Elisenvaara

Предчувствие появилось у него в дороге. Стоило обнять и оставить Люти и двинуться в путь. Потерять знакомые места из виду, вздохнуть свободно и горестно, потрепать по плечу друга Сусенена и обратиться невесёлыми мыслями к тому, что будет дальше — и началось. Словно что-то давнишнее, забытое, тянущее и пронзительное, как горячий ключ, затерянный на дне души. Его биение, поднимаясь с глубины, много лет растворялось в спокойных тёмных водах, но теперь стало вдруг ощутимо. Повеяло странным теплом изнутри. Антеро буквально чувствовал, как под рёбрами затлели угли костра, кем-то когда-то зажжённого, потушенного, но не исчезнувшего. Само дыхание стало горячее. Чуть воспалившиеся горло и губы ловили исходящий жар. Голова гудела и кружилась, на тело нападало маетное бессилие, руки дрожали и пальцы не слушались. Может, болезнь? Но конец лета не время простужаться. Да и эти необъяснимые ощущения не были похожи на симптомы тех хворей, что в начале каждой весны и осени по очереди укладывали и мучили членов их семейства, и Антеро иногда тоже. И он не чувствовал себя плохо. Он чувствовал себя поразительно хорошо. Он и без того всегда был весел и благодушен, но теперь затапливающая сознание эйфория его самого настораживала. Эта радость не вызывала улыбки, но была, скорее, глубочайшим удовлетворением, или только его обещанием, предчувствием, что скоро Антеро найдёт его и получит некую невероятную награду. Смутное предвкушение перерастало в беспокойство, даже в какой-то озорной страх. Опять же, странно. Это не был страх перед военными трудностями — Антеро и на Зимней не часто ему подвергался. Сейчас же бояться было нечего. Сейчас что-то неясным языком подсказывало, что должно случиться что-то необыкновенное. Хорошее ли? Кто знает. Хорошее, но не для него, для кого-то другого, кто навещал его — долгожданное, прелестное, изумительное, из разряда тех событий, которые переворачивают сердце и сметают, словно ураган, привычную размеренность будничного круга. Собственные движения казались чересчур быстрыми и стремительными, в каждом жесте ощущалась тревога. Даже вечно молчаливый Сусенен пару раз успокаивающе похлопал Анти по плечу. Что-то было не так, или же, наоборот, именно так, как должно быть. Как и в детстве, Антеро чувствовал, что сам он здесь ни при чём, он живёт, как жил прежде, следует своей дорогой и не выбивается из звёздных графиков, лишь ощущает, словно слышит или видит отсвет, словно радар ловит зашифрованные сигналы — влияние иных событий, чужих жизней, с которыми он связан в силу своей восприимчивости. В военной комендатуре они с Сусененом получили обмундирование и отправились дальше, догонять перешедшую советские границы часть, куда были назначены в качестве резервистов. Благодаря хорошо подвешенному языку Антеро, передвигались они в основном на попутных машинах, в кузовах бессчётных, тянущихся на восток грузовиков. Одну из дорожных ночей Антеро провёл в таком кузове. На протяжении долгой остановки можно было спокойно поспать на мешках: закинуть руки за голову, взглянуть на звёзды сквозь сосновые ветки. Сусенен похрапывал рядом, и ночь не была тихой, поблизости сновали люди, слышались голоса, тарахтели моторы. Антеро уснул, не переставая слышать окружающий шум. Ему привиделся сон. Тысячи снов в одном переплетении самых разных сюжетов, и все рассказывали о дорогом и милом — о его собственном детстве на финском берегу. Сон погрузил его в самую суть потерянного края, а когда он проснулся, волшебство развеялось. Антеро осознал, что видел, но чудесная картина молниеносно ускользала. Обрывки таяли, стоило обратиться к ним умоляющим ищущим взглядом: когда-то до последней чёрточки и сосновой верхушки знакомая линия восточного каменистого мыса, резная нарядная башенка над белой дачей, сиреневые блики на широких стёклах веранды, летящие по ветру лепестки черёмухи, и всё в сумерках. И ещё там были звуки — прекрасная музыка, которую наяву не воспроизвести по своему желанию, но во сне её красота окропила ресницы счастливыми слёзами — эти свидетельства остались горячей влагой меж век, как и восхищение, их вызвавшее. И слова — вдруг нашедшиеся строки любимого стихотворения. Они расплывались, но перед тем, как окончательно проснуться, Антеро успел их про себя повторить и поразился их нежной мудростью. То самое, услышанное ещё в мартовской школе, стихотворение поэта, Халленберга - так, кажется, была его фамилия? - легко и точно описывающее вечер на берегу, который Антеро видел когда-то своими глазами и всегда сердцем: гаснущие золотые лучи, запах песка под прибоем, грустный полёт чайки и хрипловатый голос патефона, который, путаясь и искажая звук, силится передать неповторимую прелесть гениального музыкального произведения и ему, как ни странно, удаётся повторить. И всё это — штрихи, дорисовывающие образ того, о ком рассказывал поэт: молодой мужчина, которого он называл своим мальчиком. Доброта, совершенство и солнце холодной весны. Прежде Антеро не понимал, суть была завуалирована изощрёнными сравнениями и высотой слога, но теперь, получив во сне иллюстрацию, он различил, в каком именно обличье к Халленбергу приходило воплощение родной Финляндии. Это был парень лет двадцати с небольшим, невысокий и стройный, сильный и смелый, солдат, который никогда не делал зла. Его ладная фигура в форме и милое лицо, тихое дыхание, когда он опускает руки и отступает на шаг, неспешно проходит по комнате и исчезает в дверном проёме. «Вы могли бы исполнить одно моё желание?» Он мог бы. Взгляд его был печальным, осуждающим, но и понимающим, непорочность и чистота в нём сочетались с человеческой подверженностью естественным физическим страстям, которые, стоило ему в них окунуться, становились божественными. «Он — лучшее, что озаряло мой день. Это трудно вынести», — так Халленберг писал: «Вот и вернулись сказки». В сочетании нескольких предложений раскрывалась его любовь, острая, безнадёжная, бессильная и владеющая всеми силами мира, но бессильная их применить, чтобы заполучить то, что было для него больше жизни дорого. И всё же он получил, хоть и ценой своей погибшей души и трагичной смерти. «Был ли у вас когда-либо сон, в котором вы были молоды, и вы не знали, что это только сон?» Это чувство было таким настоящим, что даже проснувшись, Антеро ещё с полминуты ощущал его вес на перекрестье своих рёбер и дрожал, вздрагивал, тяжело дышал, всё вытирая и вытирая грубым рукавом набегающие слёзы — счастья и отчаяния, боли и раскаяния. Не стоило тащить сию безумную любовь в этот мир. Но даже сев, даже перекатившись по дну кузова, поднявшись и выпрыгнув, Антеро чувствовал её. Она-то и была тем жаром, который в дороге к нему привязался. Это трудно вынести, и теперь ясно — это не болезнь, не страх. А может, и то, и другое. Он любит, он ждёт и надеется, так же, как это делал поэт. Приснится же. До утра Антеро бродил по округе, то и дело прижимаясь лбом к деревьям, а потом они с Сусененом снова двинулись в путь. Помятая физиономия друга, неспешная болтовня и взаимопомощь, которой полна дорога, возвращала Антеро к реальности, позволяла ему быть самим собой. Он посмеивался, но чувствовал, что ночное видение не скоро изгладится. Может быть, никогда. Прежнее радостное предчувствие переплеталось с волнением и тоской, внутренний жар царапал горло, и все эти смутные догадки лишь усиливались. Таково ли поразительное воздействие поэзии, пусть даже приснившейся? Услышанное в детстве стихотворение оставило столь глубокий след в его душе, что до сих пор являются последствия и приоткрываются тайны. Антеро с поэтом так близок, что через года и расстояния улавливает и перенимает оттенки его чувств, слышит звуки, ему предназначенные. Его обязанность, его талант — такой же, как у Халленберга, пусть Антеро и лишён способности сплетать слова в картины. Он не может воспользоваться талантом, и оттого талант пользуется им, тем же волшебником поневоле. Вот уж действительно, много званных, но мало избранных. В расположение части они прибыли поздним вечером. Им велели обратиться к командиру роты, среди спящего полевого лагеря указали штабную палатку, где им следовало предъявить документы и получить дальнейшие распоряжения. Антеро чувствовал, что с каждым шагом становится ближе к объекту своего беспокойства, ближе, вплоть до невыносимости, к своей судьбе. Путь к нему — тысячи звёздных ночей, как вся жизнь в лесном сумраке, в прохладе земли и озёр, или лишь сотня метров по острым спицам, по лезвиям мечей и отточенным секирам. Большая штабная палатка была скудно освещена керосиновыми лампами, у которых вились неясными пятнами мошки. Несколько писарей сидели в стороне за пишущими машинками и рациями, выполняли свою работу. Тёмно-серые стены сгущали полумрак, но Антеро увидел всё отчётливо, словно зрение его стало острее, словно внутреннего света хватило, чтобы озарить открывшуюся картину до мельчайших деталей и нежных подробностей изгиба бровей и блеснувшего во взгляде тревожного огонька, на миг прорвавшегося испуга, на секунду взметнувшейся и тут же подавленной радости… Увидев его, Антеро сразу узнал. Забыть не успел — предыдущей ночью в своём отчаянном сне видел такого же. Это был их командир роты, как они успели узнать по пути от встречных, капитан Ламмио. Во сне он был другим — моложе лет на пять, нежнее, тоньше и как будто искуснее вылеплен. Во сне он казался мальчиком, лёгким и стремительным как птица, хоть и во сне он вышел из детского беззащитного возраста и носил военную форму, только прежнего, прошлого образца, времён Первой мировой. Во сне он был красив и трогателен, прост и кроток, как молодое животное, дикое, свободное, которому народные поверья приписывают мудрость и святость. Во сне у него было другое выражение лица, иные повадки, взгляд точно таких же глаз — беспомощный, добрый и уступчивый, и волосы — те же светлые, биснево-золотистые, но лежали иначе. Та же общность совершенства, те же черты, но будто портрет исполнен не в пастельных, а холодных металлических тонах. Те же пропорции фигуры, но отличная осанка. Этот, теперешний, капитан Ламмио, был крупнее и грубее, как старший брат, как воплощение того же библейского сюжета, только в другой технике, в другом стиле и жанре, в другой эпохе, как в бытовой сценке, но на другую тему: тот, что во сне, держал самокрутку в ладони, как партизан, а этот держал дорогую сигарету в отведённой руке между пальцами, как начальник. Какое удивительное совпадение. Антеро знал, такое бывает: случаются насыщенные, долгие сны, в которых самым важным для тебя человеком оказывается стародавний знакомый, сосед или вовсе посторонний, с которым когда-то сводила дорога. Просыпаешься и на протяжении утра остро тоскуешь по потерянному другу, но потом сознаёшь, что друга никогда не имел. Удивляешься, ищешь в памяти последнюю встречу наяву и не находишь… Но бывает ли, что сон приводит человека, ещё не встреченного? На несколько долгих секунд Анти засмотрелся. Иллюзия не развеивалась, как если бы была ошибкой первого взгляда. Чудесное видение продолжало угадываться в этом волшебном палимпсесте: поверхность одна, но написано разное. Как две капли воды — да, но капли из разных рек, из разных озёр и морей от Белого до Балтийского, по Вуоксе и Лендерке, и не оторвать глаз от своего сокровища, кем бы оно ни было. Затаив дыхание, Антеро поймал, наконец, ту мысль, которая витала в его сознании с самого утра, но не могла оформиться. На кого ещё был похож парень из его сна, из стихотворения Халленберга? Вот он, ответ, перед ним: на того милого господского мальчика, которым Антеро восхищался в детстве, находя в нём высшее проявление своей любви. Конечно, за прошедшую жизнь Антеро прочно забыл черты того маленького лица, но сейчас он готов был поклясться, вернее, он получал эту клятву от неведомого — если бы тот мальчик вырос, он был бы таким, как этот нетерпеливо хмурящийся командир. Антеро даже мог бы поверить в это, если бы здравый смысл не подсказал ему, что со своим детским другом он был почти ровесником, а капитан Ламмио младше его лет на десять. Но это не важно. Важно — их полное сходство, их соразмерность в ходе лет. И к этому человеку, что сейчас строго смотрел на него, Антеро испытывал огромную нежность, жалость, привязанность — уже, ещё ничего о нём не зная. Да и не требовалось знать ничего, кроме оставивших на дне души горячий след детских сказок. Хвали и ты, сынок, судьбу. Чист на поле снег, но зубки у невесты чище. Стройна на реке утка, но уточка твоя стройнее. Ясны на небе звезды, но ещё ясней глаза у красотки, бела на море пена, но и рот её без пятнышка! Ставь теперь новые палаты, руби в них широкие окна, получил ты жену себя знатнее. Так когда-то напевала бабушка, предрекая щемящее безусловное счастье, приходившее во снах. С новой силой оно стиснуло сердце, перехватило дыхание, ударило порывом ветра, швырнуло вперёд, заставило прослезиться, заставило бы упасть на землю, по-волчьи припасть на лапы и умереть на месте. Но от этого Антеро удержался. Наваждение быстро развеялось. Словно туман дремучих лесов, слёзы ещё застилали взгляд, но Антеро, почти ничем себя не выдав, полез в нагрудный карман за документами и легко, словно исправный мотор, затарахтел, завёл то, что лучше всего умел: начал болтать, что в голову придёт. Стал весело оглядываться, уделять по частичке внимания всем присутствующим, каждого дарить приветливой полуулыбкой, одним словом, вести себя так, как он умел вести в неловких ситуациях. Слова, которые он буквально физически не мог удержать, полились изо рта и, благодаря напевному восточному произношению, походили на ритмичный речитатив сказки. За пару минут он успел выболтать всю свою и Сусенена нехитрую подноготную: как они к этому сомнительному предприятию — Летней войне — относятся, как они повоевали на Зимней, и что оба они из Карелии, и что самого его зовут Антеро Рокко, и что друзья зовут его Анти, и что он не против, если и капитан будет так его называть… Замолчать, оборвать своё течение было сложно, хотя Сусенен умоляюще пихал его в спину, да Антеро и сам видел, что эффект производит не тот, на который рассчитывал. Сперва, в первый момент узнавания, когда ему стала доступна минутная орлиная зоркость любви, Антеро показалось, что по загорелому лицу командира тоже скользнула тревожная тень сомнения. В глазах Ламмио промелькнул настоящий испуг, почти паника и то самое, знакомое из сна, беспомощное и несчастное выражение. Но это быстро прошло. Ламмио поднялся из-за стола им навстречу и насупился. Пока Антеро болтал, его озадаченность возрастала, а лицо приобретало всё более возмущённое и суровое выражение. Видно было, что ему происходящее не нравится, что он сдерживается и не перебивает лишь для того, чтобы не уронить собственного достоинства. Всё же он дождался паузы в словах Антеро и ледяным тоном отчитал их: нечего трепаться попусту, у них тут железная дисциплина, а не деревенский клуб по интересам. В ответ на какой-то его резкий вопрос, Сусенен стал заикаться и мямлить. Антеро почувствовал болезненный укол. В одну секунду картина совершенства дала уродливую трещину. Это было не такое отношение, которого бы он хотел. Не такое, чего ожидал бы от человека, столь похожего на ангела. Да, на ангела. Перед ним был самый обыкновенный военный, каких Антеро перевидал немало. Должно быть, образованный, безусловно симпатичный, но фабула ясна — помешанный на формальностях городской чистоплюй из той занудной, трусливой и наглой офицерской породы, которых Антеро презирал более всего. Этот высокомерный тон, снисходительное поведение и жесты — такие, словно он здесь самый главный. Пусть он и впрямь главный, но, в понимании Антеро, настоящий, достойный офицер должен вести себя иначе — сдержано и уважительно, кто бы перед ним ни стоял. А ещё он должен быть ласков. Должен улыбнуться и, пусть не словом, но хотя бы взглядом — каждым взглядом благодарить тех, кто у него в подчинении и доверяет ему свою жизнь и смерть. В общем, поведение Ламмио было скверным. Но черты его лица, вся его фигура, вся суть его существования заставляли Антеро чувствовать, как носимое в глубине тепло разгорается ярче и греет, греет его изнутри. Но от того и ярче разгоралась злость. Может, говори он с ровесником, со взрослым и бывалым офицером, Антеро смог бы сдержаться и проявить уважение, но этот мальчишка — даром что ангел, показался ему злым подростком. Антеро почувствовал свою гордость задетой. Вечно он поднимался на дыбы, если что-то шло не по нём. Тут тоже не утерпел. Он вступил в препирательство, несмотря на то, что Сусенен незаметно дёргал его за рукав, завёл речь о том, что хочет оказаться со своим другом в одном отряде. Краем сознания Антеро понимал, что сейчас не место и не время для подобных высказываний, это вообще зависит не от Ламмио, да и такую ерунду можно разрешить по-свойски, со своим взводным, вне штабной палатки. Единственное, чего он добьётся, это ещё больше разозлит командира, покажет свой норов, сразу разъяснит, что он не намерен быть бессловесным и покорным, как все эти замуштрованные молодые солдатики… Тем и кончилось. Видимым усилием сдержавшись и не повысив голос, Ламмио велел им убираться вон. Можно было бы ещё остаться и договориться до взыскания, но Антеро решил, что для первого раза достаточно. Когда они вышли из палатки, Сусенен только тяжело вздохнул. Антеро же, чувствуя себя победителем, одобрительно потрепал друга по плечу: «Да что с него взять, молодой ещё…» Что с него взять? А что взять с себя? Этой же короткой летней ночью пришлось признать, что беспокойство, мучавшее Антеро последние дни, было предвестником произошедшей встречи. Именно с этим человеком, с этим мальчиком, с ним одним, таким особенным, таким явным, вне зависимости от его поведения, звания и непреодолимых обстоятельств, их разделяющих. Он — тот самый, из снов и стихов, из сказок и неповторимых песен, вот только сам он знает ли об этом? Как ему это объяснишь? Смешно было бы спрашивать и на что-то надеяться, глупо — свою детскую блажь, свои воспоминания и ассоциации перекладывать на постороннего человека. И всё же Антеро чувствовал к нему большой интерес и расположение. Всё внутри радостно расцветало от мысли об этом новом знакомстве. Поселившееся в душе беспокойство не развеивалось, тепло не остывало. Связь, с самого детства и до нынешних дней ощущавшаяся как зыбкая тонкая нить, теперь натянулась и окрепла, словно блестящая леска. Злость прошла, стоило потерять Ламмио из виду, а нежность вернулась, приведя с собой признательность, горячую благодарность просто за то, что поблизости есть такой человек. Да, если бы это было возможно, Антеро хотел бы стать ему другом. Хотел бы найти то невыразимое общее, что было у него с ребёнком из той же ангельской породы. Но едва ли удастся. Антеро не то что бы думал о нём. Думать он по своей простоте не умел, вернее, был непривычен к тому, чтобы носить что-то в тайне и переживать в молчании. Он жил и мыслил нараспашку, привычно облекая мысли в слова, а слова слагала окружающая действительность. На следующее утро он перезнакомился с ребятами из своего отделения — в основном снова мальчишками, доверчивыми и послушными, нуждающимися в присмотре, житейском руководстве и боевом напутствии. Тут же Антеро принял свою привычную роль: стал со всеми весело болтать, подшучивать, решать ежеминутные маленькие задачи, существовать настоящим моментом. Он стал ещё веселее и благодушнее, чем прежде, ещё ласковее со своей маленькой стаей, вновь собранной для него судьбой. Он не питал иллюзий: война и этот долгий поход не сулили ничего хорошего, да и Люти без него приходилось несладко. Но всё же настроение оставалось приподнятым и бодрым, и этим он щедро делился с окружающими. Меж тем печальные дни ранней осени бежали один за одним. Их полк продвигался на восток, маневрируя, обходя и загоняя в ловушки группировки противника, шёл по бесконечным лесам и ещё более бесконечным топким болотам. По переправам на безымянных речушках, по раскисшим дорогам, под скорыми ливнями и унылой тягучей моросью. Машины и лошади вязли, технику и вооружение зачастую приходилось тащить на себе, срезая через непролазный ольшаник. Это был не Карьяланканнас, но, к северу от холодной Ладоги, обширная карельская земля, как сестра похожая на родную: те же мягкие моховые поляны, таящие водную глыбь, встающие среди чащи скалы, заповедные озёра, к агатово-чёрному краю которых юные сосны подступают близко, словно ресницы к бездонным распахнутым глазам. Дикий промельк природы: угадывающаяся за узором ветвей громада лося, быстрый взгляд и побежка лисицы и печальная жалоба кулика, разносящая по небу весть. Нежные золотые берёзки, ручьи и тропы, серебристые утренние туманы и озаряемые солнцем, вдруг вышедшим из плена облаков, каменные уступы в драпировке цветного мха — долгая прогулка была бы прекрасной, если бы не тяжёлая поклажа, не отсыревшие сапоги и не стёртые ноги. И если бы не война. Снова разорённые деревни, снова истерзанные мёртвые тела, бойни и пепелища. Антеро видел это на предыдущей, видел и в юности на Гражданской. Тогда было страшнее и больнее, ведь тогда он был молод и страдали свои мирные жители. А на этих, чужих и как будто бы заслуживших, полагалось смотреть с безразличным согласием. Антеро являлся теперь частью той силы, что была в положении захватчика и разрушителя. Нередко их полк вступал в бои с отступающими красными. Раз за разом, почти без потерь, быстро и ловко они прорывали неорганизованную оборону. Сопротивление было слабым. Вражеские солдаты, грязные, голодные, оборванные и деморализованные, растерявшие свои части и оружие, словно торопились погибнуть, зная, что в плен их не возьмут и подвергнут смерти более тяжёлой, чем в бою — так оно и было. Казалось, Советский Союз так обескуражен нападением Германии, что на протяжении всей своей границы разваливается и разлагается. Даже странным казалось — на Зимней войне враг был слаб, но всё же представлял опасность. Теперь же финские части чувствовали себя хозяевами положения на занимаемых безлюдных землях, и оттого всё отчётливее в умах обрисовывалась сказка о Великой Финляндии, о землях от Ладоги до Янисъярви, и было уже не остановиться. Война не могла остаться летней. По пламенеющим осенними красками лесам они шли на будущую Яанисинлинну. Даже за этот большой и важный город почти не пришлось сражаться. Красные оказались не способны хоть сколько-то его защитить. Путь до Петроскоя занял месяц. Антеро перебирал ногами землю, помогал товарищам, в бою не плошал: умело обращался с пулемётом, шёл первым зачищать вражеские окопы и даже считался одним из лучших. Его порой грозились наградить и повысить в звании, но эти редкие инициативы не выдерживали пренебрежения к дисциплине, которое Антеро постоянно выказывал. Его удача свивалась из опыта и смелости. И ещё одного — близости Ламмио. Конечно, не во время боя. Во время боя этот молодец вперёд не сунется. Но вне пальбы и грохота он наблюдал. Антеро был лишь одним из нескольких сотен простых бойцов их роты, но отчего-то слишком уж часто так оказывалось, что перед атакой или переправой под огнём он оборачивался, оглядывался и замечал Ламмио неподалёку от себя. Ламмио выполнял обязанности старшего офицера, но, кроме того, почти всегда у него находилось полминуты для холодных напутствий и суровых приказов. Часто он требовал, чтобы именно Антеро занимал самую опасную позицию. Положение было напряжённым, над всеми нависала смертельная опасность, но Антеро не мог удержаться от того, чтобы ответить ему что-то весёлое, что-то вроде того, что пусть ищет другого дурака. Ламмио хмурился, мрачнел, но не выходил из официального тона. Антеро поддевал его и дерзил, а затем и грубил, затевалась короткая перепалка, по итогу которой, под сочувственными и робкими взглядами сослуживцев, Анти приходилось всё-таки закрыть рот и подчиниться. Любого другого ждало бы наказание, но Антеро каждый раз выходил из боя молодцом, и ему всё сходило с рук. Антеро сердился на него и чувствовал свою гордость задетой, но лишь несколько минут — был отходчив и любил прощать. Свою злость он выплёскивал в бою, и после рад был, что в очередной раз утёр этому мальчишке нос. Были у них в роте и другие офицеры, не намного Ламмио старше, но с ними Антеро ладил сносно. Они не цеплялись и вели себя уважительно, принимали поведение Антеро как неисправимое, да и вообще были ближе к простым солдатам. Например один, Вилхо Коскела, который сражался вместе с солдатами и говорил с ними как с равными — без заискивания, без шуточек, сухо и по делу, но и не свысока. Этого Антеро искренне уважал, а большинство ребят считали, что именно Коскела должен быть командиром их роты. Или другой — Карилуото, тоже молодой и из городских, но ещё совсем необстрелянный и пугливый. В одном сражении Анти спас его и с тех пор Карилуото смотрел на него со скрываемым восхищением. От встреч с более высокими чинами Антеро был избавлен. Вот и выходило, что житья ему не даёт только капитан Ааро Ламмио. Впрочем, не ему одному — в роте почти все Ламмио недолюбливали за его деспотизм и требовательность на пустом месте. И всё-таки это не было ошибкой: их связь была обоюдной. Антеро ничего не делал, чтобы приблизиться или подпустить его к себе, но Ламмио снова и снова лез сам, словно его тянуло гораздо сильнее. Каждый раз это оканчивалось спором. Последнее слово оставалось за Ламмио. Высказавшись и сверкнув чуть испуганными глазами, он уходил. Как только он отвернётся, Антеро плевал на землю, многозначительно поглядывал на товарищей, а в другой раз корчил гримасу и меткой шуткой вызывал у всех сдавленный смех, который Ламмио не мог не расслышать. Победителем Антеро чувствовал себя, себя ощущал желанным магнитом. Иногда это происходило на привалах. Невольно ожидая его появления, Антеро как всегда начинал балагурить и дурачиться, подшучивал над кем-то, кто тоже был настроен на его взгляд чересчур серьёзно. Стоило подняться шуму и голосам возвыситься, Ламмио появлялся, с унылым видом напоминал о субординации, одёргивал всех и призывал к порядку. «Тут тебе не цирк», «хватит паясничать», «что за балаган опять устроили» — это стало забавным постоянством. Он был взыскателен и придирчив ко всем одинаково, но, поскольку Антеро больше всех нарывался, ему больше всего и доставалось. Всегда именно Антеро ловил его строгий и отчаянный взгляд, полный затаённой мольбы. Была ли она? Антеро вступал с ним в добродушное препирательство, которое так же быстро и зло заканчивалось — приходилось прикусить язык и спрятать на опущенном лице ухмылку. Антеро и сам не знал, нарочно ли ведёт себя вызывающе и привлекает внимание, или же он был таким всегда. Наверное, был таким и раньше, но теперь всё заканчивалось на Ламмио. Антеро и сердился, и жалел его, и хотел хоть раз завоевать его улыбку, но вместе с тем понимал, что их разногласия только шире разверзают пропасть. Антеро чувствовал его присутствие, всегда предугадывал его появление, словно само сердце тянулось к его внешности и голосу, как цветок к солнцу. Всё же этот мальчик оставался невыносимо красивым и невыразимо родным. Антеро не знал, на самом ли деле эта неравная вражда его принижает, или же ему в тайне приятно для вида уступать такому милому и слабому сопернику. Обида и радость каждый раз вступали в противоборство. Нежность одерживала тихую победу. Антеро провоцировал его со столь большей охотой, что самим видом, самим фактом своего манящего присутствия Ламмио провоцировал его. Несоответствие внешности и поведения задевало, злило, бесило, тянуло, ласкало — как бы там ни было, не оставляло равнодушным. От коротких встреч и случайных пересечений Антеро волновался и, посмеиваясь, повторял себе, что уж он-то сам находится в лучшем положении. Он и пальцем не шевельнёт, он себе цену знает, его не проймёшь, он не подчинится. А мальчишка этот — переживает сильнее, каждый раз у него на физиономии написаны тревога и неуверенность, и придётся-таки ему перевоспитаться, рано ли, поздно ли подойти с лаской и извинениями, если он хочет… Но чего он может хотеть? Его внимание Антеро радовало, даже если по временам выводило из себя. Здесь и сейчас Антеро чувствовал, что находится там, где должен, где его место. Ламмио, хоть и подлец, хоть и жалкий щенок, но он явно происходил из того волшебного мира, отзвук которого Антеро с детства слышал в своём сердце. Он не действует так, как положено поэзией, но ведь и Антеро не желает ни под кого подстраиваться — даже под образ влюблённого поэта. Антеро не выходит из своей роли, а он из своей. Воинская субординация прочно отделяет их друг от друга, возводит стены и рвы. Может, Ламмио, рождённый в тайне — подкидыш, воспитан чужими людьми, не ведавшими их секрета, не рассказывавшими ему сказок, он беглец, вольноотпущенник, успевший закостенеть в правилах и офицерских догмах. Всегда он с иголочки одет, до блеска вычищен, сияет, нет ни одного в нём изъяна — вернее, таков он, должно быть, был прежде, в Хельсинки, но теперь в болотистых лесах под ливнями не пошикуешь. И это, наверное, тоже его угнетает. Он слишком идеален на свой лад, погряз в выправке, в формальностях, в строгостях ко всем и к себе самому, в привычной манере поведения, и потому он не может на скромную попытку подружиться ответить ничем, кроме как высокомерным отпором. Но что значат все его несчастные нападки, если не попытку сближения? В бою и дороге, не оглядываясь, не озираясь, не ища, Антеро терпеливо ждал его появления, даже если вовсе об этом не думал. Когда случалось, что Ламмио был занят и не показывался по нескольку дней, Антеро был до смешного счастлив вдруг различить в мелькании людских спин его фигуру. Когда на краткий миг их глаза сталкивались, Антеро получал свою награду: щемящий, как посвист хищной птицы, укол в сердце, прилив удовольствия, нежности, родства, и каждый раз он видел: Ламмио всё более и более далёк от равнодушия. Копнуть поглубже, вернее, совсем неглубоко — и там у него знакомое, из весенних лесов, без изъяна. Но всё это ещё невозможнее, чем было в детстве. Что с него взять? Только его красоту, утешение, которое Антеро продолжал видеть и наслаждаться им, исподволь покоряться ему, узнавать в нём, хрустальную дымку в его глазах, даже когда он сердится и пыжится — своё милое и родное, недоступное, но такое близкое. Порой в неясном свете вечера или в отблеске походного костра в его синевато-серых глазах угадывалось что-то от восточных и северных, тысячу раз переродившихся народов, проходивших рука в руке через бутылочное горлышко вымирания, от черноглазых оленеводов с узкими прорезями век — но лишь на мгновение. Чуть изменишь угол любующегося взгляда, сверкнёт огненный всполох — от вепсов, от саамов и карелов, от островов из сплошного камня, от непроходимых чащ и запертых надёжными замками райских кущ. Иногда походя посмотрев на него, Антеро за мгновение схватывал суть своего неразвеивающегося вещего сна, узнавал отчётливо в нём, с деловитым и хмурым видом спешащем мимо, милые приветы, метки на деревьях, примечал все крохотные свидетельства в его нежных чертах: идеальную и капризную линию губ, совершенство носа, игрушечный разрез век и мягкие брови — всё было чертовски верно, совсем как в стихах, и вновь припоминался эпиграф к самому лучшему: «Был ли у вас когда-либо сон, в котором вы были молоды, и вы не знали, что это только сон?» Здесь не было места для ошибки. На секунду возвращалось печальным озарением собственное детство — как никогда многогранный и глубокий мир, заключённый в веранде белой дачи и в пасеке, в жасминовой аллее, глинистой тропинке до маленького водопада, в береге и чайке на волне. Друг нескольких летних дней — чудо и загадка, беззащитный и уязвимый ангел, птенчик, зайчонок, добровольно дающийся в руки. И играла музыка, и апрельский ветер гонял октябрьские листья, и звучали стихи о нём и о его бесконечном странствии по весеннему лесу… Товарищи посмеивались, что Антеро у него в любимчиках. Анти лишь ухмылялся в ответ. У них во взводе были ребята, которые знали Ламмио по воинскому лагерю, а некоторые слыхали о нём ещё во времена его учёбы. Несколько бывалых ребят знали больше и могли понарассказать всякого. Стоило хоть кому-то сболтнуть, и сплетни расползались мгновенно. Особенно про Ламмио судачили и говорили гадости — потому что он мало кому нравился. Слухи, ходившие про него, показались бы грязными, если бы Антеро не ловил их с затаённым жадным интересом. Поговаривали, что Ламмио склонен к связям с мужчинами. В этом он был якобы не раз уличён, постыдный шлейф тянулся за ним много лет. Что-то такое у него было ещё в училище — подробностей об этом не сохранилось. В мирное время случались неприятные истории. Всё всегда удавалось замять, потому что Ламмио происходил из видной семьи. Отец у него — шишка в военном министерстве, да и других высокопоставленных родственников хватает. У них в роду все мужчины шли по военной части, вот и у Ламмио, видимо, не было выбора — воспитать его воспитали, вымуштровали, обучили, но дурь так и не выбили. После Зимней он пытался склонить какого-то младшего офицера к порочной связи, тот нажаловался, но дело дальше не пошло. А незадолго до этой войны у него творились самые что ни на есть неуставные отношения с фельдфебелем, которого тоже все ненавидят за высокомерие и который, дурак, думал, что попал на особое положение. Видимо, вся преувеличенная строгость Ламмио и его патологическая тяга к правилам — только ширма, за которой сподручно прятать недобрую славу. Не зная этих сплетен, судя только по его поведению, Антеро никогда не подумал бы о его запретных склонностях. Или же наоборот, наблюдая его повёрнутость на уставе, можно предположить, что рыльце у него в пушку… Посему и ему, Антеро, стоит опасаться — так товарищи шутили, конечно, больше ради хохмы. Смешно предположить, что Антеро — значительно старше его и далеко не такой красивый и чистенький — ему приглянулся, а всё-таки. Неспроста Ламмио цепляется именно к нему, словно никого другого и не замечает. Антеро в ответ добродушно отнекивался. Эта болтовня его не смущала, он был уверен, что подобное не может иметь к нему никакого отношения. Это просто невозможно. В прежней своей жизни ему как-то и в голову не приходило, что физическая связь может возникать не только между мужчиной и женщиной. Между двумя мужчинами — странно, нелепо, бессмысленно, и есть в этом что-то противоестественное и неправильное. Судя по стихам Халленберга, тот любил мужчину, а значит, подобное имеет место быть. Если всё остальное из его поэзии находит в душе Антеро отклик, значит, и однополую любовь он способен понять. Но одно дело — милые иллюзии, фантазии, стихи, его душа и поэзия, а другое — его бренное, грязное, иссохшее и стёртое в походах и кровавых боях тело. А к тому же, он никогда не совершил бы такую подлость по отношению к Люти — ни с другой женщиной, ни с кем, никогда. Может, будь он моложе, будь он как его беспокойные в силу возраста товарищи, он бы тосковал и томился по женской ласке и по ласке вообще. Может, ждал бы с нетерпением вступления в завоёванный Петроской — там-то уж всем будет, где оторваться. Но Антеро искренне полагал, что сам уже нагулялся. Любая женщина напомнит ему Люти, любая девчонка — старшую дочку. Ничьего спокойствия он не пожелает нарушить. Жаль только, что и защитить он никого не сумеет. Ламмио развлекает его своей красотой из-за колючей решётки, фотография Люти хранится в непромокаемом металлическом пенальчике со сложенными в треугольнички редкими письмами из дома и другими дорогими реликвиями, а большего ему не нужно. Что же касается Ламмио — если это правда, что про него судачат, можно лишь посочувствовать его заблуждениям, пусть подобные заблуждения и рождают иногда великолепную поэзию. Этаких бедолаг Антеро мог лишь пожалеть и хотя бы мысленно простить — не относиться с презрением и отвращением, как другие… К концу сентября они дошли до недавно взятого Петроскоя. Низкое северное небо коптили многочисленные пожары, по всей округе стояла пальба и гвалт, перепившиеся солдаты толпами носились по городу и крушили всё на своём пути. Тут и там валялись истерзанные тела местных, по каждой улице таскали за волосы избитых женщин. Через несколько дней мародёрство под угрозой расстрела запретили и был водворён относительный порядок. Финские потрёпанные части под марш Сибелиуса в исполнении нестройного оркестра прошли торжественным парадом по главной площади, мимо гранитного памятника какому-то советскому деятелю с картофельным мешком на голове. Рота Антеро получила пополнение. Они должны были остаться в городе на какое-то время и участвовать в организации концентрационных и пересыльных лагерей для местных и военнопленных. Их разместили в одной из казарм — монументальном здании позапрошлого века с огромными залами, насквозь выстужаемыми холодом. Пошла другая, осёдлая жизнь, которая по первости казалась чудесной. Ситуация с продовольствием улучшилась, была получена новая экипировка и вооружение. Сытная кормёжка, отдых, безопасность и скука, возможность помыться и содержать себя в чистоте, вечерами сидение возле печки и неспешная игра в карты, своё место и застеленная грубым одеялом койка у высокого окна, в котором виднелся кусочек озера. Было неизвестно, как долго это удовольствие продлится. Выполнение обязанностей занимало полдня — особенно если умеешь от них увильнуть. Затем можно было таскаться по городу, прикармливать местных чумазых детей и насмешливо учить их кричать "долой русских", навещать женщин и спекулянтов. Снег никак не желал накрыть землю, долгая охряная осень затягивалась. Дни становились короче, свет мерк, дожди заливали печальный и пустой новый финский город. С высокого берега открывался величественный простор широкого, всегда туманного озера. Прямые как стрелы улицы сбегали к нему с холмов. Петровская планировка ещё угадывалась среди бесчисленных деревянных бараков. От безделья Антеро всё острее тосковал по Люти. Несколько раз он сходил с товарищами к женщинам. Он прибился к компании тех ребят, которые брали добром, спиртным и угощением. Один знакомый солдат, сносно говоривший по-русски, присмотрел подходящую квартиру, договорился, и в назначенный день её хозяйка накрывала стол и приглашала кое-как принарядившихся, блёклых и заморенных подруг. Общение было более чем натянутым. Русские женщины смотрели на захватчиков затравленными волчицами, с вымученными улыбками танцевали друг с другом под патефон, после чего забивались в угол или нестройно завывали песни. Не желая быть свидетелем тошнотворного продолжения, Антеро уходил пораньше и до темноты мерил шагами бесконечный онежский берег. Так случилось и в тот пасмурный день, который потом долго Антеро помнился. Товарищи заметно нагрузились и Антеро отправился бродить. Ещё раньше он приметил городскую библиотеку, пока уцелевшую и заколоченную. Пробраться туда не составило труда, но никаких книг на финском там не нашлось. Странным было бы найти. Повисшая в воздухе морось погнала его обратно в казарму, хрупкие капли обращались первыми ледяными снежинками. Возвращаясь, он силился припомнить стихотворение, острое и пронзительное, напоминающее ему этот вечер. Их помещение располагалось на втором этаже. Он поднимался по лестнице — не по главной, широкой и парадной, а по боковой, узкой и более удобно расположенной, по которой он спускался каждый день, один или с сослуживцами. Сверху звучали шаги — кто-то спускался. По тревожному замиранию собственного сердца Антеро заранее угадал, кто это, и нарочно опускал голову до того самого момента, пока идущий навстречу человек не замер в замешательстве. Это была их первая встреча наедине. Антеро поднял лицо, приветливо и ласково, словно волк зайчонку, улыбнулся. Меркнущий свет вечера ещё падал сквозь окно пролёта. В зыбком сиянии лицо Ламмио в первый момент показалось растерянным и робким. Печальная нежность белой наперстянки, стройный как карельская сосна, трогательный как юная берёзка. И что можно было испытывать к нему, кроме благоговения, бесконечного почитания и восхищения? Это Антеро и испытывал — лишь мгновение, а через мгновение — наваждение, жадную ярость охоты, страсть зверя. Ламмио тут же встряхнулся и нахмурился. Строго глянул искоса и словно отбросил от себя свою волшебную тайную жизнь. Пустая порода, сухая лоза. Антеро посторонился, давая ему путь, но какой-то дьявол толкнул в спину. Когда Ламмио был ближе всего, Антеро, будто бы случайно потеряв равновесие на ступеньке, мягко метнулся вперёд и навалился, легонько прижал его к перилам, с одной лишь безумной целью — вдохнуть его, с непозволительно близкого расстояния заглянуть в лицо, забросить всего себя прямо в испуганную тишину его глаз. Зачем? Неужели настолько не хватало поэзии? Но ведь всё можно списать на то, что он и правда оступился, да ещё был слегка навеселе после гулянки — с кем ни бывает. Антеро был выше, массивнее, сильнее. А он был ягнёнок, один из многих — нет ни одного меж ними с изъяном, от него пахло чистой и праведной жизнью и немного — сладким имбирём. И его глаза — ошарашенные, с расширившимся, как у котёнка, зрачком, серые с синей искоркой из хвоста райской птицы. Так когда-то пела бабушка. Да, знаю я теперь, каковы твои глаза: светлы они, как морская пена, глубоки, как жилище подводных трав, ясны, словно утренний цветок... И холод его кожи, ледяная влажность ладоней, когда он стал, на мгновение потеряв офицерское самообладание, панически отпихиваться, словно девчонка. В лёд и иней обут и в снежных рукавицах руки. Он ничего не сказал. Не было спасительных свидетелей, и потому он позабыл, как разить и командовать. Лишь прошипел что-то на змеином, стоглазом, кажется, покраснел или побелел, задрожал, обессилел, потерял всегдашний контроль и метнулся вниз по лестнице едва не кубарем. Обернётся златошёрстой куницей и скроется в лесной чаще. Зачем Антеро это сделал? Он не знал. Просто подразнить, отомстить, отыграться, задеть поотчётливее… Но он был счастлив, несмотря на то, что сам первым сдал позицию, поступился своими неписанными горделивыми принципами и сделал шаг навстречу, где бы эта встреча ни была назначена. В последующие несколько дней Антеро не видел его, но смутно ощущал, что жаждет увидеть. Наверно поэтому сильнее, чем обычно, нарывался на неприятности. В условиях скуки и довольства солдаты начинали разбалтываться. Многие самовольно покидали казармы и ночевали где-то в городе, другие спевались со спекулянтами и мародёрами. Одни водили панибратскую дружбу с местными, другие наоборот, проявляли жестокость и чинили расправы над теми, кто чем-то им не приглянулся. У всех были свои причины для недовольства, дисциплина хромала. Ещё в боях до Петроскоя командир их полувзвода погиб, и Антеро назначили на его место. Его сделали младшим сержантом, и это требовало от него не только руководства своей маленькой группой в бою, но и определённых действий в спокойной обстановке. Но Антеро не желал делать ничего из того, что ему предписывалось. В своей форме и внешнем виде он был ещё более небрежен, чем прежде, и наотрез отказывался перебираться от своих ребят в другую казарму, где ему теперь полагалось жить и выполнять какие-то нудные формальные обязанности. Всё это оборачивалось ежедневными построениями, на которых их подолгу стыдили и уговаривали вести себя прилично. К счастью, по причине небольшой численности их батальона и отсутствия части людей, занятых на разных работах, эти построения зачастую происходили в помещении. Огромные царские казармы это позволяли. Антеро обычно стоял в первом ряду с ухмылкой на лице, прямо перед командиром, словно принимая удар на себя — ведь ему-то всё как с гуся вода. Команда «смирно» звучала не для него. Он лишь слегка выпрямлял спину, но вскоре возвращался к скучающей и расхлябанной позе. Всё это казалось ему нелепым и забавным. К нему распекавший их сержант даже не обращался — знал, что Антеро непременно ответит, да так, что не обрадуешься. Но один раз, вскоре после столкновения на лестнице, водворять дисциплину на построение явился сам Ламмио — должно быть, издали заслышал всегдашние пререкания. И снова Антеро не смог удержаться от того, чтобы и к нему обращаться в легкомысленном и шутливом тоне, как к неразумному ребёнку. Снова наговорил лишнего, ничуть не боясь, себя считая полностью правым и не думая о том, что попросту позорит командира на глазах сотни человек. На этот раз Антеро явно перегнул палку — посмеялся над ним и его словами так, что по заднему ряду строя, сперва присмиревшему при появлении Ламмио, пробежал глумливый смешок. Антеро смотрел на него свысока, со снисходительной улыбкой, слишком явно говорящей об удовольствии, оставшемся от его недавней случайной победы. На Ламмио было больно смотреть, так он был бледен и жалок. Застывшая маска лица подрагивала, словно ледок, что вот-вот покроется трещинками. Надсадная правильность позы, формы, причёски, выражения лица — всё грозило вот-вот развалиться, и его с головой выдавал взгляд несчастных и загнанных глаз, на самом дне которых стояли слёзы обиды и унижения. Несмотря на то, что давным-давно заслужил, Антеро получил наказание только теперь. Четыре дня в карауле. Не такая уж тяжёлая участь. Куда тяжелее была участь Ламмио, потому что Антеро нарочно, чтобы он понял, изменился в лице, услышав приговор: добродушная улыбка растаяла, глаза сузились с выражением глубокой ненависти, требующей отмщения. «Ты ещё пожалеешь, щенок» — именно это Антеро хотел сказать всем своим видом, и Ламмио наверняка услышал. Стоять в карауле — это было одно название. На полагающемся посту у крыльца Антеро сидел на ступеньках, отставив в сторону винтовку. Он вырезал фигурку из дерева, клевал семечки, соря себе под ноги, пересмеивался с проходящими приятелями. Повезло и с погодой. Сонливое солнце позднего октября лениво перебирало последнюю листву на каштанах. Это был последний день. Антеро чувствовал, что он придёт. Извиняться? Или наоборот, злодействовать? Поразмыслив, Антеро согласился, что переборщил и сам нарвался, а Ламмио не мог поступить иначе. Даже если учесть, что он придирается нарочно, слишком многое он прежде спускал на тормозах. Нанесённого оскорбления он не мог проигнорировать и принять как очередное дурачество неисправимого смутьяна, даже если бы хотел — этого действительно не позволило бы звание, если бы на месте Ламмио был другой офицер… — Антеро, вы не умеете стоять в карауле? — его голос прозвучал непривычно по-человечески. Как всегда идеально одетый, только непривычно спокойный и грустный. Он стоял на первой ступени и натягивал на изящные ладони перчатки. И хотелось бы дерзко пошутить, уколоть, сделать ему ещё больнее, но вместо этого Антеро нехотя поднялся, отбросил самокрутку и встал, как полагается. И лишь после понял, почему сделал это — в невольную благодарность. Любезность за любезность. Ламмио впервые обратился к нему так. Раньше был только «младший сержант Рокко», хотя Антеро не раз в издевательской манере предлагал ему обращаться к себе уменьшительной формой имени. — Спасибо. Завтра в четыре часа приходите по этому адресу. Мне нужно с вами поговорить, — не глядя в глаза, Ламмио протянул ему сложенную бумажку. В отношениях с ним Антеро привык к его ледяному и отстранённому тону, и потому теперь, когда Ламмио заговорил тихо и устало, этого хватило, чтобы Анти забыл о своей воинственной ершистости. Снова душу затопила жалостливая нежность и желание помочь этому бедному одинокому мальчику — снова из сна, а не из реальной жизни. Мимолётно коснувшись кончиками пальцев его кожаной перчатки, Антеро взял записку. Небывалое дело — вызывающих слов для наглого ответа не нашлось. Так и не взглянув на него, Ламмио сошёл с крыльца и быстро направился куда-то. Антеро следил за ним, пока тот не скрылся за раскрошившейся каменной стеной. А потом снова уселся поудобнее и стал отчего-то дрожащими пальцами скручивать новую самокрутку. Какие, к чёрту, разговоры? Может, эти дурацкие слухи всерьёз — Ламмио склоняет кого ни попадя к содомскому греху, и здесь преследует именно эту цель? Можно сколько угодно задаваться вопросом, почему он — молодой, смазливый, из видной семьи, со званием и положением польстился именно на него, на Антеро — такого простого и приземлённого, относящегося с подчёркнутым пренебрежением к своему внешнему виду. Ламмио мог бы подобрать себе приятеля среди таких же офицеров — они все как на подбор красавчики. Возможно, все они Ламмио уже отшили, вот ему и не остаётся ничего другого, кроме как снизить планку своих поисков. Но и среди солдат есть много тех, кто моложе, симпатичнее и покладистее, чем Антеро. Тем более что Антеро на подобное никогда не согласится. Как там было в писании? «Не ложись с мужчиною, как с женщиною, ибо это мерзость». Но кто же говорит о том, чтобы ложиться? Хотя, не стоит быть наивным. Какие, к чёрту, разговоры? Впрочем, тема-то как раз есть. Та самая, которая давно не даёт Антеро покоя: его сны, его стихи, их связь. Что может Ламмио знать об этом? Но ведь он и впрямь может что-то знать, раз он испытывает воздействие их таинственного родства. Может, если им удастся найти общий язык, они раскроют этот секрет? Обоим станет легче, и если так, то Антеро, пожалуй, сбавит обороты и перестанет выпендриваться. Может, и Ламмио станет мягче и добрее. Может, они подружатся. Завтра в четыре часа. Не ходить? Нет, пойти определённо стоит. Не нужно относиться к этому как к свиданию, но хотя бы из вежливости, по крайней мере, Антеро называл это вежливостью — той же, которой руководствовался, когда снаряжался на посиделки в квартире с русскими женщинами, он привёл себя в порядок, сменил рубашку, причесался, что делал нечасто, и даже побрился, что делал ещё реже. Антеро давно свыкся с волнением, которое привязалось к нему, когда он только отправился на эту войну. Лёгкое чувство эйфории стало его постоянным спутником, он всегда был счастлив, но теперь, проводя эти смешные сборы, он чувствовал ещё больше смутной радости. Оказаться с Ламмио наедине — ведь не набросится же он, ей-богу. Поговорить с ним, полюбоваться его красотой, заглянуть в его глаза и в них узреть что-то важное, как тогда, при столкновении на лестнице — все эти перспективы казались заманчивыми. Антеро не хотел отказываться от них. Но вместе с тем он понимал и другое: если об этом узнают его товарищи, то не только засмеют, но и осудят. Да и Ламмио тоже — хоть плетутся сплетни про его прежние похождения, но много ли в них истины? Здесь, на этой войне, он ни в чём предосудительном не замечен, а слухи про его связь с фельдфебелем могут быть только говорящимися за спиной гадостями. Фельдфебель этот трус и доносчик, а никто его доносов, кроме Ламмио, не принимает — вот и вся подоплёка. Однако если все узнают, что он приглашал Антеро на какую-то квартиру для частных бесед… Всё в этой квартире будет чинно и благородно, но злым языкам дай только повод. Антеро не хотел таить что-либо от своих друзей и решил, что расскажет им после — своими словами, так, чтобы они поняли и не подумали дурного. Дом по указанному в записке адресу нашёлся на живописной прибрежной улице. Это был обычный деревянный барак, каких много и в финских городах — привычный тип застройки для северного климата. Прежних жителей выселили, и дома с этой улицы приспособили под нужды захватчиков. Следовало подняться по крутой деревянной лестнице на второй этаж. Антеро считал ступени и чувствовал, как замирает сердце. Неужели это всё-таки свидание? Он мысленно просил прощения у Люти и уверял её, что не сделает ничего, что бросило бы тень на её честь. Но ему нужно было — и эта потребность появилась задолго до встречи с Люти — узнать, что всё-таки значили его детские сказки, к чему направляли его и вели, как бы он ни сбивался с пути? Может, всё это иллюзии и блажь, может, он делает ошибку — и даже наверняка. Но развернуться и уйти он не мог. Мысль о том, что Ламмио, одинокий, уязвимый и надеющийся, ждёт его, и будет ждать ещё долго, необъяснимым образом надрывала душу, причиняла боль, почти физическую, и эта боль была пронзительна, нежна и невыносимо печальна. Ламмио действительно ждал его. Ждала его и комната с обычной бедной советской обстановкой. Всё потёртое и кособокое: кресло, комод, узкая кровать, бесцветные обои и ковёр на стене с полустёршимся оленем. Скромное угощение на круглом столе, бутылка скверного вина, втридорога взятого у спекулянтов, и патефон в углу на тумбочке — неужели вот настолько всё просто и гадостно? А что другое Антеро надеялся здесь увидеть? И всё же главное увидеть действительно хотел — Ламмио без его всегдашних доспех и щитов, способных защитить, но не скрыть его нежную суть. Он был как всегда идеально одет, чист и сиятелен, причёсан волосок к волоску, без единой соринки, морщинки и изъяна. Но в его лице не было обыкновенного, навязанного правилами, уставного и унылого выражения. Он был настоящим — таким, какого Антеро ловил иногда, если успевал застать его врасплох, когда природная диковатая красота брала верх над формальной красотой безлико образцового внешнего вида. Как бы там ни было, он был совершенством в любой своей ипостаси. И Антеро он больше нравился таким — искренним, растерянным, чуть смущённым, напоминающим смирившегося со своим несчастьем ребёнка. Он мялся в противоположном углу комнаты, словно искал спасения у светлого окна с видом на белую гладь озера. Он попросил Антеро сесть, но не решился предложить еды — как будто сам не знал, для какой проформы накрыл стол. Видно было, как неудобно для него происходящее, как он не понимает, что делать, но делает, как он пойман в ловушку, из которой нет выхода, кроме как кошке в когти. Антеро послушно, но настороженно опустился на стул, расстегнул и скинул шинель, снял с головы кепи, немалым усилием воли удержался от того, чтобы самому начать трепаться, и приготовился слушать. — Я хотел объясниться с вами, не как ваш командир, а как частное лицо. Надеюсь, вы понимаете, я назначил вам наказание не из личной неприязни, а потому что вы никак не желаете научиться себя вести. Нельзя так разговаривать со старшими по званию. Устраивать из армии балаган, выходить на построение в каком-то драном тряпье, которое не имеет никакого отношения к форме, и язык у вас без костей, вы меня оскорбили при всех… — когда он заговорил, голос его был нервным, срывающимся, но как только дошло до балагана, в нём прозвучали привычные язвительные командирские нотки. Антеро презирал этот тон, а тем более обиделся за любимый свитер, который Люти ему связала и который он упрямо протаскал с собой через все леса и болота. Антеро не преминул выказать своё неудовольствие, презрительно фыркнул и даже сделал движение, будто собирается встать. Должно быть, тоже немалым усилием воли Ламмио резко прервался, замолчал на полуслове и отошёл от окна. Всё-таки влияние его внешности, чего-то волшебного в его чертах имело поразительную власть, смиряющую Антеро, словно хлыст циркового зверя. Ничего не поделаешь — один взгляд, и снова Антеро прощал все обиды и начинал корить себя, жалеть его и тянуться навстречу. Его чудесное лицо оказалось в тени — умоляющий взгляд искоса, и Антеро почувствовал, что ранил его, ранит его постоянно, и притом обоюдоострым лезвием ранится сам. — Ну скажи, зачем ты надо мной издеваешься! — Казалось, псы Туонелы вгрызлись в его сердце. Ламмио было больно, Антеро видел это острым зрением внимательной любви, — зачем ты провоцируешь меня всё время? Разве ты не понимаешь, как это жестоко, ведь ты… — он ещё пометался по комнате, после чего с дрожащей решительностью подошёл к столу, плеснул вина в два стакана и один из них выпил залпом. Антеро взял в руку другой, но пить не стал. Он смотрел, словно заворожённый, на это представление, такое искреннее, надрывное и разыгрываемое только для него. И понимал одно, самое важное — нужно молчать. Если он раскроет рот, то непоправимо всё испортит. До Антеро и прежде доходила догадка: никто, кроме него самого, не видит в Ламмио особой красоты. Для всех других он обыкновенен, но здесь и сейчас, в этом зыбком свете, в этой грустной комнате… Нет, это не из стихов. Вернее, из ненаписанных, но Халленберг написал бы, если бы был здесь, если бы увидел, непременно написал бы что-то отчаянное, поразительное, полосующее бритвой прямо по сердцу, ведь он любил этого мальчика, любил больше жизни, пусть этот мальчик вырос и вырос не тем, кем ему суждено быть в мечтах и снах. — Почему это каждый раз так сложно? Зачем каждый раз эта борьба, — их всё ещё разделял и защищал друг от друга стол. Но милые, полные горечи и жалобы глаза сияли как прорвавшиеся сквозь ночной мрак звёзды. Тёмные тени под глазами говорили о нравственных страданиях и об отсутствии спокойного сна. Кажется, при первой встрече Ламмио выглядел куда более здоровым и живым. Антеро чувствовал, что всё его душевное беспокойство, зародившееся давным-давно, на жизнь уснувшее и на этой войне возродившееся, охватившее с новой силой, сейчас, в эту минуту, поднимается в нём ещё выше, грозя перехлестнуть через край. Сердце у него — кипящий водопад Иматры. Он — чародей и невольник, он орудие чужой непостижимой воли, потусторонних сил. Будь он только собой, он ушёл бы отсюда. Даже не приходил бы сюда, но он в плену, ещё более безнадёжном, чем этот несчастный мальчишка… — Почему ты просто не возьмёшь меня? Эмиль? Ты меня слышишь? Антеро окончательно растерялся. Он едва дышал. Его никогда ещё не называли по имени. Этим именем. Это не его имя, но оно ему дорого, оно свято, он обязан на него откликаться. Это имя поэта Халленберга? Но если Ламмио знает об этом, значит, все эти глупости и фантазии… Ламмио тем временем с горячей поспешностью влил в себя ещё один стакан и, прошипёв что-то вроде «ну ладно», отошёл к патефону. Он завёл его и поставил пластинку. Даже со своего места у стола Антеро замечал, как дрожат его руки. Предчувствие никогда Анти не обманывало, значит, и теперь ему стоит прислушаться — на миг стало страшно. Как если бы он стоял у края пропасти и его толкал в спину мощный ветер. По комнате пролилась музыка. Антеро не знал названия, не помнил имени композитора, но с первого же звука оказался абсолютно уверен в том, что это одна из самых красивых композиций его детства. Она играла с веранды дачи, с ней безуспешно боролся мальчик, который никак не мог вырасти в Ламмио. Плохонький патефон шипением и заскоками нещадно искажал ход прекрасной музыки, но не делал её хуже, а только острее подчёркивал её хрупкость и безысходную печаль. Сердце откликнулось. Не могло не откликнуться, уводя за собой всё тело, всё существо, целиком. Ламмио вновь пересёк комнату и подошёл. Теперь его лицо было спокойно и движения непривычно мягки. — Вы потанцуете со мной? Как два солдата танцуют вместе?