Сплетающие осколки

Темнело. Небо начало окрашиваться в оранжевые и фиолетовые тона приближающегося заката. Лес вокруг бегущей Мэри постепенно засыпал. Щебетание птиц сменялось на стрёкот сверчков. Титаны медленно усаживались на землю, превращаясь в жуткие, исковерканные статуи. Не верилось, что утром они восстанут и принесут новый ужас человечеству. Марко прикинул, что они достигнут Троста, когда окончательно стемнеет. «Это хорошо, — подумал он, — меньше света, больше шансов остаться незамеченными». Гибрид выбрал способ пересечения стены и начал формировать крылья. У Марко не было времени задумываться из-за непрекращающейся беготни, но одна мысль на задворках сознания его всё время продолжала напрягать.       — Мэри? Ты в порядке? — для Марко не осталось незамеченным, что титан с момента, как они сбежали от разведчиков, не проронила ни слова.       — Да. Я… в порядке, — медленно подумала она.       — Мэри…       — Ты злишься на меня, верно? — прорвало титана.       — Злюсь? — Марко не совсем понял, о чём она.       — Я ушла с поляны, хотя ты мне запретил, пошла по телам, попала в ловушку, и тебе пришлось меня спасать. Я… прости меня…       — Мэри, — Марко попытался подобрать слова, — я не злюсь, ну, то есть я понимаю, что должен, но я больше испугался.       — Испугался?       — За тебя, — ответил гибрид, — что они тебя убьют, и, когда мы ушли, я почувствовал лишь радость и облегчение. Просто пообещай, что больше не будешь игнорировать мои приказы. Теперь ты на своей коже почувствовала отношение разведчиков к титанам. Они не любят шутить, — попытался разрядить атмосферу гибрид. Он погладил её по загривку, ощутив нарастающее смущение титана. Они добежали до Троста в наступившей темноте. Пока они приближались, Марко немного сменил направление. Теперь они бежали вплотную к стенам. Был шанс проскочить незаметно, не попадая в зону обзора дозорных Гарнизона. Кроме того, Марко хотел преодолеть стену ближе к стыку. Городской карман вывернут не внутрь Розы, а наружу в Марию и то место, где стена Роза переходит в карман Троста называют стыком.       — Так, — обратился он к Мэри, — я вижу огоньки города и деревья возле стены, подбросишь меня и спрячешься там. Затем подождёшь, пока я не вернусь, и мы побежим обратно, — поделился гибрид примерным планом.       — Хорошо, — ответила Мэри и добавила, — сэр. Марко закатил глаза, проверил крепление посуды и приготовился к прыжку. Мэри остановилась возле стены, схватила гибрида за ногу и, набрав скорость, запустила Марко вертикально вверх. Гибрид ядром полетел к вершине стены, прижимаясь практически вплотную к величественному сооружению. Когда ускорение, данное Мэри, угасло, Марко стал поддерживать тягу своими крыльями. Подбираясь к вершине, он, убедившись в отсутствии огоньков солдат, вытянул жгуты УПМ и, взлетев над стеной, выстрелил кристальными крюками в центр плоской платформы и сложил крылья. Под действием ускорения гибрида развернуло по дуге, и он оказался с противоположной стороны стены головой вниз. Не раскладывая крылья, Марко продолжил пикировать вниз, в город, и лишь у крыш домов снова расправил крылья и снизил скорость, перейдя на парение. Теперь он пытался досконально вспомнить, где находится дом Жана. Он побывал в нём лишь однажды, но запомнил надолго.

***

На следующий день после кулинарного конкурса командира Пиксиса, выигранного группой Жана благодаря омлету его матери, взяв увольнительную, Кирштейн решил всё же зайти к ней. Парень, подойдя к Марко, буркнул: «Пойдём со мной», — и они пошли. Сначала Марко даже не понял, собственно, куда они идут, но, так как Жан был не в настроении, решил не уточнять. Он подумал, что поход был импульсивным порывом Кирштейна, так как тот то останавливался, то начинал неразборчиво мычать, то возводил руки к небу. Наконец, постоянно останавливаясь, они всё же добрались до нужной улицы. Марко сразу её запомнил. Здесь располагалось малое подобие рынка: лотки с фруктами, овощами и даже безделушками, магазины всякой всячины. Но больше всего Марко впечатлила булочная. Во-первых, потому что запах выпечки был потрясающим. Яблоки, клубника, вишня, о, как Марко любил вишню, ну, а во-вторых, потому что Жан завёл его прямо в эту пекарню. И, не здороваясь, спросил продавца:       — Миссис Кирштейн здесь?       — На перерыве, — был ему рефлекторный ответ, — а ты вообще кто? Но продавец не успел закончить фразу, как Жан развернулся и, схватив Марко за руку, уже выходил из пекарни.       — Жан, куда мы идём? — всё же решился поинтересоваться Марко.       — Туда, куда я, надеюсь, никогда не вернусь. Хмурое настроение Жана стало ещё мрачнее, когда они подошли к большому двухэтажному дому в конце улицы. Он подошёл к двери и стал топтаться на пороге, не решаясь постучать. Марко его не торопил. Однако смелость Жану и не понадобилась: краем глаза Марко увидел движение в окне, быстрые шаги, и тут же дверь распахнулась. Марко всего на секунду увидел миссис Кирштейн, низкую и полноватую женщину с круглым и добрым лицом, прежде чем она набросилась на Жана и обняла его за шею с возгласом:       — Жанчик!       — Отпусти, жен… — Жан осёкся, глядя на Марко, — мама.       — Ох, — она тоже заметила, что сын пришёл не один, — не стойте на пороге! Заходите, заходите! Я на стол накрою, — и тут же засеменила внутрь дома.       — Мы не… мы на секунду! — хотел остановить её Жан и не успел. Тогда он густо покраснел и обратился к Марко. — Она всегда такая, — Жан не поднимал глаз с пола и смотрел на сапоги друга.       — А по-моему, она милая, — улыбнулся Марко и почувствовал укол ревности. Приветствие миссис Кирштейн своего сына было очень контрастным по сравнению с отношением матери Марко к нему. И так было даже до того, как его исключили из родового круга. Его мать была из семьи обедневших аристократов, и её сдержанное, даже холодное поведение это только подчёркивало. Напрягая всю свою память, Марко не мог вспомнить материнских объятий, а про милое прозвище и речь заводить глупо. Они прошли внутрь, и Жан повёл гостя в столовую. По пути Марко заметил, что дом Кирштейнов довольно богат. Конечно, он мало где бывал, но украшавшие стены картины, написанные маслом, заметил. Такая персональная работа требует немало вложений и времени. У его семьи тоже есть большой портрет со всеми членами, и Марко помнит, сколько времени им всем пришлось стоять неподвижно, изображая статуи, пока художник не закончил работу. Рассматривая полотна, Марко обратил внимание на одно с изображением ребёнка. Ему было максимум три годика. Малыш был довольно полным, с большими щеками и русой копной волос. Но более всего приковывала взгляд широкая и искренняя улыбка. Парень не выдержал и остановился, пытаясь внимательно рассмотреть полотно.       — Красивый, — сказал он. Жан не сразу заметил остановку Марко, но, повернувшись, увидел, что привлекло внимание друга, и закашлялся.       — Марко, пойдём, это не то, на что стоит смотреть…       — Это ты? — понял гость. — Ты такой милый.       — Я не милый! — вспылил Жан. Он был красный, как помидор, и, казалось, готов взорваться, как перезрелый овощ. Чтобы не смущать его ещё больше, Марко проследовал в столовую, где мама Жана уже поставила несколько блюд на стол.       — Присаживайтесь, мальчики, — пригласила она, — Жанчик, не хочешь представить своего друга?       — Не называй меня так, — зашипел Кирштейн и покраснел ещё гуще. Марко решил взять инициативу в свои руки.       — Я Марко, Марко Бодт, мэм, — представился он, заложив левую руку за спину, правую вперёд и поклонившись.       — О, какой милый, вежливый мальчик! Приятно познакомиться, Марко! Жанчик, почему ты не писал, что наконец-то завёл друга? — Жан лишь тихо заскулил. Обед проходил в атмосфере неловкости. Так воспринял это Марко. Со стороны Жана уж точно, тот краснел и мялся, словно они парились в бане, а не просто общались за обедом. Поэтому большую часть времени с мамой Жана говорил Марко. В своё время Бодта обучали искусству поддержания светской беседы, так что он с удовольствием прикрыл бы Жана. Однако это не понадобилось. Миссис Кирштейн оказалась весьма доброжелательной и общительной женщиной и самостоятельно охотно делилась историями о семье Кирштейнов в целом и о детстве Жана в частности. От Марко требовалось только слушать и вежливо кивать. Обед же был выше всяких похвал. Марко давно не пробовал такой вкусной домашней еды. Наверное, со времён, когда он ещё был вхож в семью Боттичелли. В армии их баловали только похлёбками разной степени густоты, хлебом и иногда полезными, но безвкусными сухарями. И лишь к концу обеда Жан набрался смелости и сделал то, зачем пришёл: поблагодарил мать за омлет, принёсший победу в соревновании. При прощании мисс Кирштейн хотела нагрузить их едой, постоянно причитая, что Жан ужасно худ. На что тот возмущался, что он не тощий, а жилистый и просто усердно тренируется. И лишь покинув ту улочку, скрывшись за поворотом, Жан пришёл в себя и зашипел:       — Никому ни слова, понял?       — Хорошо, — просто ответил Марко, — хотя я и не понимаю, почему. У тебя отличная мама. Да и если ты так стесняешься, то почему взял меня с собой?       — Я не стеснялся, я просто, — Жан замялся, — с тобой… ты… я был более уверен, что мы не потеряемся, — нашёлся он и опять покраснел.       — Я рад, что ты считаешь меня другом и достаточно доверяешь, посвящая в такую щепетильную операцию, — сказал Марко тоном, которым докладывал Шадису результаты уборки туалетов.       — Да пошёл ты! — огрызнулся Жан и ударил Марко в плечо.

***

Вынырнув из воспоминаний, Марко уже примерно представлял район и улицу, где находился дом Кирштейнов. Хотя дело и осложнялось темнотой. В какой-то момент, перейдя на бесшумное УПМ, Марко стал не только выглядывать цель, но и следить за обстановкой, чтобы случайно не напороться на патрули. И заметил странное расположение огоньков. В отличие от Эрмиха и Подземного города, где огоньки отдыхающих людей в темноте сливались в одно большое солнце, здесь они напоминали звёздное небо. Редкие скопления людей то тут, то там. «Странно», — подумал Марко. Он знал, что в город входили титаны. Память гибрида подсказывала, что первично у армии была эвакуация гражданских перед началом развёрнутых атак. «Неужели не успели и гиганты выкосили часть населения?» Хотел бы он узнать правду, но кто ж ему скажет? Зато он узнал улочку, на которой располагался дом Жана. Запрыгнув на крышу, как ему показалось, того самого дома, Марко глубоко вдохнул и засомневался. Запах был другим. Не было аромата фруктов, овощей или выпечки. Чувствовалось какое-то запустение. Конечно, ожидать ночью бурления жизни не стоило, но Марко смутила именно витающая в воздухе обречённость. Однако времени на глубокие раздумья не было, и гибрид, вытянув когти, попытался аккуратно залезть в дом. Марко понимал, что с его зубастым лицом и красными глазами он не сможет просто ночью постучать в дверь и попросить миссис Кирштейн одолжить немного своей крови. Даже если каким-то чудом она сразу не вызовет солдат, времени для объяснений в необходимости её крови у него нет. Задержка может стоить Жану жизни. Значит, придётся брать силой. И Марко уже ненавидел себя за это. Эта женщина была так добра к нему, а он собирается украсть её кровь. Он заметил огонёк в одной из комнат наверху и подобрался к окну. Оно оказалось закрыто. Но рама неплотно прилегала к стене, и сквозь щели была видна щеколда. Долго не раздумывая, Марко вытянул тонкую нить и, протянув её, подцепил щеколду, толкнул, и окно открылось Не мешкая ни секунды, он проскользнул в комнату. На пробу он снова вдохнул воздух и почувствовал, что пришел по адресу. Запах матери и сына был практически идентичным. Марко не смог бы точно объяснить это ощущение общих ноток, да и не стал бы ввиду отсутствия времени. Женщина спала, укрывшись одеялом, и не заметила вторженца. Марко не знал, как лучше поступить: невозможно взять кровь, не разбудив человека, а если она проснётся, то поднимет шум. Внутренне проклянув сам себя, гибрид вытянул множество чёрных щупов и аккуратно окружил ими жертву. А затем одномоментно сжал. Женщина тут же проснулась. В её глазах отразился ужас, но пошевелиться или закричать она не смогла. Щупы не только обездвижили женщину — один из них зажал ей рот. И только связав миссис Кирштейн живыми верёвками, Марко почувствовал, что она изменилась. Она сильно похудела. Того пышущего жизнью человека больше не было. Однако для раздумий времени нет, поэтому Марко снял банку с крепления и, вытянув иглу, стал пытаться нащупать вену миссис Кирштейн. Почувствовав на себе чужие прикосновения, связанная начала вырываться. Марко, задумавшись, не заметил, что она сбила приготовленную банку на пол. Та тут же ударилась углом об деревянный пол и с треском разлетелась на осколки. «Нет! Нет! Нет!» — Марко прошила паника. Без чистой ёмкости он не сможет донести кровь до Жана. И не факт, что он найдет другую. Да и будет ли она достаточно стерильной, чтобы не ухудшить и без того плачевное положение бывшего друга? «Думай, Бодт! Думай!» — Марко заставил себя сосредоточиться, но единственное, что приходило в голову, — это он сам. А точнее — его гибкая чёрная слизь. «Другого выхода нет», — вздохнул Марко и приказал массе принять форму желудочного мешка. Женщина перестала дёргаться и просто расширенными глазами смотрела на демона, связавшего её. Марко всеми силами старался не смотреть ей в глаза. С одной стороны, чтобы не напугать своими, а с другой — чтобы не чувствовать себя большим чудовищем, чем он уже есть. Наконец, найдя вену, гибрид нажал на руку и начал забор крови. Необходимо взять не более литра и молиться, что Жану этого будет достаточно. Закончив, Марко закупорил мешок с кровью. Напоследок он тихо пробормотал: «Простите меня», — и, не оглядываясь, покинул дом Кирштейнов. Гибрид вытянул УПМ-жгуты и уже начал формировать крылья, чтобы быть готовым, добравшись до стены. Теперь жизнь Жана зависела от времени возвращения их с Мэри на поляну.