Elisenvaara

На следующий сеанс Ламмио пришёл нервным, измученным, но решительным и с тем же хищнически-отчаянным выражением глаз. Видимо, он тоже принял решение. Правда, ничего толкового для его воплощения не сделал — только принёс себя, красивого, изящного и голодного. Коскела встретил его со спокойной улыбкой и с невозмутимым видом запер дверь. Он тоже возлагал на эту встречу немало надежд, но изводиться себе не позволял. Он чётко понимал главное: он должен сохранять полный контроль над ситуацией. Нельзя совершить ошибку. А это значит — не увлекаться. Не любить в радужном понимании этого слова. Не терять головы и ясности рассудка. Нельзя предоставлять Ламмио простор для манипуляций, нужно сразу крепко взять его в руки, а ещё лучше — в ежовые рукавицы. Это для его же блага. Для общего блага. Если пойти у этого бестолкового и перепутанного зверёнка на поводу, ничего хорошего из этого не получится. Если уж Коскела решил вступить с ним в связь, то придётся брать на себя и управление, и ответственность, и риски. Значит, теперь от Вилхо зависит, насколько они оба будут здоровы, довольны и счастливы. — Я больше не могу быть твоим психологом, но я буду о тебе заботиться, как твой партнёр. Но, как и прежнее наше взаимодействие, это возможно лишь на том условии, что ты будешь во всём меня слушаться, — с этими словами Коскела подошёл к нему близко, вплотную — так, что разница в росте заставила взглянуть сверху вниз. Он погладил Ламмио ладонью по щеке, спустился к шее, нежно сжал пальцами кожу. Движение было отточенным и подействовало верно — Ааро весь, как кошка, которой провели по спине, вскинулся шкуркой и тут же блаженно прикрыл глаза, сладко выдохнул, замурлыкал, покачнулся и подался вслед за ласкающим прикосновением. Вилхо был не так уж искусен в методах соблазнения, но для Ламмио особых тактик не требовалось. Он стосковался по нежности за всю прожитую жизнь (надо полагать, Антеро, при всём его упорстве, эту пропасть восполнить не под силу). И всю прожитую жизнь Ааро никого к себе не подпускал (Антеро подобрался к нему близко и открыл ему всевозможные радости плоти, но едва ли по-настоящему понял, с кем связался). А Коскела буквально забрался к нему в голову. Стоило влезть к Ламмио в душу, и можно было голыми руками брать его сердце. Достаточно пожалеть его, посочувствовать, похвалить, оправдать, дать ему ощущение комфорта, безопасности, правильности происходящего и любви, к которой он рвётся. И теперь Ламмио доверял — и уже одно это его околдовывало. Он раскрывался, принимал своё чувство и следовал тяге с блаженством и искренним восторгом, а не с отторжением и стыдом. Всё та же обыкновенная похоть казалась ему теперь не пороком, а идеалом. Хотя, по сути, Коскела в своём положении мало чем от Антеро отличался. Но чтобы дойти до этой не такой уж хитроумной истины, нужно думать, а не слепо следовать своим сиюминутным желаниям и страстным порывам. Но Ламмио было не до рассуждений. По крайне мере, пока — пока им владела блаженная лихорадка того же, наверное, рода, что и та, коя в Петроское загнала его к Антеро в постель. Позже, когда первый жар спал, Антеро совершил ряд ошибок — потому впоследствии всё и разладилось. Коскела мог лишь предполагать и догадываться, что это были за ошибки, но за себя был уверен — он сумеет с Ламмио справиться, причём безо всяких заложников и шантажа, сможет удержать его, управлять им и уберечь от бед. А не справится, значит, никудышный из Вилхо психолог, и там ему самое и место — в унизительной долговой яме, куда провалился Антеро, да и Халленберг тоже. — Да, я буду тебя слушаться. Ты даже не представляешь, как я умею слушаться. Я сделаю всё, что ты захочешь… — Ламмио мягко напирал в ответ, притирался, чуть ли не падал, как будто ноги его не держали. Его дыхание углублялось и убыстрялось, он на глазах загорался, наполнялся, тяжелел и льнул, беззастенчиво и доверчиво выставляя вперёд своё оружие — признание того, что потерял голову, что безволен и на всё согласен. Что прямо-таки тает от одного взгляда, от звука голоса, от малейшего движения. Мило. Забавно. Очень увлекательно. Коскела весомо положил руку ему на талию и слегка прижал к себе. Обожгло огнём и желанием. Вот, с обеих сторон всё на месте. Других подтверждений не требовалось. Коскела хотел его, потому что наслаждался его красотой, его прелестью, своим будущим, своими победами и наградами. А за причинами и объяснениями того, почему Ламмио хочет его, далеко ходить не надо. Во-первых, Ламмио сам себя в это состояние ввёл. Это вообще ему свойственно, да к тому же желание в нём накопилось, сгустилось, стало насыщенным до перехватывающей горло резкости. Во-вторых, Коскела знал, что в его глазах весьма привлекателен как мужчина. Вилхо тоже постарался, чтобы выглядеть сегодня как можно лучше. Но что он мог? Все его достоинства были всегда при нём и в подчëркивании не нуждались — рост, фигура и мощь, лицо, осанка и заботливо-властный взгляд зеленовато-серых, в тёмном оттенке глаз. Коскела был далёк от самолюбования, но, объективно оценивая собственную внешность, находил её более чем удовлетворительной. Всяко лучше, чем у этого Антеро, грубого и грязного, сколько его ни отмывай — похожего на старого бродячего пса, да к тому же истрёпанного войной. В-третьих — и это главное, Вилхо знал, что для Ламмио он ещё более прельстителен внутренне. Именно этим Ааро покорён: нравственным здоровьем, цельностью, уверенностью и неисчерпаемыми моральными силами. Несомненно, Антеро тоже по-своему силён и жизнестоек, но он Коскеле не соперник. Он ничегошеньки не понимает в психологии, он глуп, прямолинеен и предсказуем — уже хотя бы потому, что ослеплен своей страстью. К тому же, на нём висит семья, он необразован, пуст и неинтересен. Что Ламмио с ним делать, кроме как спать? И даже если Ааро полагает, что ему только это одно от любовника требуется, он не прав. На одном этом он свихнётся. — Есть ещё одно условие, — легонько встряхнув его за плечи, Коскела заставил его раскрыть затуманенные глаза. — Какое? — Ламмио уже пыхтел, и руки его так и тянулись расстёгивать одежду. Ясное дело, он целую неделю изнывал в ожидании и пришёл сюда не на объяснение, а на свидание. Как и тогда, в Петроское, верно? Ноги сами принесли. Коскела советовал ему всё обдумать, вот он и думал — лишь о сексе. Но едва ли он думал о том, чего это ему будет стоить и сколько проблем на него навлечёт. Какое ему дело? Все его проблемы придётся решать Коскеле. Впрочем, не так уж много этих проблем. Но главная из них — Антеро. Должно быть, не желая выслушивать условий, Ламмио невозможным образом облизнул губы и стал оседать — собирался опять плюхнуться на колени и на этом закончить разговоры. Но Коскела сумел усилием воли удержать себя и — усилием рук — его. Да, хорошо, что Вилхо не такой одержимый. Ему тоже хотелось, но он собой владел, хоть становилось всё сложнее. — Ты должен понимать, что прежде, чем начать что-то со мной, тебе нужно закончить прежнее. Если хочешь меня, сперва расстанься с Антеро. Я не собираюсь ни с кем тебя делить. Я не хочу никого обманывать, но и себя обманывать не позволю. — Да, да, я расстанусь с ним. Давно пора, я знаю. Я ведь только этого и хочу, я с самого начала был против и всегда понимал, что мне с ним не по пути. Мне нужно другое. Мне нужен ты. А его я никогда не любил, как тебя. Мне просто было жаль его, и он многое для меня сделал, и на самом деле он хороший, но… Раз ты так говоришь, то… Конечно… Я ему объясню и прогоню его… — Ламмио, казалось, готов был сбивчиво бормотать любую нелепицу. Он продолжал наступать, умоляюще обнимать и оплетать руками. Мягко перехватывая его запястья, Коскела ещё старался не допустить его до своего тела, но потихоньку поддавался и отступал к стоящему у стены диванчику — точно по плану. Места там не много, но должно хватить. То, что происходило, ему нравилось, но это был важный момент, упустить который нельзя. Ламмио тянулся к нему за поцелуем, и Вилхо легонько касался его губами — только виска, лба или волос и неявно его гладил, почти невесомо, но в чувствительных местах — нарочно его распаляя. — Ты уверен, что сможешь это сделать? — почти доведя до дивана, Коскела оторвал его от себя и снова чуть встряхнул. С деланной строгостью заглянул в глаза. — Да… То есть, я постараюсь… Думаю, что смогу. Он меня, наверное, не послушает, но я сделаю всё, что в моих силах, — Ламмио продолжал опьянённо цепляться за удерживающие на расстоянии руки. — Вот когда сделаешь, тогда я тебя и приласкаю, — Вилхо сделал вид, что отстраняется. Но он не собирался так уж над Ламмио издеваться и, увидев его мгновенный испуг и разочарование, усмехнулся, — впрочем, можно и сейчас, если тебе очень хочется. Но какие ты можешь дать мне гарантии? — Какие? Моего обещания мало? — Ламмио нервно и немного сердито отвёл глаза. Но огонь с крови ничуть не схлынул. Он тут же забыл о сказанном, снова замурлыкал и подался навстречу, — не хочешь же ты, чтобы я просто ушёл отсюда, без всего? Этого я точно не смогу… При излишней подозрительности в его словах можно было бы усмотреть угрозу. Намёк на нелепый шантаж: Ламмио ведь есть, куда пойти и у кого получить недополученное. Коскела был готов к любым манипуляциям. Но едва ли этот милый балбес вкладывал подобный смысл в свои слова. Он-то про это не думает, но так оно и есть. Коскела вовсе не был наивен и не рассчитывал на крепкую связь, полную взаимность и верность, что возникнут, словно по волшебству, стоит им впопыхах перепихнуться. Если говорить о верности и об измене, то именно своему несчастному Антеро Ааро сейчас и изменяет. И эта первая измена — необходимая веха на пути перехода к новому хозяину. Поэтому сейчас Коскела собирался сделать так, чтобы Ламмио получил всё, за чем пришёл. Не слишком много, не слишком сильно, но в точно отмеренной дозе, чтобы он остался в сладком ожидании большего. Он уйдёт удовлетворённым и увлечённым, но это не отменит того факта, что после свидания Ааро вернётся всё туда же — в свой дом, к своему проклятому резервисту в лапы. Антеро наверняка обо всём догадается, если уже и в прошлый раз не догадался. У Ламмио ведь всё на лице написано, да и на теле будет написано тоже. Антеро, скорее всего, будет не очень-то рад подобному раскладу, и Ламмио, вместо того, чтобы объясниться и расстаться с ним, предпочтёт избежать эскалации конфликта. Чтобы усыпить его бдительность и утешить его ревность, Ламмио наверняка отдастся ему тоже, с не меньшим воодушевлением и даже, может быть, со словесными заверениями в своей нежности и преданности и вполне искренними сетованиями на свою сучью натуру. И Антеро купится. Как не купиться? Это путь наименьшего сопротивления, который временно решит все текущие проблемы и доставит всем удовольствие, так что Ламмио выберет именно его… Коскела понимал, что пока не в силах этому помешать. И потому убедил себя не злиться, не ревновать, не раскрывать своих пока что проигрышных карт. Конечно, его уже, да и с самого начала люто бесила мысль о том, что Ламмио коснётся другой. Но пока этот факт следовало отставить в сторону. — Я понимаю, что для тебя это непросто. Но я могу тебе помочь и сделать всё за тебя. Тебе нужно просто мне довериться. Если ты сам не сможешь с ним расстаться, я сделаю так, что вы расстанетесь, — Вилхо смягчил свои слова тем, что позволил себя обнять. В загоревшихся надеждой, радостью и вожделением глазах Ааро всё же промелькнула тревога, и Коскела поспешил её успокоить, — никакого криминала, не волнуйся. Просто мои психологические методы, которые ты не будешь ставить под сомнение. Как я сделаю, так и будет. Договорились? — Хорошо… Делай, что считаешь нужным, — словно зачарованный, Ламмио смотрел на то, как Коскела достаёт из стоящего в углу комнаты маленького шкафа голубое покрывало и расстилает его по дивану. С упоением и восхищением, со смущённой робостью Ааро опустил лицо — хотя ему ли быть смущённым и робким? С облегчением он начал-таки раздеваться, — а ты подготовился. Ты так и собирался, да? Я тоже… Подготовился… Я ещё в прошлый раз должен был сказать. Я в тебя влюбился. Я никогда такого не испытывал. С первого дня, как только увидел, я только о тебе и думал. Как сумасшедший. Но я это скрывал. Я боялся, что ты меня раскусишь и оскорбишься… Подумаешь обо мне плохо. Но ты-то мне и открыл, что ничего в этом плохого нет, ведь так? Но я не смел надеяться, что ты согласишься, ведь ты такой… Чудесный. Ты казался мне недоступным. Но я очень хотел этого. Стать твоим любовником. И сейчас хочу. С тобой. Всегда. Тебе понравится, ты не пожалеешь… Неспешно расстёгивая на себе рубашку, Коскела мысленно хмыкнул. Должно быть, эту ерунду Ламмио позаимствовал у своего резервиста и тех далëких военных дней, когда Антеро такими же речами уламывал его самого. Слова на Вилхо подействовать не могли, но он ясно видел то, что под ними, простое и очевидное: Ламмио до одури хочет секса с ним. Почему бы и нет? — У меня не слишком много опыта. Тебе придётся мне подсказывать, — с той же лукавой улыбкой, Коскела вложил в его руку баночку со смазывающим средством. У Ламмио прямо дух захватило от восторга. Он не заставил себя ждать. Сияя и смущаясь, уже раздетый, он сел на диван и потянул Вилхо к себе. Обнял, любовно осматривая и в тоже время прикрывая глаза, как будто опасаясь увидеть чересчур много. Целовать Ламмио было бесконечно приятно. Такая у него была форма губ, такое строение лица, такая кожа, такое дыхание, запах и вкус, что если бы можно было сравнить людские рты с блюдами, то его уста были деликатесом. Причём таким, раз попробовав который, ничем иным питаться не захочется. Коскела ловил себя на чувстве, как трудно ему оторваться и что хотел бы целовать Ламмио долго-долго, всю жизнь, каждый день. Отрываясь только на то, чтобы иначе его использовать. Такой этот ротик был нежный, отзывчивый и жадный, что за один только поцелуй можно было бы отдать полмира… Вилхо мог бы себе сказать, что это обман воображения, что он сам себя накрутил, что главную роль здесь играет экстатичность влюблённости — и так, безусловно, и было. Но от этого волшебная приятность губ не ослабевала. Но Коскела не давал ощущениям захватить себя. Он даст им полную свободу позже, а сейчас необходимо быть начеку и сохранять хладнокровие. Он старался не думать о том, что исполняется его давнишняя щенячья мечта, что Ламмио похож на Харьюлу, что и Харьюла мог быть таким же — с таким же совершенным телом. Впрочем, нет. Харьюлу без одежды Вилхо видел не раз, бывали и купания летом, и мытьё в бане, и посиделки в сауне. Харьюла был куда менее роскошным с точки зрения скульптурного искусства. Казалось, целомудрие и скромность его поведения распространяются и на прохладную скромность и кротость тела. Харьюла был вечно как будто слегка утомлён, истощён беспрестанной любовью и удовольствиями, которые из него вырывали и добывали — как вдоль и поперёк прочёсанный грабительскими сборами грибов и ягод лес, пусть всё ещё прекрасный, но вытоптанный и ободранный, или как милая усталая река, которую динамитом и сетями браконьеры хищнически опустошили от рыбы. Именно это Коскеле чудилось в детстве — что Халленберг со своим постоянным напором грабит Харьюлу, расхищает его душевно и телесно, отнимая у него силы, жизнь и страсть, и только печальной красоты отобрать не в силах. А в Ламмио словно наоборот, богатств накопилось с таким переизбытком, что даже его неотёсанный резервист, при всём его разбойном подходе, не сумел нанести существенного урона. И даже война, даже ранение, оставившее на правом бедре белёсый, хорошо заживший шрам, и последний год терзаний, гормональных и поведенческих нарушений и депрессии — всё отразилось, скорее, на психологическом состоянии Ламмио, а не на физическом. Даже удивительно, откуда при его образе жизни у него взялся такой изумительный рельеф. Впрочем, Коскела поспешно заключил, что привлекательный внешний вид Ламмио можно, отчасти, записать на собственный счёт. Ааро ведь влюбился в него — по крайней мере, так думает и чувствует — а значит, осознанно или нет, рассчитывал на чудо, на взаимность и близость. Следовательно, стремился понравиться и предпринимал для этого определённые действия. Да и сверх того, под влиянием нового радостного чувства, невольно расцветал и наполнялся сиянием. Но, в первую очередь, следует благодарить молодость, природу и великолепную наследственность. Красоту он взял от Харьюлы, а неистощимый запас здоровья, сердечных мощностей и жизненных сил — скорее всего, от любвеобильной матери. От неё же, наверное, и обострённая чувственность и сатириазис, который смог пробиться и набрать силу, несмотря на воспитание, среду и установки, подавляющие врождённую сексуальность… Но не время строить теории. Время, не теряя головы, восхищаться всем тем, что бархатно скользило под пальцами: гармоничной мужественной стройностью и естественной упругостью мышечной массы. Поразительным образом в одежде Ламмио выглядел почти хрупким и каким-то беззащитным, но без неё оказывался крепким и сильным. Он был небольшим, компактным и ладно скроенным, как фигура из листовой стали, гладкая, изящная и правильная, столь же нежная и плавная при прикосновении, сколь опасная при столкновении. В Харьюле не было ничего подобного, но это не искажало картины, а только дополняло её, делало внушительнее и ярче… Коскела напомнил себе, что хватит с него воспоминаний и сравнений. Харьюла для него потерян после первых двух проведённых вместе весенних дней. Но теперь у него будет Ламмио, новый, свой собственный. Честность и нежность призывали оценивать его беспристрастно, без оглядки на прошлые примеры. Без всякой оглядки он был идеален. Такой светлый, чистый и поразительно чувствительный, нежно пахнущий, вкусный и мягкий. Коскела был больше привычен к женскому телу, но с этим проблем не возникло. Ламмио был привлекателен как таковой. Всё его милое тело было удовольствием и уязвимостью, смелостью и покорностью. Создавалось полное впечатление, что он создан для того, чтобы его ласкали, чтобы его любили, чтобы его брали с нежностью или грубостью, но с грубостью лишь в форме игры. Но пока было время только для осторожности. Нужно завоевать его, зачаровать, и Коскела полагал, что это будет довольно просто при том условии, со своим резервистом Ламмио вечно терзается совестью и прочей чепухой, а сейчас будет открыт, восприимчив и чуток. Но Вилхо понимал и то, что, в силу недостатка собственного опыта, от его действий сейчас мало что зависит. Ааро так увлечён и так горд своим минутным главенством, что сам всё сделает и сам же останется премного доволен. Коскела отпустил его ненадолго, и Ламмио, улёгшись на спину, сам себя смазал. Это всё-таки вызвало в Вилхо смущение и тень неуверенности, хотя что-то подобное он когда-то давно проходил, и не раз. Ничего в этом не было отталкивающего, но правдоподобно разыгранная стыдливость шла ему на руку. У Ламмио она вызвала необычайное воодушевление и бурю тихих воркующих слов. Ааро окончательно забыл, если вообще хоть на минуту об этом вспоминал, что это он — жертва обольщения, соблазнения, растления и похищения, а не наоборот. Ламмио принял нужную позу и притянул Вилхо к себе, весь обнял его, оплёл, как маленький осьминог, и мягко вцепился всеми щупальцами. Он не держал, и как только Коскела изъявлял желание чуть отстраниться и приподняться, отпускал, но, снова склоняясь над ним, Вилхо снова погружался в его тягучие медовые объятья. И в него самого, горячего и влажного, согласного, раскрытого, благодарного за каждое движение, будь оно резким или плавным. Что за умница. Он действительно подготовился, был ласково тесен и так податлив и мягок, что можно было не бояться причинить ему боль, не медлить, не сдерживаться и толкаться в восхитительное нутро ровно так, как самому хочется. Как хочется — это и есть идеально, ведь на любое действие, продолжающее или сменяющее одно другое, Ааро реагировал ликующе остро и чутко. На каждое движение он постанывал, так красиво и развратно, но притом так невинно, потому как искренне, что от одного этого можно было сойти с ума. Коскела ещё старался цепляться за остатки разума, но они уплывали. Вилхо уже не мог ничего, только крепко держать и двигаться, всеми усилиями сосредотачиваясь на одном, приносящем ему безумное удовольствие участке. Однако Ламмио, придавленный и изогнувшийся, умудрялся не только отвечать, но и ласкать, и гладить, безостановочно скользить руками и сбивчиво, задыхаясь, проговаривать на ухо всякие опаляющие слова, именно те, какие нужно — откуда только он знал? Неоткуда ему знать. Просто сам он, должно быть, хотел слушать такие же нелепые, отчаянные и бесстыжие заверения… Слишком много телесного контакта, кожи, дыхания, биения и напряжения — всё было изумительно, и тяжёлые упрямые прикосновения приносили такое наслаждение, что весь организм сотрясался от прошивающих волн. Коскела и без того не опасался дискомфорта и неловкости. Он не был растерян или испуган, он заранее себя настроил, что всё пройдёт отлично, и он знал, что делать. Единственное, чего он не учёл — что будет настолько приятно, что он обо всём позабудет и весь отдастся настигающему блаженству. Надобность в эмоциональных установках отпала, как и последние разумные мысли. Остались только ощущения, острота которых всё нарастала. Но всё же, если оценивать с позиции рациональности, то следовало признать, что львиную долю удовольствия им обоим доставлял Ламмио. Он был узким и шёлковым, но, что ещё важнее, он старался, он в каждое своё движение, рывок и стон вкладывал душу и самоотверженную страсть. Он был послушен малейшей указке и проявлял в происходящем усердное участие. Он всё хотел видеть и чувствовать, всё воспринимал с восторгом и жаром и охотно и быстро подстраивался, внимательно ловя знаки, какие Коскела мог ему подать, сам того не замечая. Ламмио сжимался и подавался навстречу, обнимал и целовал, вздрагивал и вскрикивал, и так беззастенчиво подчинялся, с такой обольстительной откровенностью показывал, как ему хорошо, что этому невозможно было не поверить. Невозможно было самому не упасть в тот же быстрый и мощный поток, уносящий их обоих, переплетающий и сливающий воедино разгорячённые тела, липкие руки и ноги и саднящую кожу. Ламмио кончил первым — и это тоже как будто изловчился сделать нарочно, чтобы своими дёрганьями и криками в нужный момент довести до разрядки и партнёра. Это, последнее, у Ааро получилось так же эффектно, как и всё остальное. На минуту удовольствие полновластно затопило тело и сознание. Было так хорошо, что вся дальнейшая жизнь показалась излишней — после такого… Собственно, произошло всё быстро. Даже слишком быстро. Не было сделано и сотой доли всего, что Коскела хотел сделать с ним. Тысячной доли того, что хотел ощутить. Но тем лучше. Для первого раза достаточно… Ламмио тут же дал понять, что ему одного раза мало, но Коскела не собирался идти у него поводу, да и не смог бы — слишком опустошённым, усталым и счастливым себя чувствовал. Он к столь активным действиям не привык, обороты следовало набирать постепенно. Однако, и эта малость — лучший секс в его жизни. Такого потрясающего ещё не бывало. Да не так уж много и было. Как там Халленберг говорил? Были только поиски. Равнодушные безынтересные поиски, долгое нудное ожидание на пыльной и душной захолустной станции, вроде забытой Богом Элисенваары… Но теперь, вот оно, найдено, пришло, загудело, застучало колёсами и ослепило набегающими огнями. Истинное великолепие земной жизни, её квинтэссенция, прекраснейший цветок, ради которого произрастало всё растение. Где только Ламмио научился эдаким фокусам? Ведь не лесной же резервист его просвещал? Тут нужны опыт и сноровка, а не только искренняя охота… Но, может, в том и разгадка? В бешеной искренности? В прирождённости, призвании, можно даже сказать инстинкте, который Коскела в нём разбудил? Лестно, но едва ли так. Просто в этом плане Ламмио одарён от природы. Благословлён талантом любить. Вернее, талантом трахаться. Вернее, талантом доставить максимальное удовольствие мужчине и самому из этого извлечь радость. Ничего в этом экстраординарного нет. Ламмио лишь проявил хитрость — заставил поверить иллюзии, будто им очень хорошо вместе, будто они идеально сочетаются, будто они созданы друг для друга. Все его восторги можно разделить на два. Но что делать с собственными? Ведь Коскела не пытался произвести на него впечатление. Ему действительно понравилось — не говоря уже о моральном аспекте дела, просто с физической, функциональной стороны. Надо признать, поскорее, пока сознание ещё затуманено сладкой мукой — да, оно того стоит. Ламмио стоит того, чтобы отдать за него вторую половину мира. Первую — за поцелуй, вторую — за объятие. И за всё то, что происходит между двумя объятьями… Сознание стремительно расчищалось, опять припоминалось, что сравнения не уместны, что Харьюла дороже, что только к его ногам можно было бы швырнуть все сокровища, только к нему на алтарь принести, только в его славу разорвать себе грудь, вытащить сердце и выбросить его, как белый флаг, сойти с ума и при жизни, и после неё — существовать только в бесконечной любви к нему, «in ewiger liebe», как Эмиль назвал одну из лучших своих книг… Но этого Коскела делать не собирался. А того, что собирался, Ламмио уж точно стоил. Ламмио был нестерпимо красив, особенно таким — чуть утомлённым, разнеженным, разморённым и довольным. Несказанно хорошо было лежать с ним, лениво его целуя, успокаивая дыхание и дрожь, чувствуя их свершившееся единство и смакуя заполонившее тело сладкое тёплое марево. Но диванчик был маловат, да и Ламмио своими лукавыми касаниями вскоре добился бы второго захода. Сейчас следовало подняться и мягко, но решительно выставить его. Снова и снова целовать его на прощание — долго и тщательно, и выслушивать его очарованный лепет и печальные стенания по поводу того, что зачем же разлучаться и ждать до следующего раза? Пока не стоило ему объяснять, зачем — именно затем, чтобы не разлучаться вовсе и предстоящими удовольствиями наслаждаться без каких-либо помех в виде поджимающего времени, работы, обязанностей, ненавистных соперников и прочих посторонних людей. Назначая ему срок встречи, Вилхо не стал напоминать про обещание расстаться с Антеро. Не хотелось прощаться на тревожной для Ааро ноте, да к тому же слишком это маловероятно. Ламмио сейчас не в том настрое, чтобы отвоёвывать себе свободу. К тому же, соединившая их близость приковала Коскелу плотнее и тяжелее. То, что он психолог и на манипуляции не поддаётся, всё же не избавляло его от психологической зависимости, которая прямо сейчас активно набирала силу. Он буквально физически ощущал, как нарастает в нём чувство собственности, радость обладания, глупая гордость собой — никуда от этого не денешься. Это было приятно, но и сулило некоторые неудобства. Вилхо знал о себе, что так уж устроен — он зверски ревнив (но только в том случае, если дело касается по-настоящему важного для него предмета), и теперь одно только упоминание имени соперника отразится в груди резкой болью, опалит ядом злобы и возмущения. Ламмио лучше об этом не знать. Если же Ааро и впрямь предпримет некоторые действия, чтобы со своим резервистом развязаться, для Коскелы это будет приятным сюрпризом. Но он на это не рассчитывал. У него в голове уже складывался собственный план. Следовало как можно скорее приступить к его осуществлению, пока ревность ещё не застит взгляда. Устроить побег. Выкрасть своё сокровище. Было бы смешно, если бы не было так серьёзно. Что делать, Коскела решил сейчас, когда убедился, что Ламмио стоит жертв и трудов. Или же решил давеча, в Таалинтехдасе, когда Халленберг ему его решение озвучил. Или же решил неделю назад, когда Ламмио припёр его к стенке и, уверив в своей власти, права выбора лишил. Или же Коскела принял судьбоносное решение ещё в тот день, когда впервые Ламмио увидел… Но нет, это случилось раньше. Вилхо принял это решение очень давно. Он всей душой захотел этого ещё в тот безвозвратно далёкий весенний день, когда предложил Харьюле сбежать. Харьюла отказался, но перспектива осталась. Наивная надежда, детская, губительная, как изначальный излом, как зароненная на глубину сердца соринка, которая за долгие годы обросла сияющим белым налётом. Эту нежную жемчужину Коскела носил в груди, чувствуя её холодок — стоило только прислушаться, любуясь ею и сокрушаясь её несбыточностью, без конца возвращаясь к Харьюле и в тысячный раз переживая трагичные воспоминания юности. Разбитое сердце, первая любовь, с одной стороны — глупое нытьё, не достойное взрослого человека, с другой же — основа его души. Ничем иным этой зажившей, но продолжающей тянуть и пульсировать ранки не излечить — только извлечь её болезненный первозданный источник, её жемчужинку, и воплотить тревожащую мечту. Воспроизвести ситуацию, в которой всё будет так, как он желал, не просто отрефлексировать, а прожить наяву. Коскела знал, чего хочет от жизни — своего единственного счастья. То есть, он хотел этого когда-то давно, но так сильно, что на душе остался тяжёлый след. И если теперь сбросить обычную суету дней, то не так уж глубоко под ними прячется всё та же юношеская драма. Остывший реликт мироздания. В тот давнишний момент побег с любимым был так важен и заветен, что всё последующее, вся жизнь может показаться бессмыслицей, постылой и пустой тратой времени, наносным сором, который легко стряхнуть одним движением души, одним глубоким, просыпающимся вздохом, и вернуться к истокам. Пусть Коскела с тех пор вырос и окреп, но других столь же острых желаний у него не возникло, а значит, в силе первое. Первый уговор с судьбой, идеальный расклад, который-то и не даёт ему покоя. Истинное предназначение осталось там, в далёком прошлом, которое никогда не потеряет актуальности. Ведь если потеряет, значит нет больше того отчаянного нежного мальчика, которым Вилхо когда-то являлся. А он чувствовал себя им, несмотря ни на что, несмотря на свою теперешнюю сердечную скупость, мудрость и рациональность, где-то в глубине тёмных вод он был прежним — обиженным, поломанным, испорченным, но тянущимся к исцелению, жаждущим любви, тоскующим по совершенству и страстно желающим быть совершенным, быть достойным совершенства… Всё это глупости, лирические оправдания, фантазии, не имеющие ничего общего с реальностью, но что с того? Почему бы не позволить себе эту дорогостоящую и сложную прихоть, не устроить необычайное приключение из тех, каких за жизнь выпадает не много? Коскела хотел уехать, попросту сбежать с дорогой игрушкой. Могли быть и другие способы избавиться от единственной помехи в виде соперника, но вариант с побегом казался самым привлекательным, потому как воспроизводил детскую мечту и в какой-то мере даровал её исполнение. Да и вообще, Коскела хотел бы на время оставить всё, выбраться из круговорота дел и ощутить себя свободным. Даже и до Ламмио он подумывал об этом. Собственно, он думал об этом с самого начала — ему хотелось оторваться от якорей и клеток и вдоволь попутешествовать. По родной Финляндии и по другим странам, исходить весь свой север из конца в конец. Его всегда к этому влекло, но путешествия были невозможны без Харьюлы. А теперь у него будет замена. Не то что бы Коскеле так уж претила рутина или наскучила благополучная семейная жизнь в Хельсинки. Вовсе нет, всё у него было в порядке, он не тяготился своей практикой, не переутомлялся, не нервничал и не испытывал материальных затруднений. Он ни о чём не жалел, был в ладу с совестью и мог позволить себе всё, что угодно. Как психолог, он прислушивался к своим внутренним душевным процессам и знал, чего ожидать. Ожидать следовало долгого и благостного угасания, размеренного тихого существования, комфорта, спокойствия и, где-то среди книг, собак и детских фотографий, — тоски по несбывшейся сказке. Или так, или же — переворачивающее жизнь безрассудство и та самая, околдовывающая сказка родных лесов. Подступающий кризис среднего возраста подталкивал к переменам. Призывал попробовать что-то новое, проститься с молодостью, испробовав её до дна, осуществить то, что, если не сейчас, уже никогда не осуществится. Пока ещё есть желание, силы и страсть, пока не отгорело то, юношеское, что рано или поздно отгорит, так ни во что и не вылившись… Вилхо любил детей и отношения с Айно были прекрасными, но он понимал, что ни тем, ни другим, по-настоящему не дорожит. Это всего лишь атрибуты его жизни, а действительно ценным, болезненным и волнующим был и остался сиятельный образ Харьюлы. И как будто бы именно дань Харьюле Коскела теперь отдавал, снова выстраивая план побега, в который пустится с другим любимым, похожим на него. Оставляемая позади жизнь не представляла собой руин. В своей работе Вилхо мог сделать сколь угодно долгую паузу. Его родные обеспечены, Айно есть, кому помочь, да она и сама справится. Коскела был уверен, что найдёт у неё понимание. Её, конечно, мало обрадует перспектива на неопределённый срок остаться без мужа, но из гордости она спорить и ругаться не станет. Дети тоже в своём психологическом развитии без отца могут немало потерять. Но всё же это не такая уж высокая цена. За Ламмио следовало бы заплатить намного больше. Требовалось обрисовать рамки предстоящего путешествия. Коскела не мог сказать с уверенностью, будет ли Ламмио соответствовать его ожиданиям. Насколько увлекательна будет любовь с ним? Путешествие само по себе интересно. Вдвойне интересно путешествовать, всюду предаваясь радостям плоти. Это-то и было самым главным, центрообразующим пунктом. Коскела хотел не просто спать с ним, не просто заполучить любовника — нет, удовольствие будет куда более изысканным, и счастье — полновесным. Коскела хотел постоянно быть с ним, всё время видеть его, ни с кем его не разделяя — пресловутый идеал, которого под занавес достиг Халленберг, и даже ещё лучше. Ведь Вилхо будет обладать не только его телом, но и душой, ответной любовью. Плюс никаких опасений, тревог и угроз, страхов и ревности, и даже не нужно выдумывать дополнительных вещей и забот, чтобы заполнить ими жизнь. Жизнь будет заполнена путешествием: дорогами, поисками ночлега, завтраками и ужинами, новыми впечатлениями, городами, лесами и морями. И самым приятным — любовью в сменяющихся декорациях вечных странствий. И не придётся отвлекаться на бытовую суету, работу и прочих людей. Только они двое навеки в весеннем лесу — именно такая фантазия от века запечатлелась на сердце. В весеннем лесу или в лесу осеннем, на реках, в живописных сёлах и деревнях, на пароходах и железных дорогах, в горах, среди цветов и альпийских лугов, среди вьюг и снега — повсюду, всегда. Однако, стоит предусмотреть и такой вариант, что «всегда» долго не продлится. Подобное беззаботное и славное житьё рано или поздно надоест. Это Халленберг одержим Харьюлой без конца и без края. Было бы неоправданно ожидать от Ламмио такой же неугасающей прелести и от собственного суховатого сердца — такого яростного пыла. Как бы ни был секс великолепен, со временем удовольствие приестся. На этот счёт у Коскелы было много планов, но ведь постель это ещё не всё. Халленбергу не надоедает, но ведь он Харьюлу любит… Чуши про любовь, которую Ламмио самозабвенно нёс, Вилхо ничуть не верил и сам так не думал. Пример Халленберга заставлял его принимать во внимание, что настоящая, безумная, перекраивающая душу любовь возможна, но для её возникновения слишком много деталей должно сойтись. У Ламмио есть смазливая мордашка, прекрасное тело и сила, но в нём должна быть особая притягательность, являющаяся продолжением притягательности Харьюлы. Особая красота возлюбленного, переходящая во внутреннюю красоту, дарующую дням, протекающим в её тени, счастливую наполненность смыслом, добром и истиной. Лишь в таком случае Коскела сможет его полюбить и потерять голову, да только не выйдет ли из этого проблем? Не возьмёт ли Ламмио над ним верх, не поработит ли и не научится ли вить из него верёвки, если, посредством красоты, обретёт реальную власть — такую же, какой обладает Харьюла? Харьюла благочестив и жалостлив, он ангел во плоти и никому зла не причинит, но Ламмио — затравленный эгоистичный зверёнок. Дай ему волю, дай ему оружие, и он всё изгадит и перепортит жизнь всем вокруг и себе в том числе. Его следует жёстко контролировать и крепко держать, а Вилхо с этим не справится, если неосмотрительно отдаст ему своё сердце. Это и есть самая дорогая цена — потеря собственной гордости, свободы и воли в том случае, если Ламмио окажется сильнее… Но и подобной угрозы Коскела не боялся. Если бы боялся — не полез бы в эту трясину. Если он утонет, то будет сам виноват, и тем самым заплатит за свою ошибку. Как бы там ни было, пока ясности нет. Пока между ними всего лишь страсть. У Ламмио на почве секса, уважения и доверия и впрямь может развиться привязанность. Так, скорее всего, и будет. Но что делать Коскеле? Он слишком хорошо понимает суть происходящего. С одной стороны, он в безопасности, покуда Ламмио для него — не более, чем игрушка. С другой стороны, игрушка может опостылеть. Вилхо знал, что испытывает влечение и влюблённость, что эйфория заставляет приписывать Ламмио достоинства, которыми тот не обладает. Это всего лишь гормоны, реакции, эмоции, радужные заблуждения — на них далеко не уедешь, если Ламмио не разбудит в нём настоящих чувств и наскучит ему как человек. Одно дело пациент — тот заслуживает терпения. Получая плату и поддерживая профессиональные отношения, с пациентом можно возиться сколько угодно. Но любовник должен быть равен по уму и нравственному развитию, или же должен быть символом, мечтой и объектом восхищения, иначе его привлекательность вскоре иссякнет. Назвать ли удачным, или же наоборот, неутешительным тот расклад, при котором Коскела постепенно насытится лаской, разочаруется в любовнике и потянется обратно домой, к работе, детям и книгам? Когда это произойдёт и сколько займёт медовых месяцев? Придёт ли охлаждение и равнодушие через год, через десятки лет или только к самому концу жизни? Чтобы всю жизнь путешествовать, у Коскелы не хватит средств. У него имелось достаточно накоплений, и путешествовать с шиком он не хотел. Напротив, чем проще, тем лучше, можно даже пешком — вот, где истинная прелесть. Так или иначе, он полагал, что ему хватит денег примерно на год. За этот срок он точно наиграется и придёт в себя. А если не придёт… В таком случае, это будет значить, что он не зря пустился в странствие. Если безраздельное взаимное обладание не потеряет для него ценности, то можно где-нибудь осесть. Психиатром в другой стране устроиться будет трудно, но хватило бы и должности фельдшера в любом северном уголке земли. Врачи везде нужны. Да и без того Коскела не сомневался, что, в случае надобности, сможет найти подходящую работу для них обоих. Ну, а если восторженная сказка о любви не состоится, то всегда можно вернуться домой. Мостов Коскела не сжигал, а бережно сохранял позади: воссоединиться с Айно, если она не будет против, по-прежнему работать, растить детей, читать книги и жить не греша. Или же греша напропалую: Ламмио можно оставить за собой в качестве любовника. Как психолог, Вилхо сможет внушить ему, что такое положение дел самое верное. Тут следует проявить осторожность и держать Ламмио чуть поодаль от своего дома. Нельзя вмешивать его глубоко в свою жизнь так же, как глубоко Халленберг втянул Харьюлу. Собственный пагубный пример развращающего влияния показателен. Если Ламмио уж совсем надоест, то можно вручить его Антеро обратно или ещё что-нибудь придумать… Может и так случиться, что Коскела сам ему надоест. Этот вариант вновь предрекал для Вилхо перспективу унижений, душевных страданий, мук пренебрегаемого, а может быть и отвергнутого. Но, во-первых, подобное маловероятно. Во-вторых, Коскеле будет, чем заняться и чем утешиться: работа, семейные радости, Харьюла, в конце концов, — всё это остаётся в его резерве. На том заключив размышления, Коскела без спешки, рассудительно и основательно взялся за дела. Сперва следовало закончить свою текущую работу с пациентами — тех, кто ещё нуждается в помощи, отправить к другим специалистам и убедиться, что с этим не возникнет сложностей. Нужно было оплатить все счета, завершить договоры, разобраться с долговременными обязательствами. Сделать всё, что откладывал и что может потребовать внимания в скором будущем. Приготовить то немногое, что нужно взять с собой, забрать из банков деньги и из разных источников получить их как можно больше, тщательно продумать побег, разработать ближайший маршрут и купить билеты — но это в последнюю очередь, когда станет ясно по срокам. Необходимо предусмотреть всевозможные риски и случайности, просчитать варианты, при которых всё пойдёт не по плану. Ещё следовало рассказать о своих намерениях Айно. Коскела и так долго с этим тянул. Подобрав нужные слова, он как-то вечером взялся за объяснения. Вилхо ничего не боялся и виноватым себя чувствовал. Главное, оправдать себя в собственных глазах, а любое чужое мнение не играло для него большой роли. Он просто поведал всё как есть: что встретил мужчину, которого полюбил — наверное, полюбил — и теперь уедет с ним, чтобы разобраться в своих чувствах. Айно, конечно, была не в восторге и не скрывала того, как неприятно поражена. Но, как Коскела и полагал, сцен она устраивать не стала и ничем не пожелала себя унизить. Было достаточно ясно, что никакие слова на него не подействуют, вообще ничего не подействует, раз уж он так решил. Вилхо понимал, что доставляет жене моральный дискомфорт и прибавляет трудностей, а может быть и горя. Где-то в душе у него всё-таки имелся участок, ответственный за совесть и чувство долга, но усилием воли Вилхо этот участок подавил. Ни стыда, ни жалости, ни сомнений. Хуже всего сейчас — метаться, волноваться, искать оправданий и терзать себя, ведь назад дороги нет. Если он принудит себя от своего плана отказаться, то сожалеть об этом будет много больше, нежели ныне — о своей жестокости. И потом, одно сомнительное оправдание у Коскелы всё-таки было — пример Халленберга, которого Айно любила и уважала и которому, следуя материнскому примеру, прощала его чудовищные слабости. Раз позволено ему, значит, и Вилхо волен так поступить. Подобная мысль должна была у Айно возникнуть, и она возникла, вылившись в закономерный и всё-таки оскорблённый вывод: зачем же уезжать, да ещё неизвестно насколько? Он может спать с кем угодно, но не выставлять этого напоказ, и жить здесь, дома, по-прежнему, как будто ничего не поменялось. Коскела не стал пускаться в путанные объяснения, просто сказал, что такой вариант ему в данный момент не подходит. Как оказалось, он сделал своё признание весьма своевременно. Через пару дней он вернулся вечером домой, и Айно, возмущённая и самую малость испуганная, рассказала ему о досадном происшествии. Днём, когда она по пути из магазина проходила по парку, к ней обратился подозрительного вида мужчина. Он окликнул её по имени и сказал, что у него к ней важное дело. Айно и слушать бы его не стала, но вид он имел несколько угрожающий, и поэтому она сочла благоразумным не провоцировать его и остановиться. Антеро тут же ей всё и выложил: что её муж изменщик, и что он заморочил голову своему пациенту, мужчине, и спит с ним. Антеро пояснил, что говорит об этом так прямо, потому что он человек честный и не может спокойно смотреть на обман и издевательства. Он не хочет, чтобы страдала такая славная женщина и ни в чём неповинные дети — Коскела должен вернуться к семье и бросить свои выкрутасы, и кто его к этому принудит, если не жена? Айно не пришлось разыгрывать возмущение и гадливость, и она поскорее ушла. Вилхо скупо объяснил, что этот человек, что вполне предсказуемо, — бывший любовник этого самого пациента и как раз-таки первейшая причина, по которой ему необходимо на время уехать. Всёрьёз опасаться не стоит, но всё же следует вести себя осторожно. Коскела сказал, что перед своим отъездом решит эту проблему. Правда, решение было сомнительным. Вилхо полагал, что Антеро не способен на какое-либо злодейство по отношению к женщине и детям. Может быть, он и был бы способен, если бы этим намеревался прямо повлиять на Коскелу. Но когда Вилхо окажется далеко, то и влиять будет не на кого. Для Антеро Айно попадёт в положение брошенной несчастной жены — такой же, как жена самого Антеро. Чувство вины заставит его сочувствовать ей, а не мстить. Вообще же Коскела предвидел подобное развитие событий. Антеро должен был что-то предпринять. Вилхо, скорее, ожидал атаки на себя и даже был в некоторой степени к ней готов. Он ведь тоже прошёл войну и мог за себя постоять. В последние дни он даже носил с собой оставшийся у него пистолет. Конечно, не для того, чтобы из него стрелять, а просто чтобы чувствовать себя более уверенно. Но это — крайняя мера. Коскела рассчитывал, что Антеро делать непоправимых глупостей не станет, ведь по сути его нельзя сейчас назвать обиженным. Начиная с тех самых достославных последствий сеанса гипноза, отношения Ламмио и Антеро должны были частично восстановиться. Моральное состояние Ламмио существенно улучшилось, и он наверняка не отказывал Антеро в сексе, если сам на том не настаивал. Наверняка, чтобы избежать проблем и споров, он любых объяснений избегал посредством ласки. Ламмио увлечён новым романом, и потому вопросы нравственности и моральных обязательств перед брошенной семьёй Антеро отошли для него на второй план. Ламмио и сам говорил, что испытывает к Антеро жалость, благодарность и определённую нежность, а теперь вина должна обострить эти чувства. Если Коскела с психологической точки зрения всё понял правильно, то именно Антеро в этих отношениях жертва. Он, несчастный, со своей отчаянной любовью находится в положении угнетённом и бесправном. Антеро такой грозный и сильный с виду, но Ламмио наверняка помыкает им и вертит как хочет — просто не вполне понимает, как именно вертеть. Для Ламмио нет никакого резона с Антеро расставаться. А поводы не расставаться есть: опасения касательно неминуемых осложнений и конфликтов, да и извлекаемую из этих отношений выгоду ему тоже не захочется терять. И вообще Ламмио не верит, что Антеро по доброй воле оставит его в покое. Антеро ухаживает за ним, оберегает и наверняка решает многие бытовые проблемы. А с Коскелой пока нет никакой определённости, так зачем менять синицу на журавля? Антеро вполне удовлетворяет его физически — за годы, что они провели вместе, они должны были отлично узнать и подстроиться друг под друга. Коскела же привлекателен для него, в большей степени, с духовной, символической и целительной стороны. Можно не сомневаться, что Ламмио хотел бы сохранить обоих любовников. Для Антеро этот вариант, скорее всего, болезнен и унизителен, но для него это всяко лучше, чем потерять Ламмио совсем. А любое необдуманное действие — насилие или скандал — как раз-таки неминуемо приведут к разрыву. Это Антеро постарается отстрочить — по крайней мере, сейчас, пока вернувшиеся на прежний уровень отношения радуют его. Ламмио достаточно приказать ему не делать глупостей, и Антеро делать глупостей не станет. Ламмио достаточно сказать, что он отправляется на свидание к другому, и Антеро это стерпит и позволит. По крайней мере, Коскела понимал, что позволил бы, находись он сам в столь бедственном и зависимом положении. Ведь Ламмио со свидания вернётся добрым и счастливым — а за это можно заплатить любую цену, пусть даже цену собственной растоптанной гордости… Однако, вопреки всем самонадеянным выкладкам, Ламмио в оговоренный день не пришёл. Коскела с самого утра ждал его и весь предыдущий день посвятил увлекательным планированиям касательно того, что скажет, что сделает и что получит. Воображение уносилось за горизонт, как лесная кошка, и возвращалось к нему, принося к порогу мёртвых птиц и змеек. Вилхо хотел переспать с ним — дольше, сильнее и тщательнее, чем в первый раз. Ламмио должен свыкнуться с таким положением дел — лишь для того, чтобы к нему привык и Антеро. Коскеле Ламмио будет принадлежать только один неполный день в неделю, а Антеро — во все остальные. Дни эти будут более благополучными, чем прежде, ведь Ааро будет доволен. Оба они в безвыходном положении. Ламмио — невольник своей страсти, Антеро — своей, наверное, любви. Что за глупые котята. Сцепились и не расцепиться никак, царапаются, но на самом деле оба нежны и щедры друг к другу и всем хотят добра, но себе — в первую очередь… Антеро примет такие условия — никуда не денется. Его недовольство потеряет остроту, ревность притупится, как и его бдительность, как и его злость. Всё-таки Вилхо не хотел, чтобы он, оказавшись брошенным, очень уж страдал и бесился. В общем-то, ничего страшного с разрывом не произойдёт. Антеро не из тех, что накладывают на себя руки. Попереживает и успокоится. Может быть, кинется в погоню, попытается что-то сделать. Но не сможет ничего. Промучается неделю-другую, погорюет и успокоится — людям это свойственно. И тогда ему ничего не останется, кроме как вернуться зализывать раны к семье — ему же лучше будет… А пока, встречаясь с Ламмио изредка, Коскела будет постепенно увеличивать меру своего влияния. Это продлится до тех пор, пока он не решит, что всё готово для побега. Ламмио до последнего момента ни о чём знать не должен — иначе заупрямится или как-нибудь спутает карты. А когда всё будет сделано, Коскела сможет его убедить, что иного пути не было. То, что Антеро вздумал рассказать всё Айно, было даже хорошо. Видимо, Антеро полагал, что Коскела, разругавшись с женой, сообразит, что семья для него важнее, и от Ламмио отступится. Теперь, когда этого не произойдёт, Антеро здраво рассудит, что они встали на одну доску и одинаково тяжёлые жертвы принесли. Теперь не так-то просто перещеголять соперника в размере дани, принесëнной на алтарь роковой страсти. Подтолкнёт ли это Антеро к более решительным действиям, или же наоборот, заставит смириться? Но вот, Ламмио не пришёл, ни в назначенный час, ни днём, ни к вечеру. Коскела не позволял себе попусту беспокоиться и заставлял себя заниматься обычной бумажной работой. Он полагал, что Антеро не мог причинить Ламмио вреда, однако мог, дойдя до крайности, как-нибудь воспрепятствовать запланированной встрече. Для Коскелы это значит только одно: на свидание не пришли, следовательно, им пренебрегли и на этом всё должно закончиться. Может быть, оно и к лучшему. Вилхо нарочно загнал исполнение своей мечты в максимально жёсткие рамки: если что-то сорвётся, если малейшая деталь не будет соответствовать ожиданиям, то ничего дальнейшего не будет. Не судьба. Уж он-то точно переживать не станет, и не ощутит ничего, кроме лёгкой досады и горьковатого удовлетворения от того, что всё возвращается на круги своя. Он не будет чувствовать себя обманутым дураком, печальным и брошенным — ни на одном из этапов. И в то же время не будет выдумывать для Ламмио оправданий: Ааро взрослый человек и, если бы действительно хотел, то изыскал бы способ прийти. В его истинной охоте сомневаться не приходится, да только способен ли он хоть что-то для этого предпринять? Если нет — не стоит и связываться… И всё же на душе было тоскливо и пусто. Только поздним вечером посетитель-таки явился. Но не Ламмио. Антеро выглядел смущённым, растерянным, усталым и рассерженным. Странно было видеть его таким. В нём не было прежней агрессии, его даже можно было счесть пристыжённым, как будто он пришёл сюда не воевать, а просить помощи. Снова остро бросилось в глаза его внешнее сходство с Халленбергом, но Вилхо встретил его вежливо. Антеро немного помялся в дверях и со вздохом вошёл. — Тебе придётся пойти со мной, — тихо произнёс он безо всякой угрозы, но вскинутый взгляд полыхнул упрямой ледяной голубизной. Но Антеро тут же сбавил тон, — понимаю, тебе сейчас не до этого. Ты, наверное, здорово злишься, что я твоей жене про твои художества рассказал, и у тебя сейчас проблем хватает. Ладно! Признаю, что я зря это сделал. То есть, может, и не зря… Плохое дело из этого вышло. — Что у вас случилось? — Коскела предпочёл пока не давать пояснений насчёт своего морального состояния. В любом случае, то, что Антеро чувствует себя виноватым — к лучшему. — Что-что… Я подумал тебя отвадить, вот и рассказал твоей жене. Но потом я другую глупость сделал. Случилась у нас с Ааро небольшая размолвка, ну и я ему всё то же самое разом вывалил: что тебе теперь не до него… Он-то ведь, дрянь такая, польстился на тебя, а ты и рад стараться — это я понять могу. Ааро, если очень ему надо, может быть чертовски убедительным. Уж мне ли не знать? И всё же, тебе стоило, перед тем как с ним укладываться, объяснить ему, что ты тоже человек семейный. Я, может, это ради твоего же блага сделал — жене твоей рассказал! Тебе бы лучше держаться от Ааро подальше, отвязаться от него, пока не поздно. Иначе ты с ним потом проблем не оберёшься… Он, бестолочь, на тебя позарился, а ни разу не подумал, что ты ничем меня не лучше. Он меня всё пилит, что я жену бросил, и себя в этом винит — оттого и выёживается. А ты что же? У тебя тоже жена и куча ребятишек, и ты, получается, опять же из-за его сучьей неуёмности, на них плюешь и малых детей отца лишаешь. Вот я ему и сказал — пусть тогда он и в этом случае вспомнит о своей драгоценной совести, пусть не рушит жизнь порядочному человеку… Наверное, я жестковато себя повёл. Слов не подбирал и нарочно старался побольнее его задеть и пронять. Вот и переборщил. Он, понятное дело, в истерику… — И что с ним сейчас? — Я думал, что он побесится, да и успокоится. Но он очень уж здорово распереживался. С ним уже такое бывало. На нервной почве на него иногда находит. У него температура поднимается, и он мечется, как будто в лихорадке. Это бы тоже — чёрт с ним, я так подумал, пускай денёк помаринуется, впредь хоть немножко головой будет думать, а не причинным местом. Но ему уже четвёртый день очень плохо. Не ест ничего, пыхтит, стонет, сокрушается. Я даже врача приводил, но Ааро его к себе не подпустил. Он только одно твердит: как ему жаль, какой он негодяй, да то да сё, да лучше б он умер, да не хочется ему жить на таком поганом белом свете… Ничего не помогает. И мне на него смотреть больно, потому что, вроде как, это я виноват. Всё испортил, а чего этим добился? Ему, кажется, сейчас даже хуже, чем в самые наши скверные дни, когда он пытался уж один раз… В общем, я не выдержал. Стал у него спрашивать, чем я могу помочь. Я уж на всё готов, серьёзно. Он и говорит: приведи. То ли он хочет убедиться, что ты не него не злишься, то ли прощения просить хочет, то ли выяснить, чего там у вас. Ты уж поступай, как знаешь, но пойдём со мной. Поговори с ним помягче, по-своему, по-психологически, и ему легче станет — в этом я уверен. Он, конечно, перед тобой виноват, да и я виноват. Но тебе же не трудно человеку помочь, ты же доктор… Что ж, хорошо. Без раздумий Коскела поднялся, быстро собрался и пошёл вслед за Антеро, по пути осторожно запрещая своему сердцу сжиматься и радоваться, ведь чему тут радоваться? И всё же на душе посветлело. Наверное, должно бы наоборот. Стоило прислушаться, хотя бы к словам Антеро, и не лезть в эту пропасть. Отступить, пока ещё не поздно… Но в том и беда — в оправдании своих действий, ведь сейчас Вилхо мог сделать вид, будто идёт, именно чтобы отступить. Идёт, чтобы помочь Ааро, поговорить с ним напоследок, успокоить его и, раз уж для него несвобода любовника имеет столь большое значение, на этом расстаться. Ведь Коскела специально не рассказал ему о том, что женат — да, такого вопроса на протяжении всего их общения не возникало. Повода поведать ни разу не представилось, и Ааро, по своей наивности, об этом попросту не думал. Но Вилхо брал эту его наивность в расчёт. Это была не ошибка, и намеренное умолчание. Рано или поздно это открылось бы, но, если бы открылось поздно, то уже ни на что не повлияло бы, а сейчас… Сейчас как будто предоставляется последний шанс выскочить из отправляющегося поезда. И вернуться к прежней жизни — ведь ничего непоправимого ещё не сделано. Весна набирала силу, и расчистившиеся тёмные улицы дышали льдистой апрельской свежестью, тяжёлой водой проливных дождей и набухающими почками. Желанное вечное странствие вновь предрекалось где-то впереди, как всегда бывало с приходом весны, такой холодной и светлой… И даже Антеро сейчас, оказавшись вдруг близким и понятным, почти не вызывал негативных эмоций. В нём не ощущалось ревности или злости — должно быть и впрямь, за время, прошедшее с их первой встречи, он поменял своё отношение к происходящему. Антеро уже не представлял угрозы, а последние события повлияли на него усмиряющее. Худой мир лучше доброй ссоры — кто бы спорил. Вот он и шёл, словно с пышным букетом роз и шипов и ладонями в ярких уколах и алых царапинах — он ведь сам собирал свой букет, аккуратно, но твëрдо проходя через тернии. Коскела не знал, как именно, но видел результат — за эти последние несколько дней Ламмио смог его сломать, скрутить в бараний рог и полностью подчинить своей воле. Не мог этого на протяжении без малого пяти лет, а теперь, вот, справился. Может быть, пять предшествующих лет и были необходимой подготовкой. Может быть, через свои пять лет Коскела окажется в ещё более плачевном положении. Вилхо знал адрес, по которому Ламмио проживает, но не бывал там, потому как не возникало надобности. Но он знал эту улицу, и нарядный высокий дом в северном модерне выглядел знакомо. Снимая в прихожей пальто, Коскела походя огляделся. Квартира — большая, пыльная и пустоватая, едва сохранившая потёртые признаки довоенной роскоши. И комната — просторная и чуть неопрятная, с высокими окнами и пугающей, необъятно широкой кроватью. Среди перемятого постельного белья, в трогательно прилежной пижаме Ламмио лежал на кровати — усердно изображал больного и измученного. Плохо ему, может быть, и было — об этом говорили тёмные круги под глазами и общая разбитость, но, видимо, одна только перспектива увидеть Коскелу улучшила его самочувствие и придала сил, так что больного пришлось именно что изображать. Войдя в квартиру, Антеро тихонько растворился в воздухе. Он последовал за Вилхо в комнату и всё время маячил где-то рядом, но оставался почти незаметным. Говорить в его присутствии было неловко, но Коскела не собирался говорить ничего предосудительного. От него слов и не требовалось. Ламмио сам, увидев его, торопливо и сбивчиво забормотал, словно вчера его снова загипнотизировали: — О, я и не надеялся, что ты придёшь! Спасибо. Я бы сам к тебе пришёл, но мне было так плохо, и я боялся, что ты не захочешь меня видеть… Или что я наврежу тебе ещё больше. Мне очень жаль, что так вышло! Это всё Антеро, я не подозревал, что он тебя выследит и такое устроит! Я ничего ему не говорил… Но я таким дураком был, я не хотел, я вовсе не думал… Теперь у тебя из-за меня масса проблем. Если бы я знал, что Антеро такое сделает, я бы никогда… Я бы вообще никогда… Я не хочу, чтобы из-за меня пострадал ты и твоя семья! Это ведь я во всём виноват, я сам к тебе полез, а теперь… — Ааро мог бы ещё долго так лепетать, путаясь и захлёбываясь, но Коскела мягко прервал его. — У меня всё в порядке. Я в состоянии отвечать за свои действия и тебя ни в чём не виню, — чтобы не стоять, Вилхо присел на самый край кровати. Ламмио радостно подался к нему, но тут же, сам себя испугавшись, замер. — Значит, ты не злишься? — Ламмио выглядел взволнованным, но не особо удивлённым. Сквозь его горестное смятение уже пробивалась улыбка. Очаровательная у него улыбка, до боли знакомая. Слишком уж быстро он сбросил показное раскаяние, — но как же теперь быть? Я ведь люблю тебя, по-настоящему. Знаю, я не должен так говорить, ты не захочешь иметь со мной дела, но… — Я не злюсь. Я отношусь к тебе так же, как и прежде. Для меня ничего не поменялось, — Коскела примирительно улыбнулся. От него не укрылось, что на словах о любви Антеро заёрзал в углу комнаты. Словно бессловесная мрачная туча, он зашевелился, наплыл, приблизился к другому краю кровати и сел. Такой большой, угловатый, угрюмый и встрёпанный — в отличие от Ламмио, действительно исстрадавшийся. Вот, кому туго приходится. Каково ему это слышать? Вполне возможно, что его потчуют такими же словами. — Как я рад этому, если бы ты только знал! — Ламмио расплылся в поражённой, наигранно неверящей своему счастью улыбке и начал потихоньку, словно змея во мху, подползать к Коскеле, — я не хочу, чтобы кто-то из-за меня страдал. Особенно твои дети. Господи, мне думать об этом невыносимо! Наверное, я обязан оставить тебя в покое и больше никогда тебя не видеть… Но я не могу. Я с ума по тебе схожу… Я всё время о тебе думаю и всюду тебя вижу, во сне и наяву, везде ты у меня перед глазами, я без тебя не могу. Ты сумел бы помириться со своей женой и встречаться со мной тайно? Нет, что я говорю! Это ужасно… Я не знаю, что делать, и это просто разрывает мне голову. Но если ты уйдёшь, я умру. Не бросай меня, пожалуйста… Ламмио продолжал понемногу приближаться и уже деликатно, несмело, почти невесомо коснулся лежащей на простыне руки Коскелы. Но так коснулся, что руки не получилось отвести, как следовало бы. Антеро тем временем развернулся и тоже прилёг. Словно мокрая сбитая птица, он медленно подполз ближе к Ааро, осторожно приобнял его и приник, чего тот словно бы не заметил. Или воспринял как должное. Больно было на Антеро смотреть, да и вся эта ситуация отдавала фантасмагорией. Вилхо с каждый секундой понимал всё более отчетливо, что должен встать и уйти, если хочет сохранить гордость. Гордость, как гарант отстранённости от этого нелепого мира, посвящённого одной красоте. Но робкое тепло прикосновения приковывало его крепче цепей. Не иначе, гипнотизировало. Ламмио был таким милым, таким манящим, хоть сзади него и лежал, пряча лицо у него лопатках, другой, соперник, которого было уже только жаль. Безумие. — Можешь ты меня поцеловать? Я только об этом прошу, моя лапочка… — Нет, — Коскела с усмешкой мотнул головой, ещё делая вид, чтобы обмануть хотя бы себя, будто непременно уйдёт. Вот, значит, что этот мошенник задумал. Вот, какой выход нашёл. И, похоже, уже заставил Антеро на подобный вариант согласиться. И не просто согласиться, а участвовать в его осуществлении. — Пожалуйста, я так тебя хочу, я обожаю тебя… Коскела ещё верил, что сможет устоять, но Ламмио, подобравшись к нему вплотную, приподнялся и охватил его уже двумя руками, впился мягко, но крепко и со всё той же очаровательной мнимой стыдливостью. Вилхо позволил поймать себя за шею, приблизиться к своему лицу, поцеловать. А после поцелуя было уже поздно поворачивать обратно. Ааро так нежно за него цеплялся, так касался, прижимался и неотвратимо заваливал набок, что Коскела, ещё немного поупиравшись, уступил. Он ещё мог дать себе оправдание, что его вынудили, но какая теперь разница? В лице у Ламмио, в его губах, в счастливейшем сочетании глаз, ресниц и бровей заключалось такое мощное волшебство, что невозможно было противостоять и не околдоваться — с первого взгляда и на всю жизнь. Это и его чудный запах, и его вкус, гладкость кожи, да и то, что Вилхо ждал этого дня, рассчитывая на свидание и, так или иначе, накрутил себя заранее. И самое главное — со времён такой же отчаянной, как эта ситуация, юности, в нём не вскипала подобная страсть — никогда, ни к кому. В самом деле, раз уж он сам пришёл в эту квартиру, то нечего теперь сетовать, что его загнали в ловушку. То, что Ламмио насквозь порочен и настолько хитёр и наивен, что выдумал эдакий номер (впрочем, ещё забавнее, если он проворачивает всё это искренне, сам себе по ходу пьесы веря), не делало его менее привлекательным. Напротив. В этом можно было усмотреть повод для восхищения и его доброту — никого не оставить обиженным. Конечно, для Коскелы это было неприемлемым: в постели втроём, да ещё с посторонним и неприятным ему человеком. Ещё вчера — да что там, — ещё минуту назад он бы и представить такого не мог. Но сейчас прелесть любимого перевешивала этот отрицательный фактор. Вилхо просто не успел оценить всю возмутительность и противоестественность положения, потому что, отдаваясь поцелую, закрыл глаза — и забыл о том, что должен злиться. Он дал себя обнять и уложить. Ему ли чувствовать себя оскорблённым и втянутым в гадостный разврат? Была лишь одна, первая минута, когда они с Антеро, как голодные тигры, потянули Ламмио в разные стороны. Руки жадно заскользили по шёлковой ткани, по волосам, по коже. Тяжелеющее дыхание смешалось, их с Антеро ладони столкнулись где-то над резинкой штанов и тут же отскочили друг от друга, словно от трескучего удара зловещего электричества. Но прежде, чем назрел конфликт, Ламмио кошкой извернулся, шикнул на Антеро и что-то сбивчиво и гневно ему прошептал. Коскела отрешённо подумал о том, что у них, должно быть, есть уговор, и что он сам является главной задачей. Антеро тут же покорился, отпустил и чуть отодвинулся, давая Ламмио больше свободы и места для манёвров. И Ааро этой свободой немедленно воспользовался, чтобы забраться на Коскелу сверху и забросать его лицо и шею, словно цветами, тягучими и страстными поцелуями, о действенности которых он уже знал. Коскела постарался не обращать на присутствие Антеро внимания. Это было просто, ведь всё внимание заняли нежные сильные руки, которые тут же быстро и легко пробрались к нему под одежду и воспламенили уже тлеющую плоть. С не меньшей ловкостью Ааро избавлял его от вещей. А Коскела только гладил его и обнимал, упоённо путаясь в шёлке, мягкости и биении крови под кожей, теряя голову и самообладание гораздо скорее и непоправимее, чем в прошлый раз. И с каждым разом будет сильнее. Он уже на грани, что же с ним потом станет? Коскела чувствовал себя центром мироздания. Всё было для него. Ламмио старался ещё больше, чем прежде, а то немногое, что требовалось сделать, делал Антеро. Он не лез на первый план и Ламмио от главной задачи не отвлекал. Казалось, Антеро удовлетворён уже одним тем, что ему позволено здесь быть, прикасаться и ласкать своё божество. В те редкие моменты, когда Коскела, открывая глаза, видел его, Антеро казался вполне довольным — увлечённым, влюблённым, порабощённым до последнего предела воли, но не видящим в своём унижении ничего горького. Вилхо постарался припомнить, отчего же так ревновал и злился. Да, было отчего — потому что он мерил Антеро своей меркой. Однако Антеро был доведён до состояния полного безволия. Да к тому же он, видимо, так же, как и Халленберг, для пламени ревности, в отличии от Коскелы, огнеупорен. Прежде Вилхо рассматривал его с позиции враждебности и видел только плохое, но всё же следует отдать ему должное. Ради Ламмио он действительно на всё готов, в том числе на самоотречение. Антеро был хорошо сложен и, наверное, даже по-своему красив. Халленбергу бы тоже пошла стройность, несмываемый лесной загар и симпатичная растрёпанность, как у большого, добродушного и весёлого пса. Халленбергу бы тоже пошло бескорыстие, способность совершенно забыть о собственных интересах и благородство — не внешнее, а внутреннее, глубинное благородство души. В каждом его движении сквозила любовь и искренняя преданность — такая, какой бы и Харьюла стоил. Антеро был в этой постели безусловно лишним, но, так уж и быть, в этот раз Коскела готов был сделать ему скидку в счёт его скромности и непритязательности. Ааро иногда поворачивался к нему, одаривал его лёгкой рассеянной улыбкой или быстрым поцелуем, но Антеро вполне довольствовался и задней частью. Через какое-то время позиция поменялась, и уже к Антеро было обращено его прекрасное, чуть раскрасневшееся, готовое на всё лицо. А Коскеле доставалось иное, дарящее ему не менее острое, доходящее до неистовости наслаждение. Ламмио делал всё, чтобы Вилхо было хорошо, и в этом преуспевал многократно. Но так выходило, что хорошо было всем участникам, и даже непонятно, кому больше. Антеро был счастлив, потому что его присутствие благосклонно допускали. Ламмио — потому что он успешно воплощал в жизнь свой коварный план — затащить в постель сразу обоих мужчин, которые ему нужны, помирить и совместить их, над ними обоими тем самым получив управление. И Коскела — просто потому что получал удовольствие. Оно было необычным, чуточку отравленным смутно знакомым ядом, но в этом и была искомая пикантность отношений, образец которых был куда более горьким. В какой-то момент Коскела так увлёкся, что забыл о брезгливости, а ревности так и вовсе не осталось. Он в дополнительных стимулах не нуждался, но то, что он видел, ещё больше его заводило — да, с небольшой долей омерзения, но сейчас она лишней не казалась. Действительно, ощущалась в происходящем особая, жестокая, с едким привкусом пренебрежения к святости источника сладость — иметь любимого одновременно, с двух сторон, мучая его этим и безмерно унижая. Вот только Ламмио ни малейшего дискомфорта не замечал. Может быть, именно это ему и требовалось — наслаждение в дымке наказания, а значит и искупления, оправдания грехов, мнимых и истинных. Наверное, ему этого и хотелось — забываться, распадаться на части, буквально терять сознание от переполняющих ощущений, от их многогранности, стонать и шуметь, переполняться и колотиться как одно сплошное, обнажённое и сверхчувствительное сердце. Наверное, ему хотелось именно такой, полновесной, тяжёлой, всеобъемлющей любви, не оставляющей места для глубокого вздоха, любви не только физической, но и душевной — ведь она тоже вся здесь. На этот раз Коскела не смог отказаться и от второго, и от третьего захода. Он совершенно упустил контроль над ситуацией, да впрочем, его и не требовалось. Он превратился в животное и был этому рад, и, едва отойдя и придя в себя, кидался за следующим куском, который Ламмио спешил ему выдать. И всё же Ааро утомился первым, потому что и отдача от него требовалась в двойном размере. Фантазия его была неистощима, но возможности тела — небезграничны. Коскела вывалился из этой безумной постели только под утро — уже другим человеком. Его так трясло от усталости и наслаждения, которое буквально выпотрошило его, что на запруженной лиловатыми апрельскими сумерками улице он никак не мог прикурить. Антеро, пошедший его проводить (и не зря, потому что ноги едва держали), зажёг для него спичку. Антеро испытания вынес куда легче — ему всё это было знакомо. В его голосе даже звучало что-то сочувственное и дружески насмешливое, когда он неловко извинялся за произошедшее и за свой обман. Он всю дорогу путано объяснял, что он-то против Коскелы ничего не имеет, что всё это, конечно, сумасшествие, но Ламмио очень уж требовал и ставил всяческие ультиматумы, так что Антеро не смог ему отказать… Тут Антеро смущённо отметил ещё и то очевидное, что словам про любовь верить не стоит — ему Ааро ещё вчера говорил то же самое. Говорил весьма убедительно, при этом свою внезапно вспыхнувшую роковую страсть объясняя всякой нелепицей, которая сводилась к тому, что ему всенепременно нужны они оба. Антеро пожимал плечами, соглашался, что это бред, пустая блажь и прихоть, но, в конце концов, раз уж Ламмио такой красивый, такой необыкновенный — он имеет право на прихоти. В голове у Ламмио каша, но такой уж он есть, и никак его не вылечить и не исправить. И лучше им обоим — ради Ааро — быть заодно, не ссориться и не вредить друг другу. Антеро готов был во всём Ламмио потворствовать и способствовать воплощению его диких желаний. И отсюда закономерный вывод: Антеро не может к тому же принудить и Коскелу, но сделает всё возможное, чтобы Ламмио был доволен и счастлив. А сегодня он был очень доволен… Довод сомнительный, но Коскела уже и в своём сердце, вопреки доводам здравого рассудка, ощущал — он бы на многое пошёл ради Ламмио. Не ради его счастья, а ради собственного — счастья быть любимым им, так же остро и отчаянно, как этой ночью. Ради эдаких ночей действительно можно чёрт знает как расстараться. Тут действительно есть, от чего рехнуться. Есть, от чего сойти с ума… Да, вот теперь-то он понимает, отчего Халленберг столь одержим этим невыносимым и прекрасным пленом. О чём Коскела на самом деле мечтал — обладать Харьюлой (что априори невозможно) или оказаться на месте Халленберга? Как ни странно, Антеро подобному счастью не помешает. Скорее уж поспособствует — хотя бы тем, что будет наглядным примером того, в кого нельзя превращаться. В бесконечно влюблённого, в послушного пса и самоотверженного невольника — пусть это и есть крайняя степень любви. С одной стороны, испытать это хочется, а с другой, подобная участь достойна лишь сожалений… Коскела заверил его, что всё в порядке. Что повторить такой опыт ему, пожалуй, захочется нескоро, но, раз все довольны, можно договориться и видеться по очереди. С этим Антеро обречённо согласился. На том они и расстались на туманном перекрёстке возле дома Коскелы. План идеального побега таял, как лёд на солнце. Побег необходим, если есть, от кого бежать. Но в данном случае побег уже казался такой же нелепостью, как если бы Халленберг, намереваясь избавиться от Вилхо, прихватил бы Харьюлу и пустился в бега — зачем? Ведь нет угрозы. Нет довлеющего влияния соперника, нет споров и борьбы. И потом, вдвоём они удовлетворят потребность Ламмио в любви, а один — поди-ка справься. Даже не в физическом, а в моральном плане — одного Ламмио опутает, переломает, сожрёт и переварит. А вдвоём они, словно на войне, друг друга прикроют. Коскела чувствовал, что он сильнее, чем Антеро. Сильнее, чем кто бы то ни было. Во всём этом мире он самый главный, и всё будет так, как он скажет и сделает. По крайней мере, будет до тех пор, пока он не даст Ламмио в руки власть над собой. А этого делать всё же не стоит. Идея всё ещё манила, но Коскела всё меньше хотел причинять Антеро какой-либо вред. Обмануть, предать его вынужденное доверие и во всех смыслах его, такого несчастного, растоптать? Как оказалось, Антеро его союзник, и потому необходимость избавляться от него пропадала. Не от кого бежать. Разве что, от себя самого… В конце концов, ведь это и есть единственный, правильный и разумный, милосердный и честный, предоставленный самой судьбой расклад, с которым Вилхо лишь сейчас сумел примириться и оценить его выгоды. Никто не будет страдать, вот в чём выгода — быть благодарным и всем отплатить добром за добро, повторить уже пройденный и, в целом, благополучный сценарий. Но уехать, попутешествовать вдоволь, побыть с Ламмио по-настоящему наедине (вот где истинное испытание) — этого хотелось. Пусть это иллюзия, засевшие в голове красивые образы, что рассыплются при прикосновении, но всё-таки: весенние леса, железные дороги, речки в перекатах, камни, поросшие бурым мхом, и болотистые поля в белых венчиках пушиц, бесчисленные маленькие поселения, наполняющие цветущую родную землю… Через месяц, когда Коскела, тщательно упаковав своё сокровище, уезжал, Антеро пришёл проводить их на вокзал. Он выглядел несчастным и встревоженным, но почти смирился с предстоящей разлукой. Он внял доводам, успокоился и признал, что раз таково желание Ламмио, то таково и их общее желание. А Ламмио уговорить было просто. Пока они будут в отъезде, Антеро решит свои проблемы с семьей. Если к оговоренному сроку их возвращения проблемы останутся, Коскела поспособствует их разрешению: детей Антеро разведёт по школам, жену тоже куда-нибудь пристроит. Если ей трудно морально — как психолог поможет ей смириться с потерей мужа. Ведь всё это дело житейское. Нужно уметь жить самостоятельно. Да и собственную семью Коскела надолго не оставит. Как-нибудь всё образуется. Вечных странствий не бывает, и рано или поздно надо вернуться к истокам.