спаси нас всех.

В ту ночь, явившийся незнакомец в поместье Рагнвиндров, освященный лишь лунным светом, Кэйе привиделся призраком. Призраком прошлого. Одновременно прекрасным и при этом до жути пугающим, словно явившимся по его же душу: аристократичная бледность, будто он — фарфоровая кукла; такой оттенок попросту не может иметь простой человек, глаза голубые, небесно голубые — это бездна, леденящие душу, заставляющие сердце в груди прекратить отбивать свой ритм. Звезда надежды в его глазах. Лицо его не выражало ни единой эмоции, ни один мускул не дрогнул, поняв, что на него таращатся в недоумении. Признаться, Альберих испугался того, но быстро успокоился, когда понял, чьи это глаза. Чистокровный Каэнриец, коих Кэйа не успел застать после… трагедии. — Спаси нас всех, мой юный господин, — шепчет лишь одними губами светловолосый незнакомец и исчезает прежде, чем в комнату бы вошел Дилюк. Его то шаги он, видимо, и услышал, и был спугнут, как дикий зверь, остерегающийся людей. Кэйа вроде бы плакал… Да, правда. У него даже лицо по прежнему мокрое от слез и глаза режет, но он больше не плачет. Он ошарашен столь поздним визитом неизвестного, который даже представиться не удосужился: вот так взял и исчез, открыв пространственный переход. Шагнул в это Черную Дыру и исчез. Дилюк останавливается в дверном проеме, тупит с минуту на Кэйю, и лишь спустя секунды три прикрывает за собой дверь. Дилюк ценил Кэйю, его чувства и переживания, и всегда слушал его. Даже сейчас он готов сделать это, разглядев в полумраке блики от слез на коже. Усаживается на свою постель и выжидающе смотрит. Младшему Рагнвиндру слишком сложно справляться со своими эмоциями и чувствами — он просто не понимает, что правильно и что нужно ощущать в такие моменты. — Я готов тебя слушать, — спокойно начинает тот, опираясь руками о постель. Кэйа шмыгает носом и только сейчас осознает, что Люк видит его заплаканное лицо. Какой ужас. В прикроватной тумбе находит свой платок голубого пастельного цвета и вытирает им лицом, глаза, щеки. Сейчас тот самый момент, когда Кэйа не хочет ничего говорить, а просто прижаться к чужой груди и… помолчать. Да, наверное, сейчас это будет куда лучше, чем что-то обсуждать. Более того… что он скажет? Да и Дилюк такой человек, с которым комфортно даже молчать. «Ко мне явился Каэнриец»? Да Дилюк придет в ярость или, как минимум, непонимание. Или сочтет Кэйю за безумца, иначе каким образом кто-то сюда проник незамеченным. Но Кэйа видел. Видел, как открылся некий темный портал, слышал этот неясный, но очень пугающий звук, а потом увидел эту высокую фигуру молодого человека, на вид которому было явно меньше тридцати лет. — Просто снова вспомнил о своей жалкости, вот и все, — с печальной улыбкой говорит парень и жмется к груди названного обрата. Поняв, что его обнимают в ответ, Кэйа мягко улыбается, чего Люк, естественно, не видит. В его объятиях очень тепло и спокойно. Будто оберег. Будь возможность всюду таскать его с собой или иметь «оберег», способствующий призыву Рагнвиндра… Как жаль, что это невозможно. Дилюк фыркает недовольно и слегка дергает младшего за порядку волосы, Кэйа, в свою очередь, айкает. — Дурак. Глупости не говори. У тебя есть мы: я, отец, Аделинда. И мы тебя любим. Я тебя люблю. Слышишь? — Правда? — глаза его округляются в наигранном удивлении и Дилюк верит этому удивлению. Какая мерзость — эта ложь. — Правда-правда, глупый, — ладонями Дилюк утирает смуглые мокрые щеки от слез и слегка треплет Кэйю за щечку, а тот в свою очередь улыбается, пару раз несдержанно всхлипнув. Еще одно подобное заявление Дилюка и Кэйа попросту взорвется: расскажет все-все, расплачется и будет молить о пощаде. От одной мысли, как на него будет смотреть Дилюк, ему становится плохо, просто отвратительно. Как на жалкого червя. А Крепус? С полным разочарованием. Крепус принял бедняжку в свою семью, рисковал в тот день своей жизнью, чтобы забрать потерявшегося ребенка столь сильный ливень и что в итоге? Извивайся, Кэйа, извивайся — ведь только это ты и можешь делать. Ведь ты последняя надежда Каэнриарха. Спаси нас всех.

***

— Смотри-смотри! Вон та похожа на-а…кристальную бабочку, — красноволосый восторженно тычет пальцем в звездное небо на похожее созвездие, а Кэйа пытается что-то разглядеть. Честно, не особо видит в показанном ему созвездии эту самую кристальную бабочку, но для все равно согласно кивает. — А эта-а… Кажется, каэнриец не слушает более мальчишку, сидящего рядом, а смотрит зачарованно в звездное небо. На самом деле, если всматриваться в небо, то можно действительно рассмотреть созвездия, а не просто скопище множества маленьких сверкающих точек. Вот он — лев, четырехлистный клевер, сова, круг, напоминающий щит или дугообразную дорогу, павлин, песочные часы и много-много других. Были те, которым Кэйа находил объяснение и мог хоть как-то обозначить их, а были те, которые вводили в полны ступор и заставляли задуматься «что это?».

Небо — это ложь.

Единственное, что можно лицезреть и днем, и ночью — это парящий в небе «остров» — Селестию. Бога, куда могущественнее Семерых Архонтов. Боги, что уничтожили королевские земли, дабы усмирить бедствие внутри Каэнриарха, не позволить всему этому расползтись, как болезнь, по всему Тейвату. В наказание жители стали скитающимися монстрами — не разумными хиличурлами; лишь единицы по неизвестной причине остались в рассудке, обозленные на Богов. — Э-эй! Ты меня вообще слушаешь? — перед глазами начинает маячить чужая ладошка и Кэйа в сию секунду возвращается в реальность. С явно выраженным недовольством на него смотрел Дилюк: смешно хмурит брови и дует щеки — ну точно капризный ребенок. Вся эта «обида» секундная. Будто что-то разглядев в глазах на против, на лице красноволосого читается детское удивление. Кэйа вопросительно вскидывает бровь, мол «что-то не так?», а только потом осознает, что дело в лице. Автоматически начинает ощупывать свои щеки, нос, лоб, веки — но ничего. У Дилюка это вызывает лишь тихий смешок. — У тебя звезды в глазах. Ты знал? — Ох, правда? — саркастично, за что получает легкий толчок в плечо и Альберих, не удержав равновесия, падает на спину, на мягкую траву, успевшую слегка покрыться росой. Еще и корчиться начал: «убит». Дилюк закатывает глаза и недовольно цокает в своей манере. Кэйа забавный и шутит иногда смешно, но Дилюка это порой жутко вымораживало и злило, особенно в ситуациях, когда стоило быть серьезнее. — Честно, не считаю это чем-то красивым. — Это красиво. Ты не такой, как все — и это видно сразу, — двигается ближе немного и нависает над чужой головой. — Хуже, когда ты сливаешься с толпой, — печальный вздох. Слова, сказанные названным братом, проносятся у Кэйи в голове по нескольку раз, как эхо ударяется о стены огромного почти пустого зала с высокими потолками, откуда «вырастает» роскошная большая люстра с драгоценными камнями, отражающих свет. Ты не такой, как все. Прокрутив эту фразу еще несколько раз в собственных мыслях, уголки губ невольно тянутся в улыбке — теплой, искренней. — О-ох, снова ты в облаках витаешь… — Дилюк не договаривает, нарочно или нет — неизвестно, и опять тяжело вздыхает, отстраняясь, но лишь для того, чтобы удобнее лечь рядом и продолжить свое занятие; теперь указательным пальцем показывать будет брату созвездия, ведь он просто уверен на все сто — Кэйа не видел и не понимал, где из предыдущих звезд Дилюк видел кристальную бабочку и прочее.

***

Потерять свою индивидуальность, которую Дилюк буквально даровал ему, указал на эту изюминку, которую Кэйп до последнего считал уродством и проклятьем, позорним пятном, было равносильно вывернуть всего себя наизнанку. Люк любил Кэйю, как и Кэйа любил Дилюка. Второй, кажется, больше, но это более не имело значения. Кэйа не находит слов, глядя на то, как Дилюк держит на руках тело собственного отца. Мёртвого отца. Плечи юношеские подрагивают, а с его стороны слышатся всхлипы, шёпот: быстрый и не разборчивый. Альберих стоит в оцепенении, не в силах даже что-либо сказать; рыцари, с которыми Кэйа спешил на помощь, тоже. Они молча принялись осматривать повозку и «место преступления». Любимым цветом Дилюка в юности был белый. Он почти всегда надевал нечто с белым элементом или элементами: белые рубашки, брюки, жилетки сочетал с чёрными рубашками и так далее. А сейчас, глядя на перчатки, белые перчатки, пропитанные алой кровью отца насквозь, он готов вот-вот сойти с ума. Дилюка давит, давит эмоции и порыв закричать от боли. Он просто на грани расплакаться. В знак утешения на плечо ему опускается ладонь названного брата, которую в следующую же секунду он скидывает. Да так грубо. Так и говоря «не трогай меня». Ощетинился, как кошка или ёж и дикообраз, выпустивший все свои иголки в протесте, чтобы к нему не подходили и не трогали. — Почему? — скрипучим голоском тянет Рагнвиндр. Вот-вот расплачется. Кэйа срывается: он падает на колени рядом и утягивает в крепкие объятия Дилюка. Прямо как когда-то тогда, ночью… когда огонек застал Кэйа в слезах, ошарашенным. В тот самый день, когда явился некто, как Хранитель Ветки. — Почему?.. — Тебе больно. Я тебя понимаю. Терять близких людей очень больно, — смотрит на мёртвое тело, аккуратно уложенное у повозки, поглаживая Дилюка по спине, как котенка, лишь бы успокоить. Холодное и уже побледневшее. Крепус мёртв. Крепус… мёртв? Повторяя раз за разом это у себя в голове, Кэйа отчего-то улыбается, да так нервно. Успокоившись, продолжает. — Нам нужно вернуться в город. В Ордо Фавониус напишешь, как все было, как все случилось. «Крепус мёртв». — Ты не понимаешь, — скрипя зубами. Его трясет и Кэйа это ощущает. Словно тот провел значительно долгое время на Драконьем Хребте или перенервничал на вступительном экзамене в рыцари. Шепчет. На ухо. Чтобы никто не услышал. — Это я его убил.