Вадим бы ещё весь дом на совет по этому вопросу созвал! Ну как маленький, ей-Богу! Ещё бы чуть-чуть, и Олег сам бы успокоился, а так выходит, что Таньку зря побеспокоили.       — Любовь — она такая, — Таня снисходительно улыбается и ведёт рукой в своей кружевной белой перчатке по спине Олега, будто пытаясь успокоить. — За неё иногда надо бороться, а иногда и руки опустить. Ты главное пойми, что нужно именно сейчас.       — Бороться, бороться и ещё раз бороться! Он без этой своей пташки помирает здесь! — Вадим, параллельно пытаясь прогнать какого-то мужика с кухни, взмахивает руками. — Да его приворожили, что ли? Но идти к ней ещё раз он отказывается, как бы я ни гнал.       — Вадим! — Девушка оборачивается и тихо смеётся. — Я же не с тобой разговариваю! Пусть он сам решит, что он хочет. Если не захочет, ты его никогда не заставишь.       Олег вздыхает и окончательно опускает голову. Да что ж так сложно-то? Он хочет и вполне может. И заставлять его не надо. Только вот что-то уверено бьёт по вискам осознанием, что он просто не нужен.       Он боится. Вот. Он просто боится снова услышать отказ.       — А я вот… за моей-то Шуркой… Пять лет бегал… — Заплетаясь в языке, дед едва выводит слова и громко икает. — Увёл из дому её и на лошади увёз… Уж как она меня любила!..       Олег грустно усмехается. Что же, ему тоже пять лет за Серёжей бегать? Весело выходит! И никак быстро и безболезненно не выходит. Это вот такая настоящая любовь? Чтобы без наигранности, без приторности?       А может и Серёжу взять да и украсть? Вот так, нагло, прямо с работы. И пусть уж будет добр и выслушать, и объясниться. Олег грустно усмехается и кивает своим мыслями.       — Тань, ну ты пойми, — Вадим опирается одной рукой о стол, а второй тыкает себе в грудь, — я же его не заставляю. Но ведь он просто так сдаётся, без боя, можно сказать! Я тебя не узнаю, — он толкает Олега в плечо, — как только трудности появились — ты сразу в кусты? Э-э, брат, так не делается!       — Так говорить неправильно, но я с ним согласна, — Таня поднимает к потолку указательный палец. — Олег, ты рано падаешь духом. Я точно могу сказать, что девушкам нравится, когда за них борятся.       После долго молчания, Вадим несильно, но явно раздражённо бьёт ладонью по столу и подходит к телефону. Быстро пролистав толстую телефонную книгу, он выкручивает диском нехитрый номер и утыкается взглядом в стену.       — О… Добрый день, девушка. Не подскажите ли, я к члену ГорКома Разумовскому попал?.. Отлично!.. А сам он может подойти?.. На работе? А когда у него выходной? Или во сколько вернётся?.. Мне зачем? Да знаете, товарищ интересуется, но спросить стесняется. — Он поднимает взгляд на часы и тянет долгое «ага». — Большое вам спасибо! До свидания.       Олег, все время разговора отрицательно качавший головой и махавший руками, обессиленно опускает плечи и накрывает лицо руками. Ну и что этот дурак сделал?       — Я все узнал, — Вадим снова подходит и под вопросительным взглядом Тани указывает на стрелки. — Либо сегодня в семь, либо послезавтра, либо никогда. Решай.       Марго и Лера решили, что Серёже об этом звонке они говорить не будут. Ничего страшного не случилось, зато появилась надежда на лучшее. Может, теперь что-то все же будет меняться?       Честно, им обеим уже надоел весь этот цирк и эта сопливая драма. Всё же хорошо было, в какой момент они повернули не туда? Наверное, примерно тогда, когда Серёжа решил жить по общественным правилам.       Самое интересное, что решил он, а страдают все.       В квартире же теперь и вздохнуть свободно не получается. Серёжу или все раздражает, или он раздражается из-за всего подряд. Они живут, как на минном поле. Девушки уже заскучали по спокойным вечерам, проходившим за кружкой чая и обсуждением Олега. Хорошо ведь было.       Серёжа работал до умапомрачения, не оставляя времени на какой-либо отдых. Это не радовало никого, но никто не мог ничего с этим поделать. Он же не слушает никого, потому что всегда прав и знает лучше. И тем не менее страдает больше всех.       Олег до последнего тонул в своих мыслях и страхах, но как только крайний срок, стучавший по вискам ужасным «послезавтра» все как-то решилось само собой. Волков просто проснулся утром и в голове его пронеслась одна единственная мысль. Он пойдёт к Серёже. Лучше сделать и не получить желаемого, чем потом всю жизнь жалеть об упущенном шансе.       И Олег собрался и пошёл. Просто так, совершенно не думая о последствиях. Он и не собирался размышлять о том, что будет. Он придёт и просто скажет то, что и так уже месяц вертится на языке.       Приподнятое настроение несло вперёд, заставляя глубже вдыхать запах победы над глупыми никому не нужными устоями и улыбаться неведомо чему. Олег просто идёт, сунув руки в карман брюк и, щурясь, храбро смотрит вперёд.       Если он идёт на казнь, то она станет для него балом. Умереть ему не жалко. Жить в незнании — хуже смерти.       Когда долгая извилистая мощная дорога подводит его к высокому по истине ажурному из-за лепнины дому, сердце начинает отбивать свой ритм в удвоенном темпе, а ничем не перебиваемое счастье наполняет новыми силами, Олег вскидывет голову, рассматривая окна. Только что — он точно видел! — дернулась лёгкая шёлковая занавеска в окне, которое он никогда в своей жизни не забудет, на втором этаже.       Теперь его, должно быть уже ждут, а припоминая последнюю встречу с Серёжей, наверное, ещё и с револьвером. Олег выдыхает. Что ж, пусть это яркое солнце придаст ему сил и смелости.       Серёжа едва не падает, запутавшись в этой чёртовой зановеске. Он хотел просто полить цветок, который ему в добровольно-принудительном порядке поставили на окно девушки, мол, смотри и радуйся, заботься и люби, и едва ли не схватил сердечный приступ. Он сошёл с ума, или прямо сейчас, улыбаясь до ушей и заглядывая в окна, мимо прошёл Олег?       Серёжа едва ли не выбегает в прихожую, облокачивается на дверь и скользит дрожащими пальцами по дверной ручке и замку. Вот бы он шёл сюда, к нему, ещё раз поговорить. Серёжа бы все отдал за ещё одну его неловкую попытку.       Парень точно слышит, как глухо хлопает дверь парадной, как по лестнице пробегают спешные лёгкие шаги. Сердце замирает, и Серёжа закусывает губу, закрывая глаза. Секунды тянутся так приятно-волнительно, словно дурманящий мед; лёгкая дрожь пробегает по коже.       Но ничего не происходит. Шаги стихли, в дверь не постучали. Серёжа обиженно отличает от двери и пинает стоящий рядом ботинок. Неужели ему показалось? Быть этого не может! Или Олег пошёл куда-то дальше, мимо сережиной квартиры? Становится ещё обиднее, но парень решает постоять ещё немного. Может быть, Олег просто стесняется или боится постучать? Хотя робость — это не про него…       Проходит не меньше пяти минут. Серёжа окончательно разочаровываться во всей этой ситуации и, показывая свое недовольство, громко шмыгает, после скрываясь в комнате.       Он же так ждал Олега, а тот так и не постучался, а может и вовсе не пришёл! Разве так можно поступать? Серёжа садится на кровать и подтягивает к себе колени.       Ну и не надо, ну и пожалуйста, не очень-то и хотелось!       Олег честно дошёл до самой двери, но там, словно кто-то колдовал, не смог даже глаз поднять. Ему стало вдруг так плохо и больно, что простое «постучаться» — стало чем-то невыполнимым.       На него словно что-то надавило. Ему вдруг стало ужасно трудно дышать. Олег едва ли ощущал что-то подобное, но был уверен, что больше ощущать это он просто не хочет.       Стало как-то даже холодно и пусто. Где-то глубоко в сердце что-то больно кольнуло, в воспоминаниях ярко и красочно расцвели подснежники, рассыпанные на холодном полу в луже мутноватой воды.       Словно гром среди ясного неба, прозвучала одна единственная мысль: «а надо ли оно тебе?». Да, надо. Безумно надо. Но отчего-то совершенно невыполнимо.       В итоге, так и не решившись, Олег просто уходит. Да, он готов признать, в этой ситуации он скорее трус, которому легче уйти и забыть, чем добиваться. Он просто не может. Хочет и, черт возьми, просто-напросто не может.       Едва ли не спотыкаясь то ли о камни, то ли о собственные ноги, Олег покидает небольшой дворик и останавливается только возле остановки. Ну и что теперь?       Уйти домой, так ничего и не сделав — означает упустить единственный шанс и винить себя всю оставшуюся жизнь.       Пойти назад, постучаться — действительно пойти на казнь и тратить множество сил на то, чтобы умерить свои эмоции (возможно впустую!).       Олег устало садится на лавочку остановки и опускает взгляд в землю. Голова уже идёт кругом от всех тих раздумий. Как же все-таки все это сложно.       — И чего ты сидишь?       Олег, вздрогнув, вскидывет голову и, словно мучаясь ужаснейшей головной болью, закрывает глаза. Перед ним, совершенно растрепанный и улыбающийся во все тридцать два, стоит Вадим едва удерживая в двух руках огромнейший, по меркам Олега, букет из веточек сирени.       Вадим, не дожидаясь ответа, вкладывает в руки Олега букет и, взяв за локоть, едва ли не рывком заставляет подняться:       — Волков, ты такой тюфяк, что про тебя лет через сто напишут поучительный рассказ, чтобы никто больше не вздумал пытался вернуть свою любовь так! И это ты называешь «я поговорю с ним»?       Олег, поправив в руках, кажется, вполне себе небольшие кустики, неловко улыбается и снова поднимает взгляд к солнцу. То ли из-за того, что облако, закрывавшее его тёплые лучи, ушло, то ли от невероятно сладкого запаха сирени, но Волков точно уверен, что теперь ни за что не сдастся. Он не позволит это самому себе.       — Какой у нас план? — Заражаясь хорошим настроением, Олег улыбается и направляется к окнам Серёжи, вслед за Вадимом.       — Плана нет, действуем по ситуации. — Вадим усмехается и, остановившись, толкает Олега в плечо, — Какое окно?       Олег, совершенно забыв все уроки родителей и сестер, указывает пальцем на снова дернувшуюся занавеску. Некогда сейчас думать о правилах приличия. Сейчас самое важное, это до Серёжи достучаться.       — Короче говоря, — Вадим наклоняется, подбирая с земли небольшой камень, — я стучусь — ты говоришь. В случае чего, я отвлекаю внимание — ты решаешь свои дела сердечные.       Олег, затаив дыхание, смотрит, как камень подлетает и попадает ровно в стекло, оставляя на нем нервную извилистую трещину. Звон удара словно пронзает насквозь, становясь громче шума жизни и автомобилей на улице.       Серёжа, в компании девушек, так удачно собравшихся в его комнате, едва ли не подпрыгивает. Его брови удивлённо ползут вверх, а Лера, цокнув, подходит к окну и, одернув занавеску, открывает окно, высовываясь в него на половину.       — Ничего нового не придумали? Новое будете покупать! — Её голос звучит действительно грозно. Даже Вадим звонко присвистнул.       — Пусть Серёжа подойдёт! — Олег едва перекрикивыет проходивший мимо трамвай. — Нам нужно поговорить!       Лера выпрямляется и оборачивается к парню, кивая на окно, мол, иди поговори со своим ненаглядным. А Серёжа так и подскакивает, сам не замечая, как подходит и опирается руками о подоконник.       — Волков, уже вторая рама! Я участкового вызову!       Олег на секунду замирает, едва веря своим глазам. Неужели Серёжа действительно подошёл к окну, начал говорить и, кажется, улыбнулся? Вадим, чувствуя заминку, снова толкает Олега в плечо, мол, чего молчишь — говори, давай.       — Вызывай — я не боюсь! — Олег усмехается и тратит секунду, чтобы прочистить горло. — Я поговорить с тобой хотел, а так надёжнее, чем через дверь!       — Надёжнее?! То есть, вместо разговора по душам, ты решил устроить представление для всей улицы?! — Серёжа позволяет себе тихо усмехнуться. — Не буду я с тобой так разговаривать!       И парень действительно закрывает окно. Сложно сказать, что заставило его это сделать, но почему-то он был уверен, что Олег не уйдёт просто так.       Олег секунду всматривается в искрящееся на солнце стекло и тихо вздыхает. Он сам наклоняется, берет камень и, не слушая предложений Вадима действительно уйти, бросает его в окно. В соседнем целом стекле появляется ещё одна извилистая трещина, а за ней и Серёжа снова открывает створки:       — Ты должен мне новую раму!       — Эх, сейчас бы гармонь сюда! — Вадим встаёт в позу «руки в боки» и оглядывается на удивлённых прохожих.       Он едва ли успевает закрыть голову руками, когда в него из окна на первом этаже вылетает чей-то башмак. Олег заметил этот башмак чуть раньше, поэтому успел просто отойти в сторону.       — Алкашня, вы чего орете? — Совершенно недовольный и растрепанный казах или бурят — кто их, узкоглазых, разберёт! — с первого этажа, грозит Вадиму кулаком. — Телефон для кого придумали?!       — Ничего не алкаши! — Вадим уверенно подходит к окну и корчит недовольное лицо. — У моего товарища тут очень важное дело! Нетелефонный разговор!       — Сейчас участковый подъедет, и мы разберёмся, кто здесь алкаш, и у кого какой разговр, — парень с первого этажа натягивает очки и откидывает явно мешающие ему вьющиеся и торчащие во все стороны чёрные волосы.       Олег позволяет себе посмеяться, секунду поглазев на эту картину, но потом поднимает взгляд к Серёже.       — Если ты меня не пустишь!..— Олег растерянно оглядывается, будто выискивая то, чем можно подтвердить свои слова. — Если ты меня не пустишь, то я под трамвай лягу! — И в доказательство, он встаёт на пути, внимательно рассматривая изменившегося в лице Серёжу.       — Ты дурак, что ли?! — Серёжа выпрямляется и складывает руки на груди. — Кто вообще сказал, что тебя не пустят?!       Олег на секунду замирает, глупо обводя Серёжу взглядом. И правда, а кто сказал, что его не пустят? Волков уже собирается объясниться, сказать, что Серёжа сам просил оставить его в покое, когда едва ли не с обеих сторон его оглушают свист и гудок.       Справа прямо к нему бежит уже знакомый участковый, рукой приказывая вернуться на тратуар. Слева, неуверенно сбавляя ход и крехтя, шёл трамвай. Красота!       Под звонкое разноголосое «дурак, сойди с путей!» со всех сторон, Олег бодро ступает на тратуар и вновь вскидывет голову к Серёже, который, держась за край рамы, опасливо наклонился и рассматривал картину внизу.       — Так значит пустишь? — Волков улыбается и, щурясь из-за слепящего солнца, прикладывает руку ко лбу козырьком.       — Пустит, пустит, поднимайся быстрее, — Вадим, подойдя к другу, толкает его в сторону арки.       Олег, перед тем, как скрыться за поворотом, успевает рассмотреть только то, как Вад закидывает прилетевший в него башмак назад в окно на первом этаже и, не давая договорить парню, обращавшего к участковому и тыкавшему пальцем на виновников беспокойства, закрывает створки окна.       Расстояние от двери парадной до двери квартиры, которую, между прочим, уже открыла Марго, пролетает едва ли за секунду. Олег взволновонно выдыхает и, перед тем как зайти, хлопает себя по карманам брюк. Ничего не потерял и не забыл, уже прекрасно.       Серёжа вовсе забывает про окно и то, что теперь происходит внизу. Он неуверенно оглядывается на Леру, перебирая пальцы. Девушка, улыбнувшись, кивает и выходит из комнаты.       Разумовский ловит себя на совершенно абсурдной мысли, что он хотел бы выглядеть сегодня как-то даже особенно. Поэтому он, обкалывая руки иголкой, цепляет на край воротника своей рубашки тоненькую сирень-брошку, которая кажется теперь совсем крошечной, и, окончательно разволновавшись, накручивает на указательный палец небольшую прядку волос и прикусывает губу. Кажется, весь тот мондраж, что накатил каких-то десять минут назад, вернулся вновь, заставляя трястись в десять раз сильнее. Где там Олег? Теперь-то он придёт?       Едва не запутавшись в собственных ногах, Олег разувается и, приветственно кивнув Лере, подходит к комнате Серёжи. Вздохнув, он перекладывает сирень из одной руки в другую. Надо же! Он только сейчас понял, насколько же этот букет большой и тяжёлый. Интересно, добавит ли он каких-нибудь шансов?       Олег тихо и коротко стучится, ждёт секунду и неуверенно, придерживая дверную ручку рукой, заходит а комнату. Ему совершенно некогда примечать изменения в интерьере комнаты, когда прямо перед ним наконец-то стоит тот самый Серёжа, к которому он так тянулся весь месяц.       Да, именно он. Такой взволнованный, с искорками в ясных глазах и едва заметной улыбкой в уголках губ.       — Серёж, правда, дай мне, наконец, сказать тебе все, что я думаю по этому поводу… — Олег на секунду запинается, откладывает букет на стол и подходит чуть ближе, укладывая руку где-то возле сердца. — Я не хочу менять наше счастье на довольство каких-то там людей. Ну в самом деле, нам жить или им?       Серёжа складывает руки перед собой в замок и, едва сдерживая улыбку, кивает. Честно, ему уже абсолютно все равно, о чем теперь пойдёт речь; он и так знает, что не прав. Но ему ужасно хочется слушать все это.       — И я думаю, что наши проблемы должны решать мы, а не ты. И, если что-то не ладится на работе, нужно решать эти проблемы на холодную голову, а не рубить с плеча. — Олег делает малюсенький и неуверенный шаг ближе. — Давай мы все спокойно обсудим и что-то решим? Это же, наверняка, лучше, чем просто бегать друг от друга.       Серёжа нетерпеливо кивает и, так и не сдерживая улыбки, позволяет себе совершенно бездумно и неловко прижаться к Олегу, складывая руки на его плечах и наконец позволяя себе снова с головой окунуться в его безграничную любовь.       — Олеж, я просто ужаснейший дурак. Мне пригрозили, сказали, что я наврежу тебе… — Серёжа скользит руками по плечам Олега и прячет лицо где-то в изгибе его шеи. Кто бы только знал, как он соскучился по этому прекрасному чувству, когда он просто доверяет всего себя одному единственному человеку, позволяя себе побыть слабым и беззащитным. — Я так испугался, решил, что так будет лучше, хотел оттолкнуть тебя… Я так рад, что у меня это никогда бы в жизни не получится.       Всё это время Серёжа едва вывозил все, что навалилось — точнее, что он сам навалил — на его плечи. Клавдия озверела совсем, проблемы с библиотеками и работой кинематографа, ужаснейшие сомачувствие и настроение неимоверно давили.       Ещё и эти подснежники…       — Если ты и правда готов любить меня и дальше, если ты не боишься повторения этой ситуации в будущем, то я обещаю, что больше никогда в этой жизни не буду принимать такие важные решения самостоятельно.       Серёжа отстраняется, аккуратно обвивая шею Олега руками, и заглядывает, Волков готов поклясться, в самую душу своими большими бескрайними глазами-океанами. И Олег кивает. Он готов. И любить готов, и терпеть, и переносить все невзгоды.       Любовь — она же такая. За неё бороться надо.

***

Мы Бумажные Цветы

      Серёжа, улыбаясь, аккуратно ведёт кончиками пальцев по нежным белым лепесткам. Весь май Олег один за другим носил ему букеты сирени, а теперь вот, когда сирень отцвела, перешёл на черёмуха и яблони.       Ранее утро забирается под лёгкую чужую рубашку прохладным сквозняком, щекочет нос запахом ночного дождя и светит в комнату золотыми лучами солнца. Серёжа осторожно утыкается носом в белоснежные кисти и медленно вдыхает, закрывая глаза.       Все же поставить вазу на тумбочку рядом с кроватью — лучшее решение. Сколько же счастья приносят эти букеты по утрам.       Серёжа тихо хихикает и оборачивается, когда рука Олега, лежавшая где-то рядом, медленно скользит вдоль талии, вызывая стада мурашек.       — Я думал, ты будешь дольше спать, — парень полностью порачивается к Олегу и ложиться рядом, укладывая одну руку поверх его руки, тихо звякая их кольцами, которые Олег, как оказалось, хотел подарить ещё при встрече в парке.       — А ты снова проснулся раньше, чтобы посмотреть на цветы? — Олег усмехается, приобнимая Серёжу.       — Я очень люблю знаки твоего внимания. Я и те подснежники потом собрал и поставил на эту тумбочку.       Серёжа жмурится, когда Олег аккуратно и быстро целует его в уголок губ и накрывает одеялом, пряча от утренней прохлады. Как же ему нравятся эти милые и едва различимые ухаживания.       Олег, тихо вздохнув, поправляет растрепанные вьющиеся пряди волос Серёжи. Попозже он обязательно заплетет ему длинную косу, или две, а может и вовсе какую-нибудь замудренную причёску сделает, а сейчас он хочет ещё немного полюбоваться этим нежным утренним образом. Им ведь невозможно не любоваться.       Их общие выходные всегда самые прекрасные, даже если проходят почти одинаково. Они всегда либо идут гулять, либо сидят дома, но каждый такой день навсегда остаётся в самом сердце.       Серёжа, улыбаясь, укладывает голову на плече Олега и тихо вздыхает. У него так много эмоций, что он даже не знает, как выразить их все.       — Je t'aime, mon cher loup, — шёпот тонет в звуках рожающейся утренней суеты. Серёжа легко касается губами ближайшего шрамчика Олега.       — И я тебя люблю, пташка ты моя. — Олег, в свою очередь, целует Серёжу куда-то в волосы.       Кажется, именно за эти милые мгновения каждый из них готов был отдать жизнь. Наверное, они и боролись за то, чтобы просто лежать вот так, обнимаясь, думая каждый о своём, но все равно желая тратить друг на друга каждую доступную секунду.       Они, как какие-то школьники, так глупо, но так мило не могут просто-напросто надышаться друг другом. Им ведь и вечности не хватит, чтобы исчерпать свою любовь.