Полуночники

Наконец-то выходные. Тома уже час валялся на кровати, со скуки залипнув на одну из немногих игр, что вообще была у него в телефоне. Катая по экрану разноцветные фигурки, стараясь составить их в классические ряды по три, он то и дело отрывал голову от подушки, прислушиваясь к шуму из ванной. Что Аято опять делал там так долго? — промелькнула раздражённая мысль. Раздражение, впрочем, быстро сменилась на разлившуюся в груди нежность, которая затапливала мужчину каждый раз, когда он находил в своей квартире следы присутствия другого человека: какие-то незнакомые уходовые средства в ванной, вторая зубная щётка, второй комплект постельного недавно ставшей их общей кровати, Аято даже отвоевал себе несколько полок в шкафу, на которых теперь царил такой бардак, какой педантичный Тома не допустил бы никогда. Он давно перестал считать, в который раз Аято снова ночует не в своей квартире: после того, как они наконец начали встречаться это стало чем-то самим собой разумеющимся. В сущности, за последние полтора месяца между ними почти ничего не изменилось: они оба всё так же сутками просиживали на работе, пренебрегая сном, едой и отдыхом, изредка выбираясь на выезды, исписывая гору бюрократических бумажек. Просто теперь домой они всегда ехали вместе, просыпались вместе, а немногочисленные выходные начали неожиданно выпадать на одни и те же дни. Тома не спрашивал, но всё понимал и старался отплатить по мере сил. Мысли витали в голове как ленивые мухи, пока парень в очередной раз перезапускал уровень — ему никак не хватало ходов. Завтра воскресенье и, если не случится ничего из ряда вон, они смогут провести целый день вместе. Может, стоит встать пораньше и приготовить завтрак в постель? Или лучше проснуться вместе и подольше понежиться в кровати? Он бы не отказался от утреннего секса… Из фантазий Тому вырвали руки, опустившиеся на кровать по бокам от лица и тяжесть тела, навалившаяся сверху. — То-оома-аа, ну То-ом, — растягивая гласные, явно не в первый раз звал Аято, — Неужто эта игра интереснее меня? Выронив телефон на матрас, парень приподнялся на руках и, насколько позволяло лежащее на нём сверху тело, обернулся через плечо. В нос ударил аромат свежести, цветов и фруктов — Тома обожал этот гель чуть ли не больше, чем сам Аято, — и не скажешь, что всего несколько часов назад они вылавливали из заболотившейся реки очередного несчастного по частям. Все неуместные мысли о работе выбило из головы, когда Тома почувствовал, как, елозя на бёдрах, Аято притирается к нему уже вставшим членом. — Думаешь, мне стоит извиниться? — быстро чмокнув мужчину в уголок губ, поинтересовался Тома, пряча за ехидством смущение. Вместо ответа Аято скатился с него и, ухватив за плечи, одним движением перевернул парня на спину. Пару секунд он с нескрываемым удовольствием наблюдал за тем, как стремительно краснеет лицо Томы, а затем опустился и мягко прижался к его поджатым губам. Всё тело пробило жаром, когда горячий язык прошёлся по губам, заставляя приоткрыть рот. Перед глазами Томы всё ещё стоял вид абсолютно нагого Аято, нависшего над ним и крепко вцепившегося в плечи. Боже, как же он красив! За полтора месяца Тома смог привыкнуть ко многому, но мысль о том, что видеть Аято таким дозволено только ему, всё ещё вгоняла в краску. Аято же, кажется, такой расклад совершенно не смущал: комнату наполнили жаркие вздохи, стоны и тихое хлюпанье от поцелуя. Это изначально была неравная борьба, однако, когда мужчина запустил руки под домашнюю футболку, Томе только и оставалось, что извиваться под ним, подаваясь навстречу каждому прикосновению, будто он хотел вплавить себя в чужое тело. Иногда Аято уступал инициативу и тогда Тома сминал его губы, посасывая и кусая чужой язык, обводя идеально ровные зубы, отрываясь лишь, чтобы перевести дух, но даже тогда не переставая покрывать поцелуями горячо любимое лицо — щёки, скулы, нос, глаза, висок, мочка уха. Особенно сильно он любил припасть к шее: покрывая её мокрыми поцелуями, вылизывая, кусая, оставляла яркие пятна засосов так высоко, чтобы их не скрыла ни одна водолазка, он каждый раз уделял особенно большое внимание пульсирующей под кожей венке — горячая, почти обжигающая кровь, толчками поднимающаяся вызывала не столько возбуждение, сколько спокойствие оттого, что прямо сейчас Аято никуда из его объятий не денется. Особенно громкий стон заставил Тому оторваться от уже порядком потрёпанной шеи и взглянуть наверх: вид раскрасневшегося и кусающего губы Аято буквально сводил его с ума. Упиравшееся ему в пах колено определённо не делало ситуацию лучше. — Я хочу тебя, — преодолевая смущение, прошептал Тома враз пересохшими губами, — Прямо сейчас. Пожалуйста. — Думаю, тебе всё же стоит извиниться, — ехидно возразил Аято, чуть отстранившись. Упираясь руками в изголовье кровати, он приподнялся, подтягивая ноги повыше так, что теперь почти сидел у парня на груди. Тома намёк понял и, судя по тому, как жадно он облизывал губы — возражений не имел. Немного съехав вниз по подушкам, он положил руки на чужую талию, с удовольствием оглаживая и сжимая бока. Игнорируя возбуждённый член, он медленно двинулся руками вниз: массируя копчик, он скользнул по ягодицам, сжав и слегка разведя их в стороны; по внутренней стороне бедра текла тёплая смазка — чтож, теперь по крайней мере ясно, что мужчина так долго делал в душе, — которую Тома ловил губами и пальцами, ещё больше пачкая разгорячённую кожу. Левая рука скользнула между разведённых ног; два пальца с нажимом прошлись по промежности вверх, до ануса, затем снова скользнули вниз, размазав вытекшую смазку по мошонке. Только когда сверху раздалось нетерпеливое хныканье, он коснулся губами члена. Поначалу медленно, слизывая выступивший предэякулят, обвёл языком головку, затем широким мазком скользнул по уздечке, придерживая член у основания рукой. Снова вернулся к головке, посасывая и оттягивая нежную кожу, языком проходясь по впадине уретры. В таком положении было сложно взять глубоко, поэтому у основания ему приходилось помогать себе рукой. Вторую он поднял с бёдер, снова прошёлся пальцами по промежности и, мягко сжимая, приласкал яйца. Перекатывая их между пальцами, Тома подался вперёд, пропуская член в глотку и тихо рыкнул, пуская вибрацию. Неумолкающие стоны музыкой лились ему в уши, заставляя лишь старательнее работать языком, снова вылизывая головку, и пальцами, массируя там, куда губами дотянуться не мог. Однако, в противовес стонущему всё громче и толкающемуся вперёд Аято, Тома вдруг снизил темп; убрав руки от члена, он снова огладил бёдра, одной сжав ягодицу, а второй снова надавив на анус. Один палец легко скользнул внутрь, растирая по стенкам немного оставшейся смазки. Аято уже не стонал и не хныкал, а просто скулил на одной ноте. К первому пальцу быстро присоединился второй, не спеша растягивая расслабленные мышцы. Проскользнув чуть глубже, Тома нащупал небольшой бугорок, от нажима на который Аято, и так с трудом удерживающий себя на руках, едва не упал прямо на парня. Пришлось убрать руку с задницы и положить её на чужой живот, чтобы было хоть немного проще поддержать равновесие. Пальцами же очертил несколько кругов по внутренней стенке и снова надавил на простату, одновременно ловя губами сочащуюся смазкой головку. — Бля, пожалуйста… пожалуйста, То-ома, — замыленным взглядом мечась по лицу под собой, умолял Аято, — Я.. я сейчас… Ещё пары движений внутри хватило, чтобы мужчина кончил; семя наполнило рот, испачкав щёки и подбородок. С характерным хлюпаньем вынув пальцы, Тома ещё несколько раз провёл языком по головке, высасывая остатки. Приподнявшись на локтях, Тома сел, быстрым движением сгребая подрагивающего от напряжения парня в свои медвежьи объятия. Мягко, почти целомудренно, прошёлся цепочкой поцелуев по скуле, руками разминая окаменевшие плечи. Такого Аято — тёплого, разнеженного, немного потерянного после недавнего оргазма, — хотелось любить до потери пульса. Хотелось заявить всему миру: такой Аято — только мой. Только мне можно доводить его до такого состояния, только мне можно обнимать так нежно, только мне можно шептать всю эту романтичную ерунду после. Поток бесконечных признаний прервал бесцеремонный поцелуй: едва пришедший в себя Аято без капли стеснения припал к раскрасневшимся губам напротив, пачкаясь в собственном семени. Они целовались медленно, тягуче, почти не отрываясь друг от друга. Весь мир сейчас сузился до это маленькой точки, до всего одного лица, напротив. Тома, не сумевший кончить без прикосновений к себе, даже почти не чувствовал себя неудовлетворённым — одна только возможность прикасаться к этому лицу, к этому телу доводила его до истомы. В голове уже сложился план и на следующее утро: Тома не мог отказать себе в удовольствии разбудить сонного и разнеженного Аято поцелуями, а затем взять, медленно и тягуче, чтобы он хныкал и умолял быть быстрее, пока не кончит от одного только члена внутри.