Elisenvaara

В приюте в Антреа было не так уж плохо. Во всяком случае, лучше, чем в доме Рапполо. Кормёжка хоть и скромная, но регулярная, надёжная крыша над головой и чистые постели. Но Вилхо там не нравилось. Как ни тягостно было его положение в родном посёлке, но там он, несмотря на опасности, грубость, грязь и необходимость работать, обладал какой-то долей свободы. Хозяева держали в страхе весь дом, но детей было много — за всеми не уследить. Старик напивался и плакал, старуха хлопотала на кухне и по хозяйству. Ускользнув ото всех, Вилхо мог пробежаться по знакомой округе, мог погулять, спокойно погреться на солнышке или поиграть у ручья. Большую часть времени он был предоставлен самому себе — хотя бы мысленно. Каждый день оборачивался борьбой за выживание, но всё было привычным, понятным и родным. Вилхо даже тосковал порой, вспоминая об этом потерянном доме, о дворе, ручье и лужайке — просто потому, что другого за душой не хранил. В приюте же любое действие проходило под испытующим орлиным взором неумолимых воспитательниц, насаждающих непрестанную занятость — с утра до вечера уроки, долгие молитвы и патриотические песни или простой, но рутинный труд. Надсмотрщицы честно отрабатывали свой хлеб. Детей никогда не оставляли одних, зорко следили за их поведением и малейшее отступление от строгих правил мигом разоблачалось и пресекалось. Оно и понятно, многие пережившие войну беспризорники, видевшие кровь, смерть и массу отрицательных примеров для подражания, были в шаге от того, чтобы ступить на разбойничий путь и погибнуть. Порядки в приюте были тюремные. Но зато можно было не опасаться издёвок со стороны товарищей по несчастью — детям просто некогда было враждовать, а воспитательницы наказывали даже за ухмылку или за взгляд не в ту сторону. Не дай бог что-нибудь сломать, испачкать, оторвать пуговицу с рубашки или стать причиной рёва кого-то из малышей — приют был небольшим, дети разных возрастов жили вместе и тем, кто постарше, полагалось заботиться о младших. По прибытии Вилхо устроили тщательный допрос, и он честно рассказал всё о себе. Наверняка в приюте навели справки и в Элисенвааре, чтобы проверить правдивость его слов. Узнав, что он сын красногвардейца, к нему стали относиться подчёркнуто холодно и подозрительно. Тогда это могло ему лишь казаться, но во всей его дальнейшей жизни, в школе, на работе и в армии он всегда ощущал зыбкий холодок отчуждения. Дикарский шлейф социализма тянулся за ним, закрепившись, словно тавро, угрожающей и позорной отметкой среди документов. Вилхо никогда не пытался скрыть своего преступного происхождения — если бы скрыл, а потом правда выплыла наружу, было бы хуже. Прямых преследований не было, ему не предъявляли обвинений, но он всегда замечал, как в глазах какого бы то ни было начальства зажигается ледяной огонёк опаски. Если он конкурировал с сослуживцем за место, то всегда оказывался отодвинут — именно в счёт неоплатной вины. С него взыскивали больше, чем с других, и меньше хвалили. Ничего было думать о продвижении, о том, чтобы получить образование, выбиться в люди — он сам к этому не стремился, не искал ни чьей дружбы, не завоёвывал снисхождения — Миина приучила его к тихой и горделивой обособленности изгоя. За несколько месяцев в приюте Вилхо почти освоил чтение и письмо — попробуй не научись, когда за недостаток усердия хлопали линейкой по пальцам. Строгие порядки были разумными и, наверное, необходимыми. Вилхо даже и тогда понимал, как ему повезло оказаться в этом приюте, и не сетовал на судьбу. Если бы он так и остался там, то из него наверняка сделали бы порядочного человека и покорную часть общества… Но ведь всё могло быть иначе, в тысячу тысяч раз лучше. Счастье лежало близко, в надрывающей сердце недоступности зазеркалья, далеко — в перекрестье весенних лесов. Он мог бы жить с Харьюлой, в семье ангелов и героев, на земле как на небе, в атмосфере добра и заботы, любви, красоты и созидания. Когда-то мама обещала, что вернётся. Харьюла обещал, что приедет за ним. Вилхо убедился, что взрослые не держат обещаний и раздают их только в утешение на прощание. И всё-таки он ждал, ещё сильнее и трепетнее, чем ждал прежде. Харьюла олицетворял для него мечту, нежное видение лучшей жизни, награду, которую он заслужил не подвигами, не трудом, а просто фактом уязвимости своего существования — самую ценную и милую награду. Чётко произнося вызубренные слова ничего не значащих молитв, старательно выпевая пролетающие мимо куплеты вражеских песен, Вилхо думал о своём сокровище. Он хорошо запомнил лицо и голос Харьюлы, его движения и походку, его запах, даже суховатую мягкость его сильной руки, которую держал в своей лишь несколько секунд. В первые месяцы эти воспоминания были так ослепительно ярки, так прекрасны и ускользающе печальны, что Вилхо ночами, спрятавшись под тонким колючим одеялом, не производя ни звука, обливался слезами, упоительными и сладкими, приносящими облегчение, омывающими лицо и душу. Подушка и край одеяла бывали насквозь мокры, но ему удавалось это скрыть. Каждый день, каждый час, в каждой комнате, украдкой во время уроков он увлечённо фантазировал о своём избавлении: в любой момент Харьюла мог войти в любые двери. Война закончилась, может быть, он будет в штатском — Вилхо не мог представить его в такой одежде, но он иногда видел, как выглядят спешащие мимо ворот приюта обычные мужчины. Вот он войдёт, вместе с теплом и солнцем, вместе с летом, грозой и шелестом дождя. Главной надзирательнице он представится отцом Вилхо или дядей. Даже если у Харьюлы не будет доказательств, ему поверят — в переполненном и терпящим недостатки продовольствия приюте всегда рады спихнуть ребёнка на объявившихся родственников. Хватило бы того доказательства, что Вилхо, кинулся бы к нему… Вернее, нет. Воспитательница рассвирепела бы от такой дерзости. Вилхо с послушной улыбкой степенно подошёл бы к нему и взял за руку. Прижался бы к нему так, что больше никакая сила не смогла бы их разлучить. И их отпустили бы. За ними сомкнулись бы тяжёлые деревянные двери, которые изредка открывали волю кому-то из других детей. Куда бы они пошли? Туда, где Харьюла жил до войны. Он не похож на знакомых Вилхо крестьян, он наверняка городской житель с какой-нибудь честной и интересной профессией — что-то вроде инженера-строителя или землемера. Где-то у моря или у большого, словно океан, синего озера Харьюлу ждёт посёлок, нарядный и милый, полный приветливых людей, живущих в добротных и чистых домах. Но Вилхо не представлял, будто Харьюлу ожидает большая семья — нет, Вилхо не хотел ни с кем его делить, как бы ни были хороши люди в том лучшем из миров. Они вдвоём поселятся поодаль от людей. Вилхо будет ходить в школу, будет хорошо учиться и не даст ни единого повода на себя рассердиться. Он будет помогать по хозяйству, будет тоже заботиться о Харьюле и не будет ничего лучше их прекрасной дружбы. Они будут часто пускаться в путешествия: на поездах и пешком, по всем видам дорог и по водным путям, а то и вовсе будут кочевать, не имея багажа и чёткого плана, будут перебираться из города в город и таким образом, не жалея ног, исходят из конца в конец всю небольшую родную страну — каждый лес и каждое озеро будут им пристанищем. Их единственная двухдневная прогулка в сознании Вилхо растягивалась, наполнялась приключениями, находками и событиями. Ни одного злого слова, ни упрёка, ни тайной обиды, ни беды, ни горести — всё будет чудесно, и никто не будет страдать… Меж тем за стёклами окон расцветала весна. В огороженном высокой стеной приютском саду зеленела листва. Быстро пролетало светлое северное лето, раньше срока уступая маленькое царство золоту и сухости увядания, и вот уже с небес устремились холодные ветра и затяжные дожди. В один из дней в приют пришла женщина. Вилхо забрали с урока и придирчиво осмотрели на предмет чистоты рук и шеи и порядка в его выцветшей, застиранной до хрупкости одежде. Торопливые, грубовато-нервные прикосновения воспитательницы говорили об одном — и у Вилхо испуганно и радостно заколотилось сердце. Так бывало, когда за кем-то из детей приходили… Но это был не Харьюла. Рядом с внушающей ужас начальницей приюта стояла девушка, выглядящая как горожанка, вся в чёрном, строгом и скромном, с явно выступающим животом. Она представилась его тётей. От Вилхо требовалось только покорно кивнуть в ответ на вопрос, согласен ли он вручить свою судьбу в её руки. Пока она любезно беседовала с начальницей, Вилхо осторожно её разглядывал. Она была молода и, наверное, красива. Ясное открытое лицо с чуть резковатыми, уверенно проложенными чертами, светлые до белизны волосы аккуратно убраны под шляпку, в глазах мелькала золотистая каряя искра… Почему он так просто согласился? Он мог бы остаться в приюте и продолжить ждать Харьюлу, мог бы ждать его долгие годы. Но упавшее сердце подсказывало, что он ждал бы напрасно. А в этой девушке, в самом её появлении как будто угадывалось что-то от Харьюлы. В её дерзком, хоть и медово звучащем голосе, которым она без страха говорила с ледяной начальницей, и в её гордой под прикрытием скромности улыбке ощущались сила и надёжность скалы. С такой союзницей не пропадёшь — так Вилхо подумал и раз навсегда вступил с ней в сговор. Большие деревянные двери открыли им волю, миновали ворота приюта, побежала, перекатываясь под ногами, городская брусчатка. Лишь тогда Вилхо, несмело остановившись, вслух заметил, что у него нет тёти. Она это подтвердила, но дружеской улыбкой развеяла все сомнения. Вилхо неловко приподнял руку, не решаясь коснуться её ладони, но она сама взяла его руку и ободряюще пожала. Это было так похоже на Харьюлу, что Вилхо радостно заулыбался и почувствовал, что готов идти на край света. Так они и пошли, не отпуская рук. На сменяющихся поездах они добрались до Тампере, где Миина привела его в маленькую комнату под крышей старого барака на окраине. Вилхо поначалу робел и стеснялся с ней заговорить, но в скором времени стало ясно, что таковы и будут их отношения: оба держали почтительную дистанцию. Пустая болтовня и излишняя эмоциональность в их доме не котировалась. Только вместе идя куда-то по делам или гуляя, они держались за руки, обманывая встречных и разыгрывая мать и сына. Наедине же Миина никогда его не ласкала. Это не было ей свойственно, да Вилхо и сам не захотел бы принять ласку и тем проявить слабость — он быстро взрослел и уже не был ребёнком. Они были посторонними людьми, понимающими и уважающими друг друга и друг в друге нуждающимися, но сохраняющими физическую и нравственную обособленность. Миина не стала ему матерью, а настоящим другом стала только несколько лет спустя, когда он заслужил это. Пока же они были сообщниками и товарищами. Миина была строга, рациональна и довольно требовательна, но Вилхо быстро разобрался в своей части домашних обязанностей и ничем её не огорчал. Жили по первости очень стеснённо — Вилхо спал на полу и довольствовался самым скромным пропитанием. Миина питалась не лучше, а ведь она готовилась стать матерью. Понимая это, Вилхо со всем старанием бросался выполнять её поручения и брал на себя как можно больше забот по дому. Она пристроила его в школу, он старался ходить туда, но большую часть времени носился по округе, ища возможности подзаработать. Долгое время Вилхо носил то же тряпье, которое ему выдали при прощании с приютом — то самое, которым обзавёлся ещё в доме Рапполо. До нищенствования не доходило — Мина запрещала, да Вилхо и сам понимал, что это не дело. Но иногда, в плохие дни, когда больше ничего не оставалось, приходилось в городе охотиться за мусором, который потом можно было сдать старьёвщику и выручить хоть что-то. Сперва Миина работала на ткацкой фабрике, но вскоре ей пришлось уйти оттуда из-за беременности. Жизнь была трудной как никогда, но Вилхо был почти счастлив — почти, потому что груз потерь всегда напоминал о себе тяжестью и тоской на сердце. Но зато теперь у него был дом, где на него не поднимали руку и не повышали голоса, где его ждали и ценили. У него была семья, его верная стая, совсем маленькая, но в этой стае он был добытчиком и полновесным участником. Миина была скупа на нежности, но им хватало обмена понимающими улыбками. Иногда она могла боднуть его в лоб, толкнуть в плечо и в шутку дёрнуть за нос. Душевное тепло выражалось не в словах, а в повседневных мелочах. Дома Вилхо чувствовал себя в безопасности, и это было главное. Ещё ближе они стали, когда несколько месяцев спустя Миина рассказала ему свою историю. Среди постоянного труда, борьбы с бедностью и бытовых неурядиц они слишком уставали, чтобы изливать душу. Моменты откровенности случались между ними нечасто, но всё же летом в воскресные дни они ходили на долгие прогулки по озёрным берегам, в зимние вечера пили чай с листьями малины, а иногда обоим не спалось. Постепенно Миина открывала ему свою жизнь, и вместе с тем он становился самим близким для неё человеком, благодарным и искренним слушателем, а она для него — образцом и авторитетом. Сперва Миина рассказала о его матери, о Марте Коскеле. Вилхо успел маму почти забыть и теперь заново узнавал её и лишь теперь по-настоящему горевал о её смерти. Марту было бесконечно жаль, такую слабую и несчастную, но Вилхо, сочувствуя ей и ненавидя её убийц и лахтарей, себя ощущал продолжением не её, а Миины. Мииной он восхищался — её силой, решительностью и твердостью. Несмотря на трудности, она не унывала, не опускала рук и всегда умела за себя постоять. Каждый день Миина подтверждала в его глазах репутацию война и героя. Вилхо хотел быть таким же, как она. Таким и вырос. Миина не изменяла своим политическим взглядам. Дело рабочих в Финляндии было безнадёжно и навсегда проиграно — загублено плохой организацией, бестолковщиной и отсутствием ресурсов. Все красные казнены, и больше бороться не за что. Но Марта погибла за свои идеалы и Миина за них воевала и страдала. Об этих идеалах нельзя было говорить, они никогда не воплотились бы в жизнь, но Миина, отказавшись от действий, хранила разбитую мечту в сердце. Снаружи она была одинокой матерью и скромной, смирившейся с кабалой труженицей, но в душе она была противницей режима. И Вилхо тоже таким стал, хоть и знал, что ничем и никогда этого не проявит — бесполезно. Лучше какой угодно строй, чем новая гражданская война, а кроме того, стоило взглянуть на грозного восточного соседа, чтобы убедиться, что благородными идеями вымощена дорога в ад. После поражения красных многие надеялись найти защиту в советской России. Уходили целыми сёлами, потому как боялись белой расправы, которой действительно никому не удалось избежать — от репрессий и расстрелов погибло больше народу, чем в боях. Успевшие за пару революционных зимних месяцев перерезать господ и обобрать хозяев крестьяне бежали многотысячным потоком из мятежных регионов. Уходили с детьми, стариками и живностью, голодали, замерзали, болели и бессчётно погибали по пути, тем более что растянувшийся обоз непрестанно рвали со всех сторон, словно безжалостные волки, белые отряды лахтарей при поддержке немецких частей. Везде, где проходил этот быстро истаивающий обоз, дорога оставалась покрыта трупами — каждый, кто мог драться, дрался на смерть, ведь иного выхода не было. И где теперь эти ушедшие? Даже если единицы или десятки смогли сквозь все препятствия и трудности прорваться до границы, едва ли за границей их встретили дружески. Все были прокляты и убиты… Хоть Миина и верила в социализм, но не обманывалась насчёт того, что в России живётся лучше, чем в капиталистической Финляндии. Видно нет на земле справедливости. И всё же Миина не могла и не хотела смыть с души своей кровной приверженности. Так же и Вилхо понимал, что не смоет с биографии отметки преступного происхождения. В стране своего победившего классового врага они двое были заодно, сообщниками против целого мира, объединёнными тайной, гибельной, но, несмотря ни на что, праведной сутью. Чуть позже Миина рассказала ему о себе и о своих отношениях с Харьюлой. Вилхо узнал, почему Харьюла пришёл за ним в Элисенваару, почему сдал в приют и почему не приехал, как обещал. Харьюла погиб, спасая Миину. Но почему он отправился её вызволять? Надежды не было, но Харьюла вернулся в трибунал, чтобы рассказать судьям, что приговорённую женщину ждёт маленький сын — и это сработало. Вернее, сработало лишь отчасти. А значит, Харьюла погиб, не только спасая Миину, он пожертвовал собой и ради него, Вилхо, тоже. Их встреча в душе Харьюлы тоже проложила след — Вилхо в тайне верил в это, хоть и признавал, что вряд ли он за два дня стал Харьюле дороже, чем Миина за несколько недель. Рассказы Миины делали Харьюлу ещё прекраснее. В его самопожертвовании было неизмеримо много душераздирающей красоты, благородной и невозвратной горести, пленительной истины, ведь верно — мужчина должен умереть молодым, пока его волосы пахнут цветами. Его лицо уже ускользало от непослушной памяти, но сам его образ становился всё более святым и неприкосновенным. Миина в какой-то степени заменила Вилхо мать, а значит Харьюла в большей мере стал его отцом, и не важно, что он был из белого егерского движения, ведь он погиб, защищая их, чтобы они двое жили и помнили. Миина с грустью рассказывала, что под конец Харьюла так запутался, что готов был оставить свой отряд и дезертировать — он мог бы уйти вместе с ней, если бы только… Пусть Харьюла не перешёл бы на красную сторону и не разделил её социалистических идей, но всё же они смогли бы поладить — они втроём и вчетвером. Харьюла был их общей святыней, как отец и муж, и это ещё больше их сближало. Был и ещё один фактор, не только сближающий, но связывающий, сковывающий их в настоящую семью — ребёнок Харьюлы, которого Миина носила под сердцем. Миина и Вилхо были сообщниками и даже друзьями, но Вилхо всегда чётко сознавал, что её ребёнок для неё важнее всего остального. Это было справедливо. Вилхо не спорил, не ревновал — было бы смешно даже думать об этом. Он ведь уже большой — старше почти на целых десять лет, он уже добытчик и защитник, поэтому появившегося ребёнка он воспринимал как собственного, как плоть от плоти, как сердце стаи и сокровище. В холодном снежном декабре под рождество восемнадцатого года Миина родила девочку. Положение было крайне тяжёлым. Денег едва хватало на еду, да и во всей стране голод продолжал свирепствовать. Дома было холодно и сыро, Миина была очень слаба. Продержались они только благодаря помощи сердобольных соседей, которую Миине сперва было сложно принимать. Но ребёнок смирил её гордость. Теперь она готова была на всё, на любые унижения, на любые жертвы и просьбы. Если бы у Вилхо горели части тела, она бросила бы их в печку, чтобы согреть жилище — и Вилхо не был бы против. Миина оказалась просто сумасшедшей матерью. Дочь стала для неё центром вселенной. Вилхо тоже с первого дня полюбил этого ребёнка — не так безумно, как Миина, но спокойно и самоотверженно, всем сердцем. Все свои силы, всю душу он готов был отдать, чтобы защитить, накормить и согреть. Для него тоже на чёрном небе взошла и засияла прекрасная маленькая звёздочка, сосредоточение их отныне настоящей семьи. Миина назвала девочку Астой. Это скандинавское имя она извлекла откуда-то из глубины своей памяти об утерянной невинности далёкого детства. Миина с непривычным для Вилхо умилением твердила, что девочка — копия Харьюлы. Вилхо сначала сомневался, но позже, когда крохотное лицо оформилось и обрело черты, согласился — очень похожа. Только глаза от матери — золотисто-карие, львиные, медового искристого оттенка. Остальное с каждым годом всё сильнее напоминало Харьюлу, как будто это и был он сам, только умягчённый и сглаженный бесконечно грациозной девичьей статью. В этом ангельском личике было столько изящества, столько хрупкой кукольности и возмутительно ясной миловидности, что даже чужие люди не могли взглянуть на неё без удивлённого вздоха. Она была даже слишком сладка, даже казалась порой ненастоящей. Всё-таки в Харьюле прелести было в меру, у него красота была облагорожена разумной мужественностью и не была такой кричащей, что доходила до жалобы. Харьюла не был высок, не был крупным мужчиной — должно быть, тоже в него, да ещё оттого, что Миина во время беременности плохо питалась и в первые свои годы Аста не ела досыта — от всего этого девочка всегда была маленькой для своего возраста. Её регулярно водили к доктору — её игрушечная крохотность не переходила границ патологии. Аста не выглядела болезненной. Соразмерное сочетание её фарфоровой красоты и прозрачной хрупкости делало её каким-то неземным созданием, будто феей и промельком волшебства. От Харьюлы она унаследовала главное — внутренний свет, нежное сияние чистоты, доброты и праведности, которое, почти не видимое глазу, исходило от него. Аста была такой же — безукоризненно доброй, нежной и ласковой, доверчивой и щедрой ко всему миру. Вместе с преувеличенной миловидностью ей досталась и совершенная беззащитность — в ней не было ни капли злости, горечи или гордости, чтобы уметь постоять за себя. В душевной силе она отцу уступала — у Харьюлы был характер, была самоцельность и самодостаточность, а Асту Миина держала так цепко и строго, что у девочки характера как такового не сформировалось. Во всём она была податлива, наивна и открыта, ничего от матери не скрывала и была скорее безвольной игрушкой в руках Миины, нежели самостоятельным человеком. Но всё это впереди. Пока она была совсем крошечной. Пока её было нечем кормить, и Миина, пошатываясь от слабости, снова отправилась работать на ткацкую фабрику. Вилхо оставался дома присматривать за младенцем. Он всецело сознавал огромную ответственность и не тяготился этой ролью — она была ему в радость. Он быстро научился менять пеленки, укачивать и успокаивать ребёнка. По заснеженному обледенелому переулку он со всеми предосторожностями носил тщательно перевязанный свёрток до дома в конце улицы — там жила такая же бедная, но дородная женщина, тоже недавно родившая. Она по доброте душевной и из жалости выполняла обязанности кормилицы, потому что Миина была слишком истощена. Скольких трудов, скольких тревог и волнений стоило уберечь ребёнка, к тому же такого хилого, от болезней, холода и недоедания — не перечесть. Миина целиком доверяла Вилхо заботу о девочке. Она хотела бы сама не отходить от дочери ни на минуту, но им нужны были деньги для существования. Усталый вздох и движение, которым Миина ерошила Вилхо волосы, были высшим проявлением благодарности. Но Вилхо не требовалось за свои труды похвалы и платы, потому что девочка была частью Харьюлы, а перед Харьюлой он сам был в неоплатном долгу любви и памяти. Очень быстро эта любовь перелилась на Асту. Смутно узнавая знакомое лицо, впрочем, это было уже не чьё-то, а именно её лицо, Вилхо радовался, и, сам не зная, откуда берётся эта нежность, осторожно целовал её щёчки и белые волосы. Девочка же, подрастая, отвечала ему полнейшей восторженной взаимностью — матери она побаивалась, а Вилхо всегда был её лучшим другом. Она вообще была очень ласкова и доверчиво шла в любые желающие её обнять руки. С годами это всё больше тревожило Миину. Миина прошла войну и много выстрадала, и теперь главной её целью стало защитить дочку от грозящих опасностей. А одну из главных опасностей Миина видела в мужчинах. В повседневной жизни она не боялась их, даже наоборот, могла любому дать отпор, но перенесённое насилие заставило её возненавидеть всех представителей мужского пола. Харьюла был исключением, Вилхо она сама воспитала, но все остальные воспринимались как враги. В её бедственном положении, при её красоте и боевом характере Миина могла бы найти кавалера, который помогал бы ей материально — это решило бы многие проблемы, но этот путь был не для неё. Никому из мужчин она не доверяла, а позже, когда Аста стала старше, страх Миины превратился в фобию — что кто-нибудь Асту обидит, воспользовавшись её добротой и кротким нравом. Этот страх не был беспричинным. Аста становилась старше, и круг её знакомств расширялся. Она всем нравилась, всех к ней тянуло, и всё большее количество существ любило её и жаждало любви в ответ — в этом она тоже походила на Харьюлу. Она поразительно легко приручала собак и кошек — всех бездомных она стремилась приласкать и накормить. Она устраивала кормушки для птиц и подбирала и выхаживала выпавших из гнёзд птенцов. Она была всегда приветлива, отзывчива к чужой беде и деликатна к чужим чувствам. Где бы они ни жили, все дети в доме становились её друзьями, а взрослые её угощали и баловали. Понятное дело, что когда пришёл срок, и она стала превращаться в очаровательно красивую девушку, Миина потеряла покой. Мальчишки и парни тоже к Асте тянулись и хотели её внимания не меньше, чем выпавшие из гнёзд птенцы и грачи с перебитыми крыльями. Миина конечно твердила ей быть осторожной, не разговаривать с незнакомцами и никому не доверять, но внушить ей подозрительность было невозможно. Аста была такова, что своих внимания и любви ни для кого не жалела. Солнце ведь тоже не удержит своих света и тепла. Среди вертящихся вокруг неё парней не могло не найтись такого, у которого были бы скверные намерения, и Миина, подозревая в этих намерениях всех, всех свирепо отваживала. Аста с послушной робостью не перечила матери — ей это и в голову не могло прийти, и безропотно покорялась всем ограничениям. Ещё больше, чем рассердить Миину, она боялась причинить ей боль, потому что была привязана к матери не меньше, чем к Вилхо. До поры до времени эта схема работала и Аста пребывала в безопасности. Из учёбы Вилхо в школе так и не вышло большого толка. Он был достаточно грамотным, чтобы прочесть какую-нибудь книгу попроще и потоньше, но ума он набирался не из книг. С юных лет он работал, сперва где придётся, потом на той же фабрике, что и Миина. Миина за годы смогла добиться устойчивого положения. Она была толковой и ответственной работницей, умела отстоять свою точку зрения, могла заступиться за себя и за других — в коллективе её уважали. После нескольких лет безупречной службы она получила повышение и стала зарабатывать чуть больше. Они смогли переехать в комнату получше, а ещё через несколько лет и в квартиру — конечно, в съёмную, на своё жильё им никогда не заработать. Но всё же жизнь постепенно налаживалась. Потихоньку обживались, обрастали вещами, приличной одеждой и приятными мелочами. До богатства было далеко, но всё же нищета отходила в прошлое. Тяжёлые времена с охотой забывались, и вот уже привычным становилось то, о чём раньше и мечтать не смели — кофе по утрам, свежие булочки из пекарни, мясо на обед и поход в кино в воскресенье. Несмотря на пережитые голодные годы и лишения, Вилхо вырос высоким, крепким и совершенно здоровым. Его можно было назвать симпатичным, но впечатление искажал его замкнутый и нелюдимый характер. Он не умел открываться людям, не умел заводить друзей, да и не нуждался в этом. Привычка не доверять чужим глубоко въелась в душу вместе со смутным ощущением собственной вины, собственной приниженности и отверженности и вместе с тем болезненной гордости — этого не могло излечить, а только усугубляло влияние Миины, которая тоже смотрела на окружающих с затаённой враждебностью, обидой и превосходством. Весь мир разворачивался для Вилхо дома — лишь в узком семейном кругу он чувствовал себя в безопасности, в их уютной маленькой квартире он мог радоваться, отдыхать и улыбаться, играя и болтая с Астой, лишь дома он мог расслабиться и опустить щиты, которые вне дома всегда были подняты. Кроме дома был ещё враждебный внешний мир и работа, а на работе он был сосредоточенным и серьёзным. Всё-таки с годами он обзавёлся десятком знакомых, которых можно было назвать приятелями — коллегами, соседями и ровесниками, которые признавали его за своего. Но эта компания мало на него влияла, покуда он был настроен не поддаваться чужеродному влиянию. Вилхо противился этому влиянию особенно упорно, когда его приятели касались темы, которая всех остро интересовала в их молодые озорные годы — девушки. Среди простого рабочего люда только об этом и было болтовни, зачастую весьма скабрезной. У кого какие планы, кто чего добился, а также достоинства тех или иных знакомых барышень и степень их доступности — нередко Вилхо становился невольным участником и скромным слушателей подобных весёлых и грубоватых разговоров по дороге с работы или во дворе. Ему было нечего сказать. И ему было неловко слушать. Даже разменяв третий десяток, он оставался далёк от этих сфер — не потому что они не касались его, а потому что он нарочно держался от них подальше. Он привык ничего не скрывать от Миины и во всём полагаться на её мнение. Меж тем у них дома тема взаимоотношения полов была запретной. Вернее, просто несуществующей. Порой на работе или улице взгляд Вилхо невольно цеплялся за какую-нибудь хорошенькую девушку или же он, пройдя мимо стайки девчонок, слышал позади таинственное хихиканье — всё это смущало и смутно злило его, но он старательно гнал от себя сомнения. Миина ненавидела мужчин, в их доме не было места мужчинам, а значит и Вилхо не мог быть одним из них — из этих грубых и вероломных хищных зверей, которых не должно быть возле Асты и Миины. Вилхо уважал и ценил своих женщин, и эта почтительная осторожность — сродни бессилию перед высшим существом — бессилию, налагаемому на него их хрупкостью, строгостью и чистотой — распространялась на всех особ женского пола независимо от их поведения. Неоговоренный нравственный запрет так глубоко въелся в его сознание, что Вилхо не разрешал себе даже думать. Мысли и образы, конечно, возникали, но, не давая им сформироваться, Вилхо стыдливо отмахивался от них, потому что они были равноценны предательству, оскорблению, которое он нанёс бы своему целомудренному дому, как если бы ввалился туда среди ночи грязным и пьяным. Это и была грязь — в том виде, как о том судачили, глумливо посмеиваясь, покуривая и поплёвывая под ноги, приятели. Как позже выяснилось, подоплёка крылась в другом. Вилхо слишком поздно осознал это, но если бы осознал раньше, было бы только хуже. Его не зажигали изредка устремляемые на него пылающие угольки тигриных глаз бойких фабричных работниц, его не тянуло вечерами в город на танцы, не хотелось торчать до ночи в нетрезвой компании возле чьего-то крыльца, его сердца ничто не задевало, потому что его сердце ему не принадлежало. Оно было отдано, он сам не знал с каких пор — может быть, с самых ранних — Асте. Как его могла привлечь другая девушка, если Аста была для него идеалом во всех смыслах? Её внешность и душа, её поведение и милые повадки, её доброта, как и то, что у Вилхо не было никого ближе, важнее и дороже. А кроме того, каждый раз, когда смотрел на неё, он на миг вспоминал Харьюлу, и словно детская мечта касалась его щеки крылом. А кроме того, он носил Асту на руках и на плечах, учил ходить и говорить, прыгать на скакалке и ездить на велосипеде и тысячам других вещей, практически каждый день её жизни проходил у него на глазах, на каждой вехе её чудесного существования он был рядом. И конечно он привык думать о ней как о сестре, как о своём ребёнке, как о детёныше, но вовсе не как о девушке. Но был летний день, и случился вечер, когда хрупкая конструкция его идиллической жизни пошатнулась, и едва не разрушилась. Не разрушилась, но дала трещину, о которой Вилхо никогда не смог бы забыть. Асте было тогда лет пятнадцать. Как сотни раз до этого, она после ужина мыла посуду. Это дело, как и все прочие, превращалось у неё в игру: словно наслаждаясь ловкостью своих движений, она споласкивала тарелки и, повернувшись и вытянувшись, изящным движением отправляла их на сушилку, что была подвешена слишком высоко для неё — ещё недавно она доставала до неё лишь со скамеечки. Ещё недавно она была только ребёнком, но в этот вечер Вилхо впервые заметил, что в ней появилось, вернее, только лишь зародилось что-то новое. Что-то непривычно сильное, манящее и прекрасное, что-то светлое, тёплое, что-то обжигающее, что-то прожигающее насквозь… Сидя за столом над недопитой чашкой чая, он смотрел на неё, а нравственный запрет, который безукоризненно срабатывал на улице, здесь, дома, среди уюта и безопасности, не имел силы, потому что был не нужен. Ещё вчера не был нужен. Не возникло никаких мыслей, но была она — тонкая и грациозная, вырастающая, хорошеющая, нежная, обещающая, и её улыбка — не та, которую он навсегда запомнил, когда прощался с Харьюлой, — у Асты была другая улыбка, девчоночья, яркая, искристая. И короткая домашняя рубашка с обрезанными рукавами, открывающая загорелые руки в прозрачных брызгах и полоску белоснежного живота. И кожа мягкая, как лунный свет… Вилхо всего лишь засмотрелся. Он не знал, сколько это длилось — секунду или несколько солнечных дней. Его привёл в себя жестокий удар, которого он никак не ожидал. Сидящая рядом Миина закатила ему такую оплеуху, что у него чуть голова не оторвалась. Никогда такого прежде не случалось. Но это было не из разряда детских наказаний — время для них прошло давным-давно. Это было угрозой, решительной, почти смертельной атакой, в которую была вложена вся ярость, какую Миина готова была бросить на защиту самого дорогого от самого ужасного. Миина что-то свирепо прошипела, поднялась и вышла, позвав Асту за собой. Испуганная и вмиг притихшая девочка, проходя мимо Вилхо, робко погладила его по плечу, шепнула слово поддержки и поскорее убежала. Она ничего не поняла. Вилхо и сам не сразу понял, что случилось. Но через несколько минут Миина, видимо, усилием воли взяв себя в руки, вернулась, чтобы всё как следует объяснить. Многое было сказано сдавленным, подрагивающим голосом, много несправедливого и жестокого: что Миина так и знала, что она чего-то подобного ожидала, что это предсказуемо. И что пусть Вилхо даже думать не смеет! И что она, Миина, теперь глаз не спустит, и если хоть ещё раз… Да, ещё раз. Поскольку это его первый проступок, они забудут об этом. Ему даётся второй шанс, но третьего не будет. Аста — его сестра, она ребёнок, и Миина не допустит, чтобы в их доме на неё пялились, как на кусок мяса. От куска мяса Вилхо был так далёк, что не скоро взял в толк, что Миина имеет в виду. А когда понял, то так ужаснулся, что даже покраснел, прослезился и приобрёл настолько поражённый и уничтоженный вид, что Миина поверила в его искренность и смягчилась. Она была рада, что недоразумение так быстро прояснилось. Она даже попросила прощения, что была груба и наговорила лишнего, и под конец разговора, прежде чем уйти, примирительно и неловко ткнулась губами Вилхо в волосы. Внезапно вспыхнувшая буря так же быстро улеглась. Но для Вилхо мучения только начинались. В тот вечер он ещё мог мысленно возмущаться и чувствовать себя оскорблённым — он ведь абсолютно ни о чём таком не думал! Конечно, Аста его сестра, конечно, она ребёнок. Дикостью было бы предположить, что он когда-либо посмотрит на неё, как посмотрел бы кто-то из его дворовых приятелей на объект своего вожделения. Безумие! Но со своей стороны Миина права — права в отношении любого другого молодого человека, который случайно оказался бы в их доме и позволил себе залюбоваться девочкой, но ведь к Вилхо это не относится… И всё же Миина права. Дело даже не в том, что она почуяла опасность — никакой опасности для Асты нет и быть не может. И этот удар предназначался не для защиты Асты, а для защиты его самого — если у него возникнет какое-то низменное желание, это окажется бременем лишь для него. Ведь он сам, при своём воспитании и системе ценностей, не может воспринять это иначе, чем предательство, подлость и грех, за который он сам же примется себя наказывать. Первая трещинка пролегла на прежде ровной и надёжной поверхности. Медленно, но неотвратимо у Вилхо спадала пелена с глаз. Порой он забывал об этом на благословенные дни, на целые спокойные недели — всё было в порядке, их семья жила прежней благоразумной и дружной жизнью, пила по утрам кофе и ходила по воскресеньям в кино. Он сопровождал Асту в школу, вечерами выводил на прогулку и болтал с ней о том о сём совсем как раньше. Миина ни в чём его не подозревала и полностью доверяла — это так, это правильно. Но Вилхо сам себе доверял со всё большим трудом. Это должно было рано или поздно снова произойти — ещё один случайный взгляд на Асту, и проклятые глаза выхватывали в её грациозных движениях, в её совершенном лице и весёлых медовых глазах, в лёгком дыхании и тепле её рук что-то такое, что заставляло сердце Вилхо остро сжиматься. Что-то внутри переворачивалось, в груди пробегала зыбкая волна, и это было преступление, пусть невольное, но невыносимое. Ужасное и прекрасное наваждение, кража, разбой, поджог… Пожар, который начинается с искорки, расползается по венам стен, по стропилам и перекрытиям и вот уже охватывает всю внутренность, обжигает лицо и раскалённым жаром ударяет в сердце. Вилхо ругал себя и оправдывался, но всё же сознавал, что это значит. Сигналы тела нельзя было понять превратно. Как ни кайся, природу не обманешь. К его прежде чистой и невинной любви всё чаще примешивалось что-то тёмное и увлекательное, что-то опасное и скверное, дразнящее и растравляющее, лишающее покоя и сна. Он мог внешне делать вид, что этого нет, но скрытое наличие преступной тяги оскверняло их дом, каждый раз, когда Вилхо в него входил. Постоянное чувство вины разрасталось и опускалось на плечи всё более тяжёлым грузом. Проклятые мысли, как их не затыкай, возникали в голове: «когда она вырастет», «если она захочет», «это не будет кровосмешением, ведь крови между ними нет»… Но это низкое коварство казалось таким гадким, что хотелось разорвать себя на части. Какими грязными словами говорили об этом приятели. В каких красивых выражениях писали об этом в тех немногих книгах, которые Вилхо успел прочесть. Все это испытывают, ведь даже Харьюла, ведь даже Миина когда-то — в любви и желании нет ничего плохого, но в данном случае это кошмарно. Это недопустимо, ведь Аста — такое хрупкое и юное существо, она должна быть ограждена от этого. И Вилхо — тот, кто должен ограждать. И он оградит, непременно, оградит ото всех и от себя тоже, но всё же он не имеет возможности заглушить дьявольского внутреннего голоса. С каждым днём его мучения усугублялись. Аста всё так же доверяла и ласково тянулась к нему, но ему пришлось от неё отдалиться. Пришлось отказаться от совместных прогулок и игр, пришлось сократить время пребывания дома, пришлось задерживаться на фабрике всё дольше, а потом пришлось и вовсе запретить себе смотреть на Асту. Миина не могла не заметить этих перемен, и реагировала на них лишь холодным молчаливым вниманием. Вилхо ничем не вызывал её гнева и всё же, ощущая свою совесть нечистой, прибавлял к своим страданиям ещё один страх — скоро Миина прогонит его, скажет, что в её доме не место диким животным. Положение становилось невыносимым, но судьба услужливо преподнесла избавление. Вилхо взяли в армию. Это должно было произойти раньше, но благодаря каким-то неурядицам в документах и путанице в адресах дело несколько лет волынилось. Теперь он сам заявил о себе и попросился. Это было наилучшим исходом — Миина тоже это признала. На прощание она сказала ему, что его всегда с радостью встретят дома, но вместе с тем, между строк, добавила, чтобы он не очень торопился обратно. Вилхо понял её правильно. На фабрике его ничего не ждало, кроме низкой зарплаты и дурной компании. Армия тоже не сулила ему успехов, но здесь он хотя бы мог заняться делом и отвлечься. В первые месяцы службы он очень тосковал по дому. Вилхо не был изнежен, но даже ему армейские порядки казались жестковатыми. Но постепенно он привык и втянулся. Физическая подготовка шла на пользу, обучение и муштра занимали голову с утра до ночи. Строгий распорядок дня, устав и правила облекали жизнь в простые и чёткие рамки. Начальство всегда было требовательным и грубым, но среди сослуживцев Вилхо освоился и влился в их общество. Появились люди, которых он мог назвать друзьями, те, с которыми он жил бок о бок день за днём. Свои детские имена они оставляли для семьи и любимых девушек, а здесь, в армии, себя и друг друга они звали по фамилиям. Вилхо Коскела тоже оторвался от дома, ничто больше не сдерживало и не направляло его, и он безвольно поплыл по течению, поддаваясь и перенимая привычки и манеры своего нового окружения. Характер его не переменился, он оставался молчаливым и замкнутым, но Коскела открыл для себя новое направление приложения сил: он первым приходил на помощь, если кто-то попадал в беду. Он не боялся брать ответственность, взваливал на себя побольше, решал чужие проблемы — не горячась и не беспокоясь, не теряя бесстрастного вида. Подобное поведение было ему свойственно. Привитая годами и воспитанием жертвенность всегда искала трудностей, чтобы их преодолеть. Организм требовал физической и моральной усталости — лишь тогда Коскела чувствовал себя удовлетворённым. Просто раньше он заботился о своей семье — теперь стал заботиться о ближних. Таким образом он, не ставя перед собой этой цели, завоевал уважение и благодарность товарищей. Дома он подсознательно опасался, что Миина его прогонит. В армии же Коскела чувствовал себя нужным. Чувствовал, что нашёл своё место — всегда был кто-то слабый, кто нуждался в спасении, всегда была работа, которую требовалось выполнить. Убежище было не очень приятным, но зато надёжным. Оно одевало Коскелу в броню, внешнюю и внутреннюю. В городе, среди соседей следовало быть приветливым, разговаривать с людьми, разыгрывать роль, которая с трудом ему давалась, на работе было необходимо заискивать перед начальством. А среди своих сослуживцев Коскела мог быть таким, каков есть, и никто его не осуждал. Он отслужил положенный срок и пожелал остаться дольше. Возвращаться в гражданскую жизнь значило вернуться к Миине и снова мучиться. Жить же один, самостоятельно, он не хотел — такая жизнь, без заботы о ком-либо, казалась ему пустой и тоскливой. Ему позволили остаться. Коскела был хорошим солдатом, покорным и безответным, но вместе с тем способным и ответственным. Многое в армейском устройстве ему не нравилось, но он принимал неудобства как должное. Было в службе немало положительных сторон: он был всем обеспечен, мог не волноваться о пропитании, одежде, крыше над головой и оплате счетов. Почти всё жалование он отсылал Миине. Раз в месяц они обменивались письмами — суховатыми конспектами событий и произошедших перемен. Аста всегда добавляла милую приписку к материнскому письму, где неизменно просила приезжать домой почаще. Живя в тесноте среди людей Коскела так или иначе социализировался и стал лучше понимать других. Если дома он сторонился растлевающего влияния сверстников, теперь он сторониться перестал. Незаметно для себя он приучился курить и поплёвывать, браниться, играть в карты и драться по пьянке. Бывало это редко, но всё же случались порой какие-то праздники. Как и все, Коскела ходил в увольнительные в ближайший к расположению части городок. Алкоголь каждый раз играл с ним злую шутку — Коскела мог долго пить и это никак не влияло на его поведение, но затем, когда вдруг оказывался перейдён какой-то неизвестный предел опьянения, в него словно демон вселялся. Нетвёрдо держась на ногах и слабо соображая, Коскела отправлялся на поиски кого-то, кто в последнее время ему не угодил — сказал что-то неприятное или вёл себя неподобающе. В трезвом виде Коскела ни к кому не привязывался и ко всем был одинаково равнодушен, но, будучи пьяным, жаждал драки — обыкновенного зверского мордобоя. Подобное могло бы довести его до беды, но он никогда не пил в одиночестве и всегда рядом оказывались товарищи, которые его оттаскивали. Кроме прочего, армейские приятели просветили его в половых удовольствиях. Будучи навеселе, он за компанию с кем-то из друзей порой оказывался в самых вшивых и низкопробных борделях. Городские проститутки, продажные женщины или просто разбитные сельские девушки — всё это было неудобно и стыдно поначалу. Но зато Коскела снял с души часть вины. Грубовато, торопливо и неловко, с чувством гадливости, он кое-как изничтожил свою несбывшуюся мечту, закидав её грязью и обыденностью. Больше он об Асте не думал как о девушке. Она снова, как в детстве, стала святой и неприкосновенной — неприкосновенной для плотской любви, под которой теперь понимался короткий акт звериной похоти. Покупаемая за дёшево низменная любовь была сродни опьянению. Коскела также сперва ничего не чувствовал, был холоден, равнодушен и отстранён, но затем вдруг будто срывался с цепи и рвался в драку, становился безумным, резким и злым. Из него с шумом выплёскивалось что-то мерзкое, надрывное, словно тщательно запрятанное на самой глубине страдание. Нередко проститутки выговаривали ему за грубость и скверное обращение — он хмуро извинялся, оставлял побольше денег и, презирая себя, давал зарок, что больше в эту грязь не ввяжется. Он понимал, как это всё неправильно и плохо, понимал, что это симптом чего-то большего, чего-то нездорового. Видимо, проблема его настолько тяжела и запущена, что едва ли он когда-нибудь станет нормальным. Он не перерастёт, не переживёт её — эта травма останется с ним. Чтобы сдвинуть с места этот камень, нужно прежде всего осознать проблему, но даже думать обо всём этом тошно. Куда проще забить голову повседневными заботами, усмирить совесть добрыми делами и бескорыстной помощью, устать к вечеру так, чтобы валиться с ног, и заснуть мёртвым сном до следующего раннего подъёма. Сознавая свою глубинную болезненность, Коскела понимал, что для него закрыт утешительный, проложенный для всех путь: отслужившись, осесть где-нибудь, жениться на приличной девушке, завести семью. Это не для него. Ему не хотелось, да и не вышло бы из этого ничего хорошего: он не мог взвалить ему самому неведомые душевные раны на женщину, которая доверится ему, а потом будет страдать. Жизнь его и так текла вполне сносно. На побывку и в отпуск он всегда возвращался к Миине. Теперь он уже не боялся опорочить дом своим присутствием и оскорбить Асту: он был на своей волне — испорченной, обыкновенной, а она — на своей, праведной и светлой, как ускользнувшая детская мечта весенних лесов. Теперь вся грязь и тяжесть, вся суть жизни Коскелы оставалась на службе, а сам он, приезжая, был чист и благочестив. Его приезды были достаточно редки, чтобы каждый раз он с удивлением, нежностью и затаённой болью замечал, как Аста выросла и похорошела — он видел это и радовался за неё, но совершено бескорыстно, исключительно по-родственному. Она окончила школу, училась на курсах и хотела стать медсестрой, а может и доктором, если удастся. Дома всё всегда было благополучно. На Миине годы пока не сказывались, она была довольна своей работой и положением. Коскеле казалось, что без него их дом стал меньше, стал ещё более уютным и милым, по-настоящему священным. Его укладывали спать на диване в гостиной, он мог остаться на сколько угодно — хоть навсегда. Но больше ему не было в этом доме места. Его место теперь в бараках, на плацах, в дорожной пыли, среди толпы переругивающихся и гомонящих солдат. Дома его душа радовалась, он отдыхал, крепко спал, ездил с Астой на велосипедные прогулки, водил Миину в кино, дни летели быстро. Когда приходил срок уезжать, Коскела не чувствовал болезненности расставания. Он даже чувствовал странное облегчение — возможно, он по-прежнему не верил себе полностью и подсознательно опасался, что в нём может вспыхнуть искра былой преступной страсти. Впрочем, никакой страсти никогда не было… Его любовь к Асте была теперь абсолютно целомудренной, но всё же при прощальном взгляде на неё у него возникала печальная, горьковатая, чуть надрывающая сердце догадка — если не он, то кто? С годами эта проблема почти перестала Миину тревожить. Аста беспрекословно её слушалась, была скромна и благоразумна. Даже если какие-то мальчишки брались провожать её, Аста шла строго домой и чинно, за руку, прощалась с ними у дверей. Бывали какие-то другие случайные знакомства, но обо всём Аста чистосердечно отчитывалась, и Миина была спокойна. Доверяя ей, Миина даже не боялась отпускать дочку одну — куда-нибудь в библиотеку или в магазин. О том, чтобы ходить на танцы или гулять с подругами речи не было — об этом Аста и не заикалась. Но однажды всё переменилось. Это произошло в тридцать восьмом году, весной. Коскела был на службе — в своей военной части он занимался обучением новобранцев. Ему не в срок пришло ежемесячное письмо от Миины, и письмо это было необычайным. В нём содержался самый настоящий крик о помощи. Миина писала о том, что происходит нечто страшное. У Асты появился кавалер, от которого Миина в полном ужасе. Какой-то отвратительный наглый бродяга, который попросту терроризирует их дом и не даёт Асте прохода. И что самое кошмарное, Аста в этого проходимца влюбилась. Она не слушается, она спорит и даже грубит. Ничего не помогает — ни крики, ни мольбы, ни наказания. Асте идёт девятнадцатый год, дома её не запрёшь, а стоит ей выйти из дома — этот гадкий тип тут как тут! Миина умоляла Коскелу приехать и повлиять на Асту — может, его она послушает. А если не послушает, так надо сделать что-то с этим наглецом, раз он не понимает слов… Прочтя это письмо, Коскела растревожился и поспешил к начальству, чтобы попросить об отпуске по неотложным семейным обстоятельствам. Но вскоре он опомнился и задумался. Не зря ли Миина паникует? Может быть, она преувеличивает, сгущает краски, а по факту случилось всего лишь то, что должно было рано или поздно произойти. Аста увлеклась каким-то парнем и взбунтовалась. Конечно, это на неё не похоже, но ведь Коскела уже несколько лет видел её лишь изредка — учёба и новые знакомые могли открыть ей глаза на то, в каких тисках Миина её держит. Добившись отпуска, Коскела поехал домой. Путь был не близкий. Он надеялся, что всё не так плохо, но дома застал действительно настоящий бунт. Всё стояло вверх дном, квартира напоминала поле боя. Миина — издёрганная, злая и как будто больная он нервного напряжения, и Аста, запуганная, исхудавшая, с покрасневшими от постоянных слёз глазами и даже с парой синяков на руках, но упрямо стоящая на своём. Не разбирая вещей и не снимая формы, Коскела как мог успокоил Миину и поспешил увести Асту из дома. Он отвёл её в тихий уголок ближайшего парка, где усадил на скамейку. Утешая, обнимая и гладя её по голове, он терпеливо выслушал её сбивчивую, перелитую слезами версию событий. С этим парнишкой — Эриком она познакомилась несколько недель назад в библиотеке. Тайком от Миины, кое-как урывая лишнюю минуту, Аста виделась с ним, и теперь ей предельно ясно — они с Эриком созданы друг для друга. Они влюблены, и этого ничто не изменит. Да, Эрик беден и одинок, он только недавно приехал в Тампере из Виипури и пока не нашёл работы, но он очень славный. А всё то плохое, что Миина говорит о нём — сплошная чушь. Миина отчего-то люто возненавидела его с первого взгляда. Впрочем, это понятно, она ненавидит всех мальчиков, которые проявляют к Асте внимание. Аста терпела это много лет, но Эрик — другое дело. Они с Эриком любят друг друга и всегда будут вместе. Эрик ведь не просто так — да, денег у него маловато, но они поженятся — хотя бы просто распишутся в городской администрации, потому что оба они взрослые люди, которые сами за себя отвечают. Да и не нужно таких радикальных мер — Аста понимает, что о замужестве думать рано, но как убедить Миину, что Эрик никакой не злодей? Аста согласна по-прежнему жить дома и слушаться, но пусть Миина не запрещает ей видеться Эриком, хотя бы изредка, ну хотя бы раз в неделю. Неужели это так много! Эрик ведь хороший, он самый лучший, добрый и умный, и он всё понимает, и он-то ничего против Миины не имеет. Он согласен соблюдать все правила. Аста хотела сделать всё как полагается — пригласила его домой на чай, чтобы Миина с ним как следует познакомилась и поговорила. И Миина даже как будто согласилась сперва… Но стоило только Эрику войти в двери, как с Мииной сделалась истерика, она начала вопить и чуть ли не драться, и Эрику пришлось спасаться бегством. Ну и сцена была, кошмар! Почему же Миина такая злая? Ведь она и сама не может объяснить, из-за чего так взъелась. Она только ругается, кричит и бьёт посуду, но у неё ни одного разумного аргумента! Меж тем ничего плохого случиться не может. Эрик замечательный, а Миина сходит с ума лишь потому, что Аста впервые в жизни выказала неповиновение. Но ведь Асте зимой исполнится девятнадцать, сколько же ей ещё оставаться в положении невольницы? Выговорившись, Аста умолкла и затихла. Но уже через минуту она подняла осунувшееся лицо и через силу улыбнулась, поцеловала Коскелу в щёку и сказала, как рада, что он приехал. Ведь он поможет ей убедить Миину? Он всё уладит? Коскела сказал, что должен сам посмотреть на этого Эрика. Аста с радостью согласилась и пообещала, что устроит это завтра же, нужно только предупредить его, а это сделать нетрудно, потому они видятся по утрам, когда Аста отправляется на учёбу. Встреча состоялась на следующий вечер там же, в парке, среди пышных облаков цветущей сирени. Эрик оказался вполне симпатичным парнем лет двадцати с небольшим. Он был высоким и совсем тоненьким. Светловолосый и голубоглазый, с благородно выгнутой линией носа. В его улыбке угадывалось что-то хулиганское и озорное, но он старался не улыбаться и быть серьёзным. Он не робел и с Коскелой разговаривал довольно просто. Он держался уверенно, хоть одет был неважно и едва ли имел место постоянного ночлега. Аста же так и вертелась вокруг него — брала за руку, прижималась к его плечу, дёргала, чтобы наклонился, и близко шептала что-то ему на ухо. Она не сводила с него восхищённых, полубезумных от обожания, сияющих глаз и буквально таяла, стоило ему коротко, свысока на неё глянуть — и это в присутствии постороннего. Как же она на него вешается, когда они вдвоём? Вообще могло показаться, что Асте этот парень нравится гораздо сильнее, чем она ему. Коскела испытывал от этого мучительную неловкость и невольно гадал — чем этот Эрик так её приворожил? Но это не было его недостатком. Чуть смущённо переминаясь, Эрик сказал, что не прочь и жениться, если это успокоит мать Асты. Вот только с деньгами у него туговато… О себе он рассказал, что он из Виипури. Рос без отца, мать пару лет назад умерла, и остался он один на белом свете путешествовать налегке — вот и всё. Возможно, он чего-то недоговаривал, но большего из него было не вытянуть. Его биография действительно выглядела несколько подозрительно, а перспективы его были туманны. Один раз в разговоре, забывшись и ухмыльнувшись, он отозвался о Миине как о «сумасшедшей мамаше». Обронив эти слова, Эрик поморщился от своей неловкости и поспешил снова принять уважительный тон. Миина говорила о нём исключительно как о разбойнике и прощелыге, и возможно, она была в чём-то права. Но всё же в целом Эрик не производил дурного впечатления. Не стоит говорить о женитьбе — это глупости, но что плохого, если он сводит Асту на танцы или проводит до дома? Она в него влюблена по уши, но даже если она потеряет невинность — что ж, такова жизнь. Можно опасаться, что этот плут разобьёт ей сердце, но подобного стоит опасаться в любых отношениях или же не заводить отношений вовсе. Коскеле было больно видеть Асту такой увлечённой, опьянённой и обалдело радостной, но не стоило примешивать сюда свой собственный, давно угасший интерес. К нему она никогда не испытала бы ничего подобного, так зачем обязательно разрушать её первую любовь? Да, она может обжечься, но такой опыт — неотъемлемая часть каждой судьбы… Коскела не видел причин для паники. На прощание Эрик подал ему руку, и Коскела, секунду посомневавшись, крепко пожал её. По дороге домой Аста возбуждённо болтала и уже строила планы и предположения, как им переубедить Миину. Коскела сказал ей, что поговорит с Мииной сам и что ей вмешиваться не стоит, и Аста согласилась. Осыпая его шутливыми благодарностями и ласковыми словами, она прижалась к его руке. Невесело улыбаясь, Коскела чувствовал, как где-то внутри с трагичным шелестом падает, рушится то, что казалось ему давно разрушенным. Разочарование не было тяжким — лишь слегка горьковатым. Не то что бы Коскела на что-то ещё надеялся для себя — для него этот путь навек закрыт. В его застывшей душе не было ревности или зависти. Но всё же он верил, что Аста навсегда останется невинным ребёнком, ангелом, неприкосновенным для обыденной жизни, для страстей и желаний. Она может быть их объектом, но она не должна уподобляться поклонникам, ведь она слишком хороша, чтобы желать кого-либо самой… Но нет. Всё у неё будет так же, как у других людей. От этого её нежный и праведный внутренний свет не померкнет, хоть сейчас он и кажется Коскеле чуть поблёкшим — но это потому, что прежде распылённый по миру свет сосредоточился на одном человеке, непонятном ему и чужом… Это естественно. У Харьюлы тоже всё было как у людей, но это не умаляло его сияния, его благородства и чистоты, даже несмотря на грязь, в которой его изваляли. Трудно представить Харьюлу влюблённым и потерявшим голову. Может быть, способность терять голову досталась Асте не от него, а от матери… Дома Миина встретила его напряжённым испытующим взглядом. Приняв бесстрастный вид, который всегда принимал на службе, Коскела, неловко подбирая слова, высказал свои предположения — что ничего тут нет криминального и не о чём переживать, что не стоит проявлять к Асте излишнюю суровость и лишать её права быть молодой и искренней… Нервно фыркнув, Миина кинула на стол перед ним какую-то книжку. Коскела взял её. Надпись на обложке гласила, что это сборник избранных сочинений Эмиля Халленберга. Коскела озадачено перелистал страницы и вопросительно взглянул на Миину. — Это коллекционное издание, к юбилею, до которого этот гад не дожил. Там в начале есть фотографии, — Миина опустилась на стул и подпёрла голову рукой, приглашая и Коскелу последовать её примеру. Он сел и открыл начало книги. После обширной биографической справки было напечатано несколько фотографий. Одна из них не оставляла места для сомнений: этот мальчишка Эрик был чертовски похож на автора книги. Точно те же черты лица, те же глаза. Другие волосы и иное выражение, но копия, с поправкой на молодые годы Эрика, почти точная… Коскела вернулся к тексту — было сказано, что Эмиль Халленберг покончил с собой в апреле восемнадцатого. — Что, этот писатель и Эрик родственники? — Понятия не имею. Возможно. Вероятно… Этот заслуженный поэт был главным судьёй в трибунале, куда Харьюла привёз меня на суд. Я тебе рассказывала, помнишь? — Взгляд Миины заблистал волчьими огоньками. Коскела отложил книгу, закивал и приготовился слушать, — Халленберг был настоящий псих, уж я-то знаю. Свои поганые стихи он писал до войны, а на войне стал палачом, выносил смертные приговоры десятками и сам же приводил их в исполнение. Должно быть, на этой почве он свихнулся. После того, как меня пленили, Харьюла привёз меня к нему, потому что надеялся, что меня будут судить по справедливости. Смешно. По их белой справедливости я была обречена с самого начала. Но этот… Халленберг. Чёрт, я не знаю, что за дурь была у него в башке, но он помешался на Харьюле. Меня он держал в заложниках, а Харьюле долго морочил голову — так и эдак обхаживал, убеждая Харьюлу вступить с ним в извращённую связь. Мужеложество, понимаешь? Отвратительно. Харьюла послал его куда подальше. При нашем последнем свидании я отдала Харьюле твою фотографию и попросила навестить тебя. Дальше ты знаешь. После Харьюла вернулся в этот проклятый трибунал, чтобы снова попытаться меня вызволить. Он понимал, на что идёт. Этот урод пошёл бы на подлог и пощадил меня только при условии, что Харьюла станет его подстилкой. Вот что ему пришлось перенести, чтобы спасти нас… Впрочем, со мной в плену обошлись не лучше! — Вот как… Но в итоге тебя помиловали… — Коскела слушал, пытаясь уместить в голове эти безумные факты и расставить их по местам. Конечно, помилование Миины на основании наличия ребёнка, причём даже не её, а чужого, всегда казалось ему сомнительным. Нужно было дать очень большую взятку, чтобы такое дело провернуть. Вот, оказывается, какую жертву принёс Харьюла — не только свою жизнь, но и свою честь и гордость… — Да! Харьюла рассказал мне об этом, когда уводил меня оттуда, чтобы освободить. Я спросила у него, как ему это удалось. И он признался… Лучше бы я не спрашивала! Но это ещё не самое скверное. Видишь ли, Халленберг… Когда я была у него под арестом, по его приказу меня избивали. И сам он меня бил и допрашивал. Он всё рвался выяснить, было ли что-то между мной и Харьюлой. Я тогда полагала, что он хочет моего признания, чтобы обвинить Харьюлу в связи с врагом — для шантажа. А в другой раз… Чего он только ни делал! В заключении меня держали в домишке, в комнате с заколоченными окнами. Там в стене была проделана маленькая дыра, и всякие извращенцы целыми днями на меня пялились, как на кусок мяса. И Халленберг тоже смотрел — я точно это знаю. Когда Харьюла приходил ко мне на свидания, Халленберг был тут как тут, за стенкой. А в другой раз он специально приказал, чтобы мне принесли горячей воды, мыла и чистую одежду и смотрел, как я моюсь. Пыхтение было через стенку слышно… Потом меня привели в его дом. Это было в те дни, когда Харьюла ушёл разыскивать тебя. В общем, меня привели, Халленберг пил, а мне дал еды. Я подумала, что он хочет воспользоваться мной, как женщиной, понимаешь? Я тогда была до такого доведена состояния, что не знала, что делаю… Это изверг чуть не убил меня, но я сказала ему, что беременна — это его остановило… Ладно, это всё не важно. Главное — то, что он сделал с Харьюлой. Я не знаю подробностей, но когда мы с Харьюлой пошли — он делал вид, что ведёт меня на расстрел, а на самом деле вёл освободить, — по пути мы успели поговорить. Я предложила Харьюле, чтобы он ушёл вместе со мной, я попросила его об этом, а он… Он не отказался, но… Он сказал, что должен вернуться — иначе моё помилование ничего не будет стоить. Но я понимала, что дело не только в этом. Дело намного хуже. Этот Халленберг втянул Харьюлу в свои проклятые больные игры, и Харьюла чувствовал себя обязанным участвовать в них. Он как будто собирался остаться с этим подонком… Я не знаю… Харьюла сказал, что обещал ему вернуться, и не может не сдержать слова. Может быть, Харьюла опасался, что Халленберг будет нас преследовать, если мы уйдём вместе… — речь Миины путалась. Она закрывала глаза рукой и дрожала. Коскела встал, подошёл к ней и обнял её. Она всхлипнула и продолжила говорить. — Халленберга прямо трясло. Стоило упомянуть при нём Харьюлу, и его словно кнутом стегали. Может, это стоит назвать любовью… Хотя, нет! Извращение, только и всего. Эта скотина готова была на всё, чтобы заполучить Харьюлу, и ведь он заполучил, сукин сын. Харьюлу убили в перестрелке — это правда. Но если бы его не убили, он не ушёл бы со мной. Он вернулся бы к этой сволочи, я знаю. И это безумно меня мучает. До сих пор. Да, это Халленберг отнял его у меня! У Халленберга была над ним какая-то власть. Даже не шантаж, не угрозы, а что-то другое. Чем-то он приковал Харьюлу к себе. Харьюла обещал ему, что вернётся, но ведь Харьюла и тебе, и мне обещал! Столько с него понабрали обещаний. Но Халленбергу он отдал своё последнее… Потом, много после, я узнала, что через пару дней после смерти Харьюлы Халленберг покончил с собой. Я ненавижу эту мразь, но это что-то да значит. Может, Харьюла видел, что чувства Халленберга сильнее, важнее и властнее, чем мои. Может, поэтому Харьюла должен был остаться с ним… — Миина перестала дрожать и затихла. Коскела отошёл от неё. Мысли роились в голове. Миина полна ненависти и имеет на то основания, но, если рассуждать беспристрастно… Можно ли назвать противоестественную склонность любовью? Да или нет, но этот Халленберг мог желать Харьюлу — он имел на это такое же право, как и другие, и такое же право имел брать с него нерушимые клятвы. Может, Харьюла испытывал что-то в ответ. Может, Халленберг в итоге оказался убедительнее и сильнее всех. Может, Халленберг победил, потому что только он отправился сразу вслед за Харьюлой… Кто знает? И какая разница. Дела давно минувших дней. Преданья старины глубокой. — Я ценю, что ты мне всё это рассказываешь, хоть в этих подробностях мало приятного. Моего отношения к Харьюле это не изменит. Но сейчас у нас проблема в другом. Причём тут Эрик? — Чёрт возьми, похожа ли Аста на Харьюлу? — Миина воскликнула это, гневно поднимаясь и отталкивая стул. Дождавшись неуверенного согласия, она продолжила, — а этот оборванец Эрик похож на проклятого Халленберга как две капли воды! Не думай, что я сумасшедшая. Халленберг давно истлел, и есть ли родственная связь между ним и этим парнем, я не знаю, но факт в том, что они похожи как отец и сын. Харьюла вернулся к нам с тобой в Асте, ведь так? Разве ты не узнаёшь его в ней? Я узнаю каждый день, и это моя единственная награда. А этот лахтарь и убийца Халленберг как будто вернулся под видом мальчишки. Я не верю ни в какую грёбаную мистику, но это бесит меня. Я люблю Асту, она для меня дороже всего, а она бегает за этим поганцем как мартовская кошка. Почему нельзя принять в расчёт мои чувства?! Я её мать, вся моя жизнь сосредоточена в ней, и когда я вижу возле неё эту подлую рожу, меня наизнанку выворачивает. Я не могу этого вынести. Однажды он отнял у меня Харьюлу, а теперь хочет отнять её, а она, дурочка, рада променять меня на него — я не позволю этому случиться ещё раз! Я не выношу его, я не хочу, чтобы он имел какое-либо касательство к моей дочери! Он её погубит, я чувствую это. Он принесёт ей только зло, иначе и быть не может… Слушай, Вилхо, этот мерзавец не уйдёт так просто. Слова на него не подействуют, он не успокоится, пока не уничтожит её. Мы должны её защитить. Ты должен. Я никогда тебя ни о чём не просила… Ладно, прости, верно, просила сотни раз, ты сделал для меня и для неё очень много, даже слишком много. Ты любишь её не меньше, чем я, тебе одному я доверяю. Ты должен сделать так, чтобы эта зараза исчезла. Угрозы тут не помогут. Нужно убить его, понимаешь? У тебя есть с собой оружие? — Нет! — Коскела с возмущением от неё отшатнулся. Это всё больше походило на горячечный бред. Он не успевал уловить всего, что Миина бормотала, но понимал, как далеко зашло её помешательство, — конечно у меня нет с собой оружия, какого чёрта оно должно у меня быть? — Хорошо, у меня есть, — Миина быстро метнулась в кухню и через минуту вернулась оттуда с коробкой, откуда извлекла чёрный браунинг. Она диковато ухмыльнулась, — трофейный. — Ты хочешь, чтобы я загремел в тюрьму? — Ты не попадёшь в тюрьму, если тебя не поймают. — Ты же не серьёзно? Этот парень ни в чём не виноват. Позволь Асте раз в неделю ходить с ним на танцы, только и всего. — Как же ты не понимаешь, что этим дело не ограничится! Сперва он хочет малого, но скоро он отберёт её целиком. Она уже пляшет под его дудку. Я не для того её растила, чтобы отдать ему, чтобы она стала его игрушкой. Он ей слово скажет — и она плюнет мне в лицо, откажется и от меня, и от тебя. От него необходимо избавиться! Только так мы её спасём. — Мы не будем ни от кого избавляться, это просто смешно. — Значит, придётся мне самой, — в остановившихся глазах Миины горела настоящая финская ненависть, как пропасть болотного озера: чёрная, глубокая, холодная и непроглядная. Да уж, Халленберг не только отнял у неё Харьюлу, он был воплощением всех её смертных врагов, до войны, на войне и после. Коскеле было страшно подумать, что за это безумие должен расплачиваться парнишка, единственная вина которого — внешность. — Нет уж, дай сюда, — Вилхо выхватил у неё пистолет и спрятал в карман. Как ни дико допустить подобное, но Миина была способна на убийство. Ей не впервой. На следующий день Коскела попросил Асту, чтобы она устроила ему ещё одну встречу с Эриком. Слова удавалось подобрать с трудом. В тот вечер накрапывал дождь, и разросшаяся сирень нависала над ними тяжёлым влажным пологом. Аста всё так же цеплялась за руку своего любимого, а Эрик слушал внимательно, напряжённо, сузив прозрачные орлиные глаза и позабыв о насмешливости. Коскела старался втолковать им обоим серьёзность ситуации, объяснить, что нельзя злить Миину. Нужно покориться. Они могут встречаться изредка, тайно, но лучше вообще этого не делать, хотя бы какое-то время. Миина настроена решительно, и она способна сотворить непоправимую глупость, она может кому-нибудь навредить. Нужно пожалеть её, пощадить. Может, со временем она успокоится. Аста должна позаботиться о ней, ведь она знает, что её матери пришлось пережить. Нарочно сгущая краски, Коскела надеялся, что Эрик, оценив, с кем связался, примет верное решение и даст дёру обратно в Виипури или куда ему угодно. Аста поплачет, но утешится — всё зашло не настолько далеко, чтобы всерьёз горевать. К следующему кавалеру, которого нельзя будет обвинить в неподобающей внешности, Миина будет более благосклонна, и всё наладится, вернётся на круги своя. Коскела верил в это и, чтобы посильнее Эрика напугать, ясно намекнул, что у Миины есть оружие и что она умеет с ним обращаться. Аста от таких вестей заплакала, но тем лучше. Может, и она осознает, что в этот раз ей следует отступиться… Коскела судил их своими, взрослыми, разумными и степенными мерками. Он никак не мог предположить, до чего их доведут его предостережения, да ещё так внезапно… В тот вечер ничего не было решено, и они разошлись. Аста покорно вернулась домой, ничего не сказав, проскользнула в свою комнату и на следующее утро так же бесшумно исчезла. За завтраком Коскела едва заметил, как за входной дверью скрылась её хрупкая фигурка, завернутая в тёмный плащ — на улице моросил дождь. Коскела видел её в последний раз. Миина, тоже заметив, окликнула её и, не получив ответа, метнулась следом. Но через десяток минут Миина вернулась, рассерженная и растерянная — не догнала. Через полчаса на постели Асты нашлась записка, где она коротко просила прощения и сообщала, что не вернётся домой. Следующие дни и ночи были безумными. Миина тут же обратилась в полицию, устроила настоящую облаву, переполошила всех соседей, перерыла полгорода. Коскела тоже принимал участие в розысках. Но он с ума не сходил и не лез, как Миина, на стены. Он опасался лишь одного — что Миина обвинит его, что это он надоумил девчонку удрать, ведь это в некоторой степени было так. Коскела чувствовал за собой вину — он не предусмотрел возможности побега. Но Миина ни в чём его не упрекнула. Такова уж она была — ей не было свойственно перекладывать ответственность на других, и в том, что не уберегла своё сокровище, она винила только себя. В первые дни и недели Коскела почти не волновался. Он старался рассуждать спокойно и охотно принимал на веру насмешливые доводы, которые им приводили в полиции: ничего страшного не произошло, девчонку застращали дома, нагуляется и вернётся, ведь деваться ей некуда — она не взяла с собой вещей, и денег у неё нет. Да и потом, её ведь не похитили, и она не ребёнок — ушла по собственной воле, на что вполне имеет право. Правда, это не было на Асту похоже — она должна была понимать, какую безмерную боль, сколько страхов и беспокойств причинит матери. С её уходом разрушится дом и весь семейный уклад, в котором Аста всегда жила. Вряд ли бы она осознанно пошла на такое вероломство. Даже при всём максимализме юности одной ночи мало на раздумья. Здесь следовало предположить, что это Эрик подбил её на побег. Но, с другой стороны, их последний разговор проходил в присутствии Коскелы, он довёл Асту до дома, а на следующее утро она исчезла — у неё не было возможности обсудить побег с Эриком. Видимо, она, ускользнув из дома, сразу побежала к нему и поставила его перед фактом, а Эрику уж пришлось согласиться. Впрочем, побег мог обсуждаться между ними прежде — Эрик мог подготовить его заранее, мог долго и упорно Асту уговаривать, а она согласилась удрать, лишь когда испугалась угрозы убийства, которую Коскела неосторожно озвучил. Правда так никогда и не выяснилась. Срок отпуска вышел, и Коскеле пришлось вернуться на службу. Миина продолжала отчаянные, ни к чему не приведшие поиски — больше года металась по городам, по всей стране, всем вокзалам и дорогам, пока не выбилась из сил. Аста растворилась в воздухе, не оставив ни единого следа. В первые месяцы Коскела утешал Миину в ставших более частыми письмах. Сначала он писал, что Аста должна вернуться. Потом, что Аста должна написать — ведь она не жестока, она любит свою семью, она пришлёт о себе весточку. Но вестей не было. Всё могло сложиться хорошо: Аста и Эрик могли благополучно сбежать и спрятаться где-нибудь. Но плохих вариантов развития событий имелось гораздо больше: Эрик мог обмануть её, завезти куда-нибудь и бросить, мог в самом деле оказаться коварным злодеем, которого Миина в нём видела. Аста могла забеременеть или попасть в беду, из которой не имела возможности выбраться. Она могла заболеть или погибнуть, с ней могло произойти всё, что угодно. Она могла не писать и не возвращаться, потому что стыдилась или боялась гнева матери. А могла не писать, потому что руки её лежали в земле или были связаны. Но она точно не могла не писать по причине счастья и беззаботности — потому что думать забыла о доме. А значит, она страдала так или иначе. Горе Миины было огромным. Она бросила работу и всё, что составляло её интересы. Не в силах продолжать поиски, она замкнулась в опустевшей квартире. Она стала болеть и чахнуть, и махнула на всё рукой — её враг победил и снова и навсегда отнял свет и смысл её жизни. Коскела посылал ей деньги и как можно чаще навещал. Сердце его разрывалось, видя её состояние — сплошной пепел, под которым ни одного живого уголька, и нет даже боли, которая тоже есть форма огня. Коскела не переставал винить себя. Бежали неумолимые месяцы, годы, и становилось ясно, что Аста не вернётся, что она погибла, исчезла, как не было. Конечно, он не жалел, что не пошёл на убийство, как Миина того хотела — этого бы он никогда не совершил. Но Аста была потеряна, отдана в неизвестность, и этот тяжёлый, тревожный и мучительный груз лёг камнем на душу вдобавок ко всем прочим камням. Но времени для терзаний было немного. В тридцать девятом на Финляндию напали. Коскела участвовал в Зимней войне, хорошо себя проявил, был неопасно ранен, заслужил несколько наград и в последние дни тяжёлых боёв командовал ротой, будучи всего лишь сержантом. После его отправили на ускоренные офицерские курсы и наконец повысили в звании до лейтенанта. Война оказалась не более чем ещё одной работой, более сложной и грязной, чем все прежние. Его годы перешагнули тридцатилетний рубеж, он ничего от жизни не ждал, кроме труда и потерь — всегда так было. Каково же было его удивление и радость, его падение и безвозвратная гибель, когда после победы, вернее, после поражения, в ожидании следующей скорой войны, дела службы привели его в окрестности Хельсинки, где его подразделение участвовало в больших общевойсковых манёврах, и там, среди вытоптанных полей и разбитых танковыми гусеницами дорог, среди штабных палаток и многотысячной сутолоки Коскела увидел его — Харьюлу. Сияющего, живого и настоящего, пусть и носящего другое имя.