Полуночники

Ещё нежное весеннее солнце затапливает спальню, ложась на кровать неровными квадратами. Тома чувствует, как припекает щёку, но под одеялом так хорошо и уютно, что двигаться не хочется совершенно. На соседней подушке негромко сопит Аято — Тома несколько секунд решается, насладиться ли ему ещё этой сонной негой, и открывает глаза. Всё, как он и ожидал: Аято, во сне отпихнув одеяло, раскинулся звездой, занимая собой бо́льшую часть кровати. Тома не смог сдержать нежной улыбки. Откинув один край своего кокона, мужчина подполз ближе, тычась носом в щёку и нежно переплетая свои пальцы с чужими — руки Аято опять были холодными, будто он всю ночь ледяные блоки разгружал. Обычно Тома ворчал на это, но сейчас Аято был таким нежным и спокойным, что ругать его казалось кощунством, даже если он этого не услышит; подтянув переплетённые руки к лицу, Тома обдал чужую ладонь горячим дыханием и принялся ласково её растирать. Аято почти сразу заворочался: почуяв тепло, он сжался и, что-то буркнув во сне, подкатился к горячему телу. Нежность момента немного нарушил упиравшийся в бедро Томы утренний стояк. Ещё одна улыбка расцвела на лице мужчины — вчера они не закончили. Заботливо убрав с чужого лица растрепавшиеся за ночь волосы, Тома неспешно прижался губами к щеке, к закрытым векам, свободной рукой мягко проходясь по чувствительному месту за ушами. Несколько трепетных поцелуев рассыпалось по щекам, один задел уголок губ — ресницы Аято дрогнули, но не поднялись. Не сдержав тихого смешка, Тома приподнялся на локте и прижался к мягким губам напротив; они податливо открылись, позволяя мужчине углубить поцелуй, но он продолжил лишь ласкать губы, обводя их языком, посасывая и мелко кусая. Сонное тело рядом снова заворочалось: Аято прильнул ближе, закинул поперёк томиной спины руку и переплёл их ноги, зажимая своё чуть окрепшее возбуждение между телами. Медленные утренние поцелуи перетекли с лица на шею и плечи, к которым теперь стало проще добраться; Тома мягко касался вчерашних следов, и, как выразился бы Аято, «слюнявил его». Свободная рука скользнула к задравшейся футболке, оглаживая открывшийся бок. Голая кожа давно покрылась мурашками от холода и теперь Тома с удовольствием ощущал, как они исчезают под его рукой. Растерев кожу от края белья до рёбер, ладонь скользнула на живот и с него на грудь, задевая затвердевший сосок — лицо опалило прерывистым вдохом. Тома повторил своё движение ещё несколько раз, чуть отклоняясь и надавливая пальцами, с удовольствием наблюдая, как трепещут ресницы спящего Аято. Рука, на которую мужчина опирался, уже начала затекать, поэтому он решил сменить позу: мягко надавив на чужое плечо, он заставил Аято лечь на спину, а сам устроился сверху, между разведённых ног. Губы уткнулись в живот и Тома с удовольствием принялся выцеловывать рельефы мышц, постепенно спускаясь всё ниже, пока не наткнуться на резинку трусов. С трудом держа рвущееся наружу озорство, он подцепил её зубами, чуть оттянул и, исподлобья наблюдая за реакцией Аято, отпустил. Тот вздрогнул, дёрнувшись бёдрами навстречу, что-то невнятно промычал и на этом затих. Тогда Тома сполз немного ниже на кровати, провёл носом поверх белья вдоль возбуждённого члена, прислушиваясь, как тяжелеет чужое дыхание, пару раз коснулся губами потяжелевших яичек и только затем отвёл ткань в сторону. Язык скользнул по промежности, вырывая из Аято первый стон, затем опустился ниже, концом обводя сжатое кольцо мышц, и снова поднялся обратно. На третий повтор, перемежаемый мягкими поцелуями, на голову Томы опустилась чужая рука, явно направляющая вниз. Мужчина подчинился, широким мазком прошёлся по анусу и толкнулся внутрь. Пару минут неторопливо вылизывал внутренние стенки, выводя на них зигзаги и спирали, затем к языку присоединился первый палец; двигаться стало неудобно, но вырвавшийся из Аято задушенный стон определённо стоил того. Слюны хватало, чтобы безболезненно протолкнуть внутрь второй палец; разводя их на манер ножниц, Тома растягивал мужчину. Когда челюсть стало сводить, он отстранился, осыпал поцелуями промежность и край мошонки и протолкнул пальцы глубже. Аято рвано вздохнул, крепче сжимая руку в чужих волосах — Тома приподнялся, щекой прижался к паху, подушечки пальцев медленно прошлись по задней стенке и резко согнулись, надавливая на простату. — То-ома-АХ! — выдавая себя с головой, громко и протяжно простонал Аято. — Доброе утро, милый, — снова разводя пальцы, тихо рассмеялся мужчина. Не вынимая, он приподнялся, пододвигаясь к лицу и неловко целуя в щёку, — Как спалось? — Мм, как и всегда с тобой, — ответил Аято, притираясь возбуждением к чужому животу, всем своим видом сейчас напоминал сытого кота: нежный, ласковый, податливый. Тома снова влюблялся каждый раз, когда ему удавалось урвать этот момент между Аято-спящая-красавица и Аято-грозный-начальник и растянуть его на целое утро. Слюна на пальцах уже почти высохла и Томе пришлось переместить руку на мягкие бёдра, чтобы случайно не ранить возлюбленного. Аято вальяжно растянулся под ним, скрестив ноги на чужой пояснице, и из-под полуприкрытых ресниц наблюдая за Томой: вытащив пальцы, тот сел, заботливо подложил под поясницу партнёра свою подушку, снова наклонился, чтобы оставить несколько поцелуев на груди и плечах; Аято закрыл глаза и откинулся на подушку, уже не глядя, как Тома привычным движением извлёк из тумбы со своей стороны тюбик смазки и початую пачку презервативов. На грудь снова легли крупные горячие ладони, Аято уловил приблизившееся к шее дыхание, за которым почти сразу последовал игривый укус куда-то под скулу и шёпот в самое ухо: — Как ты смотришь на то, что я трахну тебя прямо сейчас? — мужчина закусил губу и зажмурился до звона в голове, чувствуя, как от этого низкого бархатистого голоса по телу расходятся табуны мурашек и пальцы на ногах поджимаются. Чужие пальцы скользнули по груди, самым подлым образом давя на соски, а между ягодиц, которые Тома заботливо уложил на свои колени, упирался пульсирующий от возбуждения член. — Просто вставь мне уже, — прохныкал Аято, сжимая бёдра — собственный член слишком долго оставался без внимания. Однако Тома намёк проигнорировал. Оторвавшись от чужой шеи, он сел ровно, приподнял Аято за бёдра, стягивая с него бельё, затем отстранился и разделся сам. Быстро разделавшись с презервативом, он сел обратно, притираясь членом к промежности, размазывая смазку; затем, придерживая себя у основания, приставил головку к анусу и медленно толкнулся, проникая внутрь на ничтожные пару сантиметров и тут же быстро вытаскивая. Прохладная смазка из тюбика быстро испачкала чуть приоткрытое отверстие. Томе явно нравилось изводить Аято — иначе мужчина не мог объяснить такую неторопливость в действиях любовника; установленные же им самим правила игры не позволяли взять инициативу в свои руки. Тома снова толкнулся внутрь и снова вышел, всё ещё не заполняя Аято достаточно. С каждым разом толчки становились немного сильнее, и мужчина проникал немного глубже — по ощущениям не больше чем на пять миллиметров за раз, — продолжая игнорировать сочащийся член и поджавшиеся яйца перед собой. Аято хныкал от нетерпения и от того, как одурманивающе хорошо ощущались эти бесконечные ласки. Тома просто сводил его с ума. К счастью, пытка продлилась недолго: через полторы минуты в таком темпе Тома наконец вошёл до основания и остановился, позволяя Аято насладиться этим чувством наполненности. Пока он возился со смазкой, мужчина ленивым движением спустил руки на свои подрагивающие бёдра, обвёл оттягивающие кожу кости таза и скользнул к паху: зажмурился, прошёлся пальцами по уздечке, взял головку в кольцо из пальцев и— Над ухом раздался угрожающий рык. Аято замер, так и не убрав руки с члена, чувствуя, что если услышит этот звук ещё раз, то позорно кончит себе в кулак. — Рано, милый, — последовал за ним привычно заботливый голос Томы, убирающего цепкие пальцы с члена, — Я сделаю всё сам. Расслабься. Он наклонился, оставив несколько сухих поцелуев на щеках и скулах Аято и на несколько секунд зажав чужое возбуждение между двух горячих тел. Затем отстранился, удобнее перехватил бёдра любовника, вышел до половины и наконец толкнулся так, как любил Аято: глубоко и резко, но не причиняя боли. Пришлось пару раз поменять угол, чтобы при толчках член начал задевать простату, но вскоре Тома вошёл в ритм, неспешно проезжаясь по клубку нервов внутри партнёра. Всем, что держало Аято от того, чтобы начать умолять ускориться или хотя бы позволить ему подрочить себе, были последние крохи гордости, которые Тома размеренно вытрахивал из него во время каждой фрикции. Аято звал, хныкал, стонал и был на грани того, чтобы начать просить. Это было просто невыносимо. Тома снова вышел почти до основания, перехватил Аято за ляжки, заставляя закинуть ноги на плечи, и встал, сгибая мужчину. Следующий толчок ощущался просто волшебно глубоко. По яйцам потекла слегка пузырящаяся смазка, а по основанию члена ударила холодная струя из тюбика. — Блять! — на выдохе воскликнул Аято, беспомощно шаря руками по кровати, не зная, за что уцепиться, — Блять, Том-ма… Прошу-у! На член тут же опустилась горячая ладонь и мужчину тряхнуло от контраста температур. Блять. Слишком много ощущений, слишком слабые все из них. Тома просто издевается! Толчки ускорились — недостаточно, всё ещё недостаточно, но после прошлых это казалось эталоном, — рукой же мужчина даже не двигал: размазав смазку, он просто сжал пальцы на головке, толкая тело в кольцо на каждом толчке. Аято кончил с очередным вскриком, когда Тома снова проехался пальцами по уздечке. Сперма вырывалась толчками, пачкая мужчину почти целиком. Тома даже охнул от того, как сильно Аято сжал его внутри, и, ещё пару раз толкнувшись, кончил следом. Аято даже через презерватив чувствовал, каким обжигающе-горячим был мужчина. Оба дышали загнанно, тяжело, будто только что пробежали марафон без подготовки. Тома вышел, завязал использованный презерватив, аккуратно сложил его на порванную упаковку и вернулся к возлюбленному. Взгляд у того был мутный, но счастливый; с трудом перевернувшись на бок, Аято коротко клюнул лёгшего рядом Тому в губы, мягко огладил щёки, скулы и нос, убрал слипшиеся от пота волосы — разомлевший от секса, он всегда становился безумно нежным. — Ты просто невыносимый, знаешь? — не в силах стереть с лица улыбку, капризно заявил Аято, — А я всё ещё люблю тебя.