Elisenvaara

Коскела увидел его, вновь освещённого прохладным апрельским солнцем: молоденький лейтенант в новой, как будто впервые надетой форме, на которую среди всеобщей сутолоки, шума, топота, рёва и копоти машинных моторов не осело ни пылинки. Коскела спешил мимо по своему делу, и взгляд его совершенно случайно скользнул вбок. И узнал. Потребовалось несколько долгих секунд. И ещё одна, и ещё… Сперва пришла вернейшая ассоциация с Астой, потому что её Коскела помнил гораздо лучше. Она пропала два года назад, она ничуть не забылась. Но ещё через мгновение сквозь её незамутнённый образ проступил другой — Харьюла, каким Коскела помнил его, несмотря на то, что прошло двадцать лет — помнил, потому что продолжал встречать в редких весенних снах. От Харьюлы не осталось фотографий, но Коскела был уверен, что это его лицо. Именно отсутствие фотографий и чётких характеристик не оставляло места для сомнений: Коскела не помнил его внешности в точности, не мог сравнить с давно затерявшимся образцом, и потому оставалось принять за образец то, что он видел сейчас. Кроме знакомых черт милого лица — изгиба губ, разреза глаз, кроме роста и комплекции, цвета волос, оттенка кожи — кроме всего, была ещё весна, что тоже немаловажно. И было ещё солнце, и собственное сердце, которое замерло, то ли от боли, то ли от наслаждения. И отчаянная нежность, нелепая восторженная радость, которая так переполнила Коскелу изнутри, что он едва мог вздохнуть. Как будто к нему на минуту вернулось то, что он чувствовал лишь однажды, когда спал на покрове весеннего леса под боком у Харьюлы и слышал тихий рокот его уступчивого сердца — благодарный покой и нерушимость надежды, уверенность в завтрашнем дне, во всех завтрашних днях. Харьюла с насупленным видом стоял среди прочих офицеров, участвовал в каком-то обсуждении, выслушивал речь пожилого капитана. Коскела осторожно приблизился, сделал вид, что тоже слушает. Глаза Харьюлы, обводя круг, прошлись и по нему, едва коснулись равнодушным взглядом и поплыли дальше. Коскела старался не выдать своего волнения. Первое наваждение рассеялось, и он пытался рассудить здраво. Пусть это глупо и наивно, но первейшую догадку ему подала Аста — она была очень похожа на Харьюлу, так может этот человек — тоже ребёнок Харьюлы? Может у Харьюлы была такая особенность крови, его генов, его сути, что его дети походят на него чрезвычайно и до точности повторяют его… Или предположить это, или же счесть свою удивительную находку ошибкой, ничего не значащим совпадением — усмехнуться, пожать плечами, пнуть песок, да и пойти дальше по своим делам, пойти обратно по своему унылому и пустому холодному пути, в свой заброшенный дом, где нет никого и ничего, нет даже стен и крыши. А этот короткий миг счастья — отбросить. Этот короткий миг, который словно возвращал Коскелу на рубеж, с которого его жизнь, потеряв свет и надежду, погрузилась во тьму — в тот момент, когда Харьюла посадил его на дрезину и скрылся за стеной юных берёз. Этот молодой офицер не был Харьюлой, конечно, но, тем не менее, стена берёз расступалась, сверкающие рельсы не удлинялись, а сокращались, минута невыносимой разлуки отодвигалась, и всё хорошее как будто могло сбыться — тот весенний день, тот стук, та вера и то сердце… Что ж, вернуться в свой заброшенный дом Коскела всегда успеет. Но сейчас он ни за что не хотел упускать из виду этот крохотный осколок обещанного, но не доставшегося счастья — всё что угодно, только не потерять его. И почти потерял. Маленькое собрание спонтанно завершилось, компания разошлась, а Коскела так задумался, так прислушался к себе, что когда опомнился, никого не увидел. Да и видел ли? Может, ему пригрезилось, может, уснул на ходу? В тревоге и беспокойстве он бродил вокруг, всматриваясь в лица, не решаясь поверить в то, что видел, боясь увидеть и осознать ошибку, боясь не увидеть и упустить — боясь не кинуться следом, когда должен был бежать со всех ног… Харьюла нашёлся неподалёку, у края леса, у низкой рябиновой поросли — такой нежный и стройный, горделивый и хрупкий, такой сильный, настоящий, живой и тёплый. Снова вокруг сновали другие, ненужные люди, но он один существовал и царствовал в этом озёрном северном краю. Подойдя ближе, Коскела поймал его взгляд — голубовато-серый, прозрачный, холодный и мягкий, раз позвавший, чтобы никогда не отпустить. А прямо за его спиной среди кустов начинался просёлок, ведущий к дороге, по которой можно было попасть куда угодно, и, между прочим, в Элисенваару и в Антреа, на Онежское озеро, к Свири, и даже дальше, хватило бы только пороху… Держась на безопасном расстоянии, Коскела преследовал его, стараясь по обрывкам выкриков, наименований и надписей определить, к какому подразделению Харьюла относится, где он служит и как его зовут. Коскела не был охотником и не умел ставить ловушек, но всё-таки он знал, на каком языке и какими словами обратиться к любому простому солдату, чтобы получить необходимый ответ и по крупицам собрать информацию. Уже к исходу дня он всё выяснил: лейтенант Ааро Ламмио — только что из офицерской школы, и номер его батальона, и место расположения. Коскела не очень таился. Несколько раз он попался Ламмио на глаза, один раз даже столкнулся с ним, когда тот выходил из штабной палатки. Видимо, лицо Коскелы успело ему примелькаться, и Ламмио, забыв, что вовсе его не знает, вернее, ничуть об этом не думая, мимоходом кивнул ему, как знакомому. Глупое сердце каждый раз сжималось и падало. Каждый раз Коскела чувствовал, как всё тело прошивает до невозможности приятный, обессиливающий электрический разряд. Было это, конечно, смешно — ему, взрослому человеку, носиться, словно щенку, по пятам и вздрагивать от восхищения, стоит поймать глазами милую фигуру. А кроме того, было неудобно и стыдно, ведь подаваемые телом сигналы были вполне ясны. Что-то подобное проскальзывало порой при взгляде на красивых женщин — едва уловимо. А настоящее беспокойство Коскела испытывал лишь к одной и бесконечно давно. То чувство было для него запретным и порицаемым, но ни с чем нельзя было спутать этот нервный трепет зарождающейся страсти. Должно быть, дело не в том, что этот молодой офицер похож на Харьюлу, а в том, что он также похож и на Асту. Именно по ассоциации с ней тоскующее сердце совершает ошибку и искрит кровь. Долгий день завершился, манёвры закончились, и пора было вновь расставаться, не встретившись, оставлять, уезжать, покидать. Знакомиться с ним и набиваться на разговор Коскела не стал — что тут скажешь? Да и навязываться не хотелось, да и мучительный стыд жёг горло — Коскела опасался, что, заговорив с ним, выдаст свой интерес и покажется ненормальным — не столько ему, сколько себе. Кусая губы, ломая в пальцах не желающие загораться спички, Коскела мучительно раздумывал, что ему теперь делать? Да и нужно ли что-то делать? Просто выкинуть это поразительное сходство из головы? Но растревоженные воспоминания о Харьюле надрывали душу. Он закрывал глаза, и к нему возвращалось давно позабытое: мелькающая в солнечных переплетениях среди стволов спина Харьюлы — он уходил, и эта картина пронзала сердце зыбким холодом, как тогда, так и теперь. Если бы Вилхо не сбежал тогда из жестокого дома, не кинулся за незнакомым солдатом вдогонку, то где и кем бы он был? Без драгоценного, единственного, невосполнимого, без встреч, которые так редки, без надежды, которая даётся лишь однажды… Вернее, дважды. Что, если эта находка — подарок судьбы? Ну и дураком же он будет, если не примет его. На долгие дни Коскела потерял покой и ни о чём другом не мог думать, ни на чём не мог сосредоточиться. Он никогда больше не увидит Харьюлу — с этим он давно смирился. Но стоило задать себе вопрос, чего бы он хотел больше всего на свете, о чём мечтал, что было бы для него высшей наградой, и ответ находился тут же. Предел его желаний — вернуться в тот далёкий весенний день, когда он расстался с Харьюлой, и не расстаться. Возвратиться в свой девятилетний возраст, продолжить с того момента и провести жизнь правильную, честную и светлую — с ним, под его добрым крылом. С ним, значит и с Мииной, и с Астой — будь они все вместе, их семья была бы куда более счастливой… Вот единственно верный жизненный сценарий. Но он недостижим и невозможен, он лежит в области сказок и несбыточных фантазий. Истинные пределы нужно расставлять в мире реальном. И вопрос следовало сформулировать чётче: чего бы он хотел больше всего, что было бы для него высшей наградой здесь, на этой грешной земле, в этой холодной пустыне, в его судьбе, повороты которой зависят лишь от его собственных решений? Он хотел бы вернуть домой Асту, но и это было не в его власти. Что ещё? Просто жить день за днём, гулять в лесу, пить хрустальную воду родников, наблюдать смену времён года… Но эта случайная встреча поселила в его душе росток ещё одного желания. Стоило спросить себя, и ответ был — да. Да, да, он хотел бы видеть этого человека, эту совершенную копию, хотел бы тщательнейшим образом рассмотреть её до мельчайших деталей. И потом, Аста была похожа на отца не только внешне. Может, и этот офицер носит в себе частичку Харьюлы? Если так, пусть эта частичка мала, пусть едва различима, пусть капля в море — если есть хоть малейшая крошка, Коскеле хватило бы крошки. Узнать этого Ламмио, сблизиться с ним, стать его другом и незаметно, тайком от него, посвятить свою жизнь секретной службе — помогать ему, ограждать от беды, делать его существование лучше и проще, и в оплату этого — смотреть на него… Может, ничего из этого не выйдет. Может, Коскела заблуждается, и никакого сходства и общности нет, и он убедится в этом, если снова увидит Ламмио при другом освещении или если, узнав его, не найдёт в нём той лазоревой капли, которая окрасила бы целое море. Но чем он рискнёт, если попробует? Ничем. А что потеряет, если не попытается? Подобный вариант чудился Коскеле той минутой, когда спина незнакомого солдата скрывалась среди деревьев, и он раздумывал — кинуться ли следом? Он кинулся тогда — и не прогадал. Внутренний голос сказал: «Да беги же!» Коскела прислушался к нему и теперь. Он был совсем не силён в пробивании дороги. Устроить собственный перевод из одной части в другую — для него это было непросто. Приходилось обращаться к начальству, искать возможности, наводить справки, подбирать оправдания для своего желания перевестись. Можно было бы просто дождаться отпуска и отправиться разыскивать Ламмио наугад — но из этого вряд ли бы вышел толк. Даже если его сходство с Харьюлой было иллюзией одного вечера, Коскела готов был перебраться жить и работать поближе к нему — в надежде, что однажды иллюзия снова захватит и не отпустит. Всё же на Зимней войне Коскела обзавёлся несколькими полезными знакомствами. Даже не знакомствами, а просто хорошо зарекомендовал себя — можно было надеяться, что кто-то из высоких чинов припомнит его имя и заслуги и согласится поспособствовать в исполнении его просьбы. Коскела писал кому следует, был терпелив и бесстрастно настойчив и через пару месяцев добился своего. Ему повезло. Батальон, в котором Ламмио прежде служил, расформировывали, переоснащали и разделяли. Ламмио из штаба перенаправили в лейтенанты пулемётной роты. Коскеле удалось устроиться туда же, хоть это стоило ему многих забот. Он выяснил, что командир новой роты, капитан Каарна, в Зимнюю войну служил вместе с одним майором, которого Коскела знал лично. Несколько писем и просьб, и дело выгорело. Оставалось только удивляться собственной ловкости — было бы ради чего выкручиваться. Меж тем ему уже казалось, что его жизнь, сделав поворот, изменится, что она станет полнее и ярче, что его ждут какие-то невероятные награды и находки… Так оно и вышло по сути. Служба на новом месте пошла по-прежнему. Финляндия активно готовилась к грядущей войне, и работы всем хватало — обучали новобранцев, осваивали новые оружие и тактики, без конца тренировались. Коскела быстро влился в новый коллектив. Армейские порядки были ему хорошо знакомы. Сперва он держался от Ламмио на почтительном расстоянии, наблюдал осторожно, издалека. В любой момент можно было прекратить эту игру, как только иллюзия развеется. Но она не развеивалась, а с каждым днём укреплялась, ведь с каждым днём всё проще было поверить, что Харьюла был именно таким — именно так ступал, так поворачивал голову, так хмурился. Видеть его было до смешного приятно. Услужливое сердце каждый раз реагировало восхищённым ударом, ускоряющим дыхание и дарящим короткий всплеск удовольствия. Наполненные этими тайными маленькими радостями, дни летели быстро: от подарка до праздника, от встречи до встречи, от кивка головой до слова, от нестерпимого желания оглянуться на него до невзначай столкнувшихся взглядов, столкнувшихся и выжидательно медлящих, расходящихся с задумчивой неохотой и лёгким смешливым смущением. Ламмио был красив не только природной, общей с Харьюлой красотой, но и другой, выученной и искусной. Удивляла его способность не пачкаться — даже среди пыли столбом, под ливнями и в дорожной грязи Ламмио оставался идеальным, а если брызги и ложились на его сапоги и брюки, то и они казались верными штрихами, довершающими совершенство картины. Никогда Ламмио не выглядел глупо или неловко — не спотыкался, не сутулился, не отдувался и не кашлял, не производил лишней суеты и шума — он всегда двигался плавно и размеренно. Вроде бы, в Харьюле тоже это было, но его грациозность была врождённой, оленьей, а у Ламмио, казалось, все жесты были заранее просчитаны и выверены. Даже комара от лица он отгонял как-то неуловимо изящно, а стекающая по виску капелька пота казалась чистой как прозрачный янтарь. Должно быть, за этим крылась немалая работа над собой, но никакой выправкой не добьёшься сияния. Впрочем, сияние, рассуждая разумно, Коскела приписывал лишь собственным слишком зорким глазам. Оболочка была обольстительно красивой, но приходилось признать, что наполнение у неё так себе. Ещё не познакомившись с ним лично, Коскела мог судить на основании впечатлений других людей — Ламмио многие недолюбливали. Это суждение Коскела выносил в основном из солдатской среды, к которой продолжал держаться поближе — к нему самому офицерское поведение никак не шло, его не спешили принять в высокий начальственный круг и он сам туда не стремился. В его душе, как и у многих простых солдат, сидела затаённая тяжесть — беспомощное, задавленное презрение к господам, к белым, к шведам, немцам и лахтарям, к землевладельцам, к богатеям и умникам, к победителям. Когда-то они довели безземельный и нищий народ до крайности, и народ взбунтовался, а после бунт был народными же руками подавлен с такой невыразимой жестокостью, которая бунтовщикам и не снилась. Выгодоприобретатели остались всё теми же. Даже не зная истины, было издалека видно, что Ламмио происходит из той самой господский среды, для которой крестьяне и рабочие, простой народ — тупой зверь, которого нужно держать в страхе и подчинении, якобы для его же блага. Это его отношение распространялось на всех солдат. Ламмио было свойственно высокомерие, презрительная отчуждённость, присущая тем, кто сам солдатом не был, а выучился на офицера изначально. Даже среди равных ему товарищей он держался так, словно он лучше и выше, но и это не выглядело наигранным. Может быть, потому, что в искусстве преподносить себя Ламмио действительно превосходил прочих. Почти все офицеры были у них мальчишками — по крайней мере, возрастных в превосходную компанию не принимали, и Ламмио в таком цветущем окружении не казался юным и неопытным, а наоборот, производил даже впечатление солидности — ему было уже двадцать пять. Даже с теми, кто был выше его по званию, он держался уверенно, холодно и официально, без единого лишнего слова и движения. Удивительный талант — он не находился в центре внимания, не повышал голоса, не требовал для себя первого места, но вместе с тем как будто именно за ним стояла решающая, степенная сила, объединяющая людей в группу. Даже среди своих приятелей он не имел настоящего уважения, однако с ним считались, перед ним расступались, его побаивались. Видно было, что он далеко пойдёт — если не по полю боля, то по штабам и кабинетам. К счастью, Коскела мог никому не давать отчёта в своих пристрастиях, иначе бы он совершенно запутался в показаниях. Лично его Ламмио не задевал, лично ему от Ламмио не было ничего плохого, а было только хорошее — удовольствие видеть его. И потому Коскела всё-таки склонялся на его сторону — просто потому, что сам так хотел. А раз уж хотел, то вполне мог подобрать для него достаточно оправданий и извиняющий обстоятельств: пусть он гордый и эгоистичный, но он делает своё дело. Пусть он строит из себя невесть что, но ведь он действительно особенный. Пусть он из господской породы лахтарей и вешателей — но в этом он не виноват. Пусть про него ползут слухи, будто он был уличён в мужеложестве — скорее всего это враньё или недоразумение, а даже если и так, то, что ж, кому-то здорово повезло. В этом вопросе Коскела мог позволить себе быть ироничным — сказывалось городское воспитание и привычка никого не осуждать. А уж тем более его. Всё плохое, что Коскела узнавал или видел сам, он охотно прощал, а всё хорошее преувеличивал и принимал на веру. Его предрасположенность шла от того, что Ламмио, высокомерный и требовательный к другим, к нему был добр. Это началось почти сразу. Сперва незаметно, но по прошествии нескольких недель нельзя было отрицать очевидного: не оставляя улик и явных свидетельств, Ламмио брал его тихим приступом. По долгу службы им приходилось постоянно пересекаться, и в бытовой повседневности Коскела повсюду на него натыкался — потому что сам искал возможности увидеть его и потому что Ламмио эти возможности предоставлял в избытке. Офицерской компании Коскела сторонился, но всё время так получалось, что на занятиях и на построениях он оказывался поблизости от Ламмио. С каждым днём дистанция понемногу сокращалась: Ламмио первым с ним здоровался, первым изгибал уголок рта в подобии приветливой улыбки, не жалел случайных мимолётных прикосновений и долгих сокровенных взглядов, от которых у Коскелы в груди пробегала зыбь. Когда выходила какая-то заминка и появлялось время закурить, Ламмио как будто между прочим заговаривал о чём-то несущественном или угощал его своими дорогими сигаретами. Сам Ламмио курил через тонкий мундштук, и делал это так красиво и артистично, что невозможно было не залюбоваться. Подобные барские замашки были Коскеле чужды, но и это он поспешно прощал. Отличая среди прочих, Ламмио именно к нему обращался с какой-нибудь просьбой или поручением — Коскела не находился у него в формальном подчинении, но охотно принимал эти лишние заботы. Действуя аккуратно и деликатно, Ламмио втягивал его на свою орбиту, приручал, словно дикого кота: сперва оставлял кусочки мяса на земле, потом накалывал на веточку и протягивал, а затем кормил и с рук. Всё разворачивалось на удивление просто и быстро. Коскела не успевал заметить, как теряет свои защитные позиции, перестаёт привычно дыбить серую жёсткую шерсть и выходит, приманенный, из леса. Между ними завелось приятное согласие, мягкая снисходительность друг к другу, не требующая подтверждений и лишних слов. Эта близость была Коскеле приятна, было в ней что-то утешительное, успокаивающее — не только в находящейся рядом красоте, но и в ощущении себя востребованным. Как ни мало стоила мнимая дружба такого человека, но всё-таки Коскела радовался ей. Никогда и никто не был в нём заинтересован, не пытался подружиться — потому, конечно, что он сам был неприступен и отталкивал людей. Даже с теми, кого выручал, вернее, особенно с ними Коскела не сближался. Он не принимал ничьей благодарности, не желал, чтобы кто-либо был ему обязан. Со многими товарищами его связывало подобие приятельских отношений, но едва кто-то пытался влезть ему в душу, и Коскела демонстративно обводил свои ледяные границы. Только Ламмио был особенным. Только его заинтересованность Коскела допускал — хотя бы по той причине, что проявлялась она максимально тактично и уважительно и не требовала никаких ответных действий и расшаркиваний. Коскела ни за что не стал бы навязываться, он оставался молчаливым и сдержанным, и оттого оказываемое внимание было ценнее в тысячу раз, чем если бы было выпрошено. Коскела ни на что не рассчитывал, и потому, получая, оказывался вдвойне вознаграждён. Подобное отношение подкупало ещё и потому, что Ламмио не тащил его в свой круг, но сам спускался к нему и как будто не видел в этом ничего для себя унизительного, трудного или неподобающего, хотя ни до кого другого не снизошёл бы. Коскела и сам к нему исподволь тянулся, стараясь при этом не забывать о благоразумии и осторожности. Он не ждал от Ламмио зла, но всё же в душе жили невытравимое недоверие и опаска дикого зверя. На всякий случай Коскела оставлял себе пути к отступлению и не позволял себе быть наивным. Он всё ещё верил, что эту милую игру можно при необходимости оборвать. Можно в любой момент взбрыкнуть и скинуть оплетающие невесомые путы, можно сбросить с очарованных глаз пелену и признать, что в Ламмио плохого больше, чем хорошего. Что прелестная оболочка наполнена сомнительным содержимым — признать это, отпустить его, легонько оттолкнуться и самому успокоиться и зажить по-прежнему… Ведь нетрудно догадаться, к чему всё идет. Со смущением и унынием Коскела сознавал, что Ламмио вызывает в нём чувство, которое можно было бы охарактеризовать влюблённостью. И как ни удивительно, это взаимно, и даже не просто взаимно, а в большей степени исходит именно от Ламмио — от этих его стреляний глазами и бархатистых переливов голоса. Голоса такого резкого и хлёсткого, когда Ламмио раздаёт команды солдатам, и такого нежного, обволакивающе приятного и трогательно юного, когда он, склоняя лицо, говорит что-то тихо только ему. Непонятно, смешно и стыдно — с подобным видом отношений Коскела лично не сталкивался, но привык думать, что от этих дел стоит держаться подальше. С однополой любовью связаны всевозможная грязь, извращения и испорченность — господская придурь, только и всего. Это преследуется по закону, пусть только на бумаге, но в армии уж точно этому не место. Коскела сам не имел к этому ни малейшей склонности, хотя история Миины о том, что у Харьюлы были какие-то отношения с помиловавшим её судьёй, иногда заставляла его задумываться — не о себе, но вообще. Но если Ламмио из таких… Дальше мысли сбивались и путались. Сковываемый неловкостью, Коскела терзался смутным чувством вины. Видимо, Ламмио действительно из таких. Видимо, Ламмио уловил обращённое к себе внимание и расценил заинтересованность по-своему. Коскела не хотел от него ничего, кроме дружбы, и было заранее жаль, что Ламмио окажется обманут и разочарован. Коскела уверял себя, что может ошибаться, но, в таком случае, в чём же дело? Иных причин он не находил. Иных причин быть не могло — общего у них мало и говорить им не о чем. Ламмио был обласкан судьбой и ни в чьей помощи и поддержке не нуждался. Не было ничего, что Коскела мог ему отдать, никаких подвигов, на которые мог бы ради него пойти. Было лишь одно — физическая тяга. Беспристрастно себя оценивая, Коскела видел, что единственная ценность, которой он обладает в глазах Ламмио — это тело, инструмент для добывания одного из тех низменных порочных удовольствий, которые гораздо проще купить за деньги, нежели долго и упорно кого-то обхаживать… Зачем? Это странно. Коскела не заботился о своей внешности — знал, что ничем не хуже других, но всë же он был на шесть лет Ламмио старше и, наверное, был грубоват и грязноват для него. Он вовсе не похож на большинство приятелей Ламмио, на этих молодых офицеров, лощённых, вылизанных до блеска, весёлых и самодовольных, так зачем же? Эти стыдливые догадки тревожили, но не отталкивали. Будь что будет. Тогда, в детстве, он тоже метнулся вслед за Харьюлой в полнейшую неизвестность, рискуя жизнью. А чем Коскела рисковал теперь? Своим честным именем, званием, положением, уважением товарищей? Да, всё это было ценно, но не дороже того неясного, зовущего и околдовывающего обещания, которое давалось ему каждый раз, когда он ловил шёлковый взгляд Ламмио, своё имя, произнесённое его потаённым голосом, или краешек его скромной улыбки. Ламмио нечасто улыбался, но Коскела был почти уверен — на его лицо идеально ляжет та печальная улыбка, которую он навсегда запомнил при прощании весной. Каким бы Ламмио не был человеком, но в нём обреталась не крошка, не капля, а немалая часть от ангела — скрытая суть, сплетённая из силы и уязвимости, красоты и воли к жизни… Если Ламмио всё же попытается втянуть его в неуставные отношения, как отказаться и при том не обидеть его и сохранить взаиморасположенность? Если будет возможность остаться в рамках дружбы, Коскела постарается не выйти за них. Как бы там ни было, его совесть останется чистой, ведь он не сделает ничего, что сам сочтёт дурным. А если другие будут судить — пускай… Решительные действия со стороны Ламмио могли последовать в любой момент, и Коскела не знал, сможет ли от них уберечься. И надо ли. Главное, не упустить момента, когда игру ещё можно оборвать и повернуть назад… Но момент был упущен. Разгоралась осень. Самая прекрасная и утомительная из всех, что Коскеле пока пришлось пережить — осень сорокового. Как и все, Коскела получал увольнительные. Теперь звание давало ему некоторые привилегии, предоставляло большую, чем у солдат, долю свободы, да и жалование его возросло. Маленький провинциальный городок, на краю которого располагалась их часть, мог предложить несколько банальных развлечений. Было где погулять, напиться и подраться, однако Коскела пока избегал каких бы то ни было рисковых мероприятий. Интерес у него теперь был только один, и этот интерес проводил своё свободное время в подобающей его статусу компании. В городском рабочем доме порой устраивались праздники и танцы. Солдатам ход туда был закрыт — у них делёжка барышень всегда оканчивалась скандалом и свалкой. Солдаты находили себе развлечения и женщин — простушек и крестьянок, в другом месте, а в подобии городского клуба собиралось только высшее общество — высшее в том плане, что туда отпускали дочек зажиточных хозяев, всяких местных аптекарей, бакалейщиков и священников. Офицеры на таких вечерах слишком уж затмевали местных скромных кавалеров, и поэтому их тоже не жаловали, но и не пускать их было нельзя — иначе бы остались недовольны многочисленные дамы. Внешний вид присутствующих и антураж выгодно отличались от низкопробного солдатского кабака в другом конце улицы, но музыка, веселье и толкотня были примерно такими же. Коскела обычно миновал такие места. Он и сейчас чувствовал себя глупо, хотя просто стоял в сторонке и под прикрытием чужих спин наблюдал. Слишком уж демонстративно и громко группка избранных офицеров давеча собиралась сюда идти, и Ламмио был среди них. Коскела уже и не знал, сам он нарывается на неловкость или же идёт у Ламмио на поводу — зачем-то он пришёл, зачем-то прятался в углу, чего-то ожидая, скучал и томился, вновь и вновь отыскивая в сутолоке фигуру Ламмио. Ламмио тоже в основном стоял. Иногда он приглашал ту или иную — ему не было отказа, ведь он был так красив и обходителен, и прямо-таки за версту был заметен лихорадочный, как у тигрёнка, блеск его глаз. Но суматошные танцы его не очень интересовали. Он легко и изящно двигался, а закончив танцевать, не тащил упирающуюся девушку к выходу, чтобы уговориться с ней или просто потискать, как это делали другие. Он отпускал сразу и возвращался на своё место, дёргал плечом, надменно ухмылялся товарищам, прикладывался к фляжке, которая ходила у них по рукам, и обводил помещение осоловелым взглядом. Нарочно он стремился показаться во всей красе или же попросту напился — так или иначе, он выглядел отчаянно, раскрепощённо, почти неприлично, и в этом он был как никогда привлекателен. Идеальность его внешнего вида, совершенная чистота вкупе с пьяной залихватской порочностью и эта хищная ухватка, с которой он поворачивал голову, царственно озираясь, — всё это было невыносимо. Коскеле больно было на это смотреть. Больно чувствовать, как тяжело и грозно бродит внутри тёмная кровь — зло и беспомощно, требовательно и бессильно… И хоть он уже успел забыть, прочно спрятать и похоронить под слоем грязи и накипи, какой эта боль была прежде, она всё-таки была ему знакома. В далёкие прежние годы это чувство было заклеймено как преступление, а теперь? Теперь так же тяжело и больно, хотя в этом нет оскорбления — перед Ламмио нет. Но как же Харьюла? Его образ всегда был для Коскелы чем-то священным, неприкосновенным, добрым и благостным. Он ничем и никогда не мог быть опорочен, и если он, живой, молодой, такой, каким был, появился бы сейчас здесь, то Коскела был бы так же далёк от вожделения, как и в свои девять лет. И если бы Аста появилась перед ним, взрослой и знающей обо всём, он был бы так же далёк. И от Ламмио он далёк. Несмотря на этот чёрный огонь, затлевающий где-то внутри, согласно отзывающийся на провокацию, — невозможно, немыслимо. Расстроившись и запутавшись, Коскела выбрался из душного рабочего дома на свежий воздух. Возле крыльца возились парочки и компании, и он отступил к мрачной громаде облетающих тополей. Случайно попав на какую-то тропинку, он сделал несколько шагов и скрылся в тень. Поздний октябрьский вечер был холоден и ясен, в небе бежали красноватые тучи, после недавних дождей всё утопало в грязи. Коскела нашарил в кармане сигареты и закурил. Потоптался на месте и оглянулся, вдруг остро почувствовав, что ожидает увидеть его, что время пришло, чему быть, того не миновать, и от судьбы не уйти… Что за странная блажь. В переплетении ветвей виден был свет окон и фонаря перед домом. Ещё слышны голоса, смех и музыка — всего десяток метров осклизлой листвы. Всего минута долгого увядания. В печальной задумчивости Коскела пошёл обратно. Не выходя из-под осеннего полога, он наблюдал за крыльцом, за освещённым золотым электрическим светом пространством, на что-то тоскливо надеясь. Гогоча, на крыльцо высыпало несколько офицеров. И Ламмио среди них. Все они были навеселе, стали шумно толкаться, кто-то не устоял ногах и под хохот скатился по ступеням. Ламмио чуть отодвинулся от компании. Он улыбался спокойно и мягко. Доставая сигареты, он окинул взглядом двор и, увидев, насмешливо бросил что-то через плечо. Соступил, словно слетел. Коскела инстинктивно подался назад, хотя больше всего хотел бы подхватить его на лету, будто птицу. Не оскальзываясь, не разбрызгивая растоптанную грязь, не теряя равновесия, Ламмио подошёл к нему и весело попросил закурить. В полутьме его лицо было особенно красивым, словно выточенным из искуснейшего мрамора. Он действительно был пьян, язык у него слегка заплетался, но на координации движений это не сказывалось. Коскела подал ему коробок спичек. Стоило самому зажечь и поднести, но он был уверен, что пальцы не послушаются. Усилием воли Коскела мог подавить нервную дрожь, но на что-то большее выдержки не хватило бы. Он видел, что Ламмио довёл себя до кондиции, что алкоголь придал ему залихватской смелости и что сейчас он способен сделать какую угодно глупость. Глупость, о которой потом наверняка будет жалеть... — А ты не танцуешь? — это прозвучало не как вопрос. Ламмио рассеянно улыбнулся, его улыбка остановился бы революцию. Не глядя, он взял коробок спичек, близко коснувшись ладони горячими сухими пальцами. Коскела мотнул головой. Ожидание опасности сплеталось со жгучим желанием и резало, как ножом, изнутри. Разумные мысли покидали сознание, все кроме одной — конечно. Он хотел бы. Как бы ни было это неправильно. Какими бы проблемами это ни грозило. Как бы ни было это плохо и гадко — пусть даже ещё хуже, чем те разы, когда Коскела пользовался проститутками и просто диву давался, до чего же это мерзко и бессмысленно. Но сейчас он хотел. Но сейчас он только неопределённо пожал плечами, тоже расплываясь в беспомощной жалкой улыбке. — А я бы потанцевал с тобой, — на удивление ловко Ламмио закурил, правда мундштук он где-то потерял. Выдохнув в сторону дым, он взглянул лукаво и ласково, — знаешь, как два солдата танцуют вместе. Смысл слов дошёл до Коскелы позже, чем случилось непоправимое. Быстро отбросив сигарету, Ламмио мягко двинулся вперёд. Коскела отступил на полшага, но это не помогло. Рука Ламмио легко поднялась, легла ему на шею и с неожиданной силой и решительностью притянула, заставляя наклониться. Коскела был выше его на голову. Он успел ещё заметить, как хищно блеснули глаза Ламмио, совсем близко, прежде чем послушно закрыл свои и повернул лицо, чтобы было удобнее. В закружившейся голове промелькнул последний вопрос — он ведь хочет этого? Конечно. Пусть неумело, но со всей осторожностью и благодарностью, на которую был способен, он ответил на поцелуй.