Гроза длиною в вечность

Когда он минует последнюю покрытую за долгие-долгие годы мхом ступень, он чувствует, как от усталости тяжело ноют ноги. Его туфли были изготовлены умелым мастером для официальных встреч и светских мероприятий, которых, в прочем, он уже давно не видел. В один момент вся жизнь перевернулась с ног на голову. Для каждого жителя Инадзумы это стало ударом в живот, нанесённым, как раньше казалось, надёжным боевым товарищем, покровителем, на которого можно положиться. Которому, казалось, можно доверять. Аято успел слишком сильно устать от постоянных мыслей об этом. Не сейчас. Это можно совсем ненадолго отложить. Он делает всё, что может. Ничего не рухнет, если он расслабится на один вечер. Последние полгода — рьяная гонка за мимолётными мгновениями спокойствия, в которые можно будет позволить себе отодвинуть на второй план бесконечные мысли о судьбе Родины и её несчастного народа, отвлечься от организации деятельности сопротивления, от постоянной помощи простым гражданским — того хорошего, что он способен сделать для своей страны, как тот, кто обязан ей всем. Хотя бы ненадолго стать кем-то иным, чем главой клана Камисато — официальным лицом. Свет в храме Наруками не стихает даже в самые тёмные и беспокойные ночи. Даже когда жуткие порывы ветра беспощадно истязают хрупкие бумажные фонарики. Они и не думают гаснуть. Делая шаг в храм, Аято слышит уже такой привычный звук — удар грома, за которым, конечно, следует ослепительная вспышка молнии. Несмотря на начинающуюся бурю, она стоит, оперевшись о красные деревянные перила. Её волосы покорно поддаются потокам ветра, но стан остаётся уверенным, стоит не шелохнувшись. Её лицо ничего не выражало до того момента, когда Аято попал в поле её зрения. Даже во мраке ночи невозможно было не заметить блеска её глаз. — Доброй ночи, Гудзи Яэ, — он поклонился ей, на что Яэ ответила лишь коротким, сухим кивком. Кажется, она не в духе. Он прекрасно понимает её в этом. — Я уж думала, что Вы не придёте. Прошу в помещение. Вот-вот начнётся ливень. Она юркнула за поворот, он послушно последовал за ней. Стоило переступить порог, как вновь грянул гром, а на землю обрушились тысячи тысяч капель дождя. Секунда в секунду. Туфли Аято оставил у порога, рядом с обувью Яэ. Жилое помещение храма встретило его теплом и томным, тяжёлым запахом благовоний. Первое что он увидел, зайдя за поворот — уже успевшую расслабленно усесться на полу, медленно потягивающую саке, Гудзи. Подол её кимоно расстелился по татами словно тень. Волосы взъерошены ветром и, кажется, наэлектризованы. В ней — большой контраст между штилем и бурей. Между умиротворением и беспокойством. Яэ щурится, глядя на него, и, не говоря ни слова, достаёт вторую пиалу и наливает в неё алкоголя до краёв. Любезно с её стороны. Он сразу садится напротив, пытаясь расслабить напряжённое тело. Оказать тёплый приём Гудзи Яэ может лучше, чем кто угодно другой. Это Аято в ней безмерно уважает. Даже в такое тяжёлое время умение проявить уважение и заботу по отношению к гостю может быть невероятно полезным. Особенно для важной персоны, коей часто приходится контактировать с прочими, занимаясь самыми разными вещами: от дел храма и дипломатических вопросов, до издания романов и посиделок за выпивкой. Аято уже знал, насколько широк спектр интересов и знаний Гудзи Яэ. Она, кажется, опустошала не первую за ночь пиалу с саке, но её взгляд оставался таким же внимательным и острым — ещё один её удивительный талант. Аято привык пить медленно – как того требовали обычаи, однако сейчас настроя на это совершенно не было. Он поспешил расправиться с саке как можно быстрее. — Куда же Вы так торопитесь? — простое проявление любопытства кажется похожим на упрёк со стороны ревнивой жены. Аято захотелось вонзить в свою руку кинжал за такое сравнение. — Хочу скорее уйти. — Вот наглец… — Яэ цокнула языком и отвела взгляд в сторону. Она выглядела так, будто была глубоко оскорблена. — Сестре в последнее время нездоровится. Мне стоит побыть с ней рядом. — Разве Вы не могли поручить заботу о ней кому-то из слуг? — Сейчас за ней приглядывает Тома. Но, поймите, ей нужен именно я. Я не могу её бросить. А вам… разве так хочется, чтобы я скрасил ваше одиночество? — Нет. Всего лишь считаю наглостью то, как напрямую вы изъявляете желание поскорее покинуть меня. Не помешало бы проявить тактичность, господин Камисато. — Вам ли не знать, что семья для меня в приоритете? Яэ вздохнула, тонкими пальцами разглаживая растрёпанные волосы. Кажется, она поняла, что погорячилась. Кто, как не она, способен прекрасно понять, что такое беспокойство за близких. — Неважно. Не думаю, что Вам и Вашей семье хоть что-то грозит. Хоть я и прекрасно знаю, чем Вы занимаетесь вне официальной деятельности комиссии Ясиро, мне незачем делиться этой информацией с Сёгуном. — Очень на это надеюсь. Этот разговор неприятно, болезненно давил на Аято, так же, как и многие другие разговоры с ней. Кажется, только она, единственная во всём Тейвате, могла заставить его почувствовать нечто большее, чем простое беспокойство. То не было страхом смерти или телесных повреждений. Яэ далека от этого. Дальше кого угодно. Страх вызывало совсем иное, но Аято не хватало слов, чтобы сказать, что именно. Казалось, что она заглядывает в самые глубины души. Что знает, быть может, даже больше, чем он самостоятельно ей сообщил. И может сделать с этими знаниями всё, что заблагорассудится. Непредсказуемость. Тем не менее, он заходит в её скромные покои не в первый раз. Сам не ведая, отчего. Аято внимательно контролировал, не подливала ли она чего в чай или алкоголь. Он не назвал бы собственные чувства к ней ни симпатией, ни влечением, ни тем более любовью. Ни в коем случае. Он лишь признаёт её положительные качества, которых отрицать нельзя, хоть они и меркнут на фоне множества неясных намерений и тесной связи с Сёгуном. Впрочем, кто в такие времена смог бы обойтись без скрытности? Яэ подцепила пальцами ткань кимоно и лёгким движением распахнула его полы. Несмотря на неоднозначное личное отношение, отрицать её красоту он никак не мог. Её бледная, гладкая кожа светится, подобно луне среди непроглядной темноты и глубины неба. К ней хочется тянуться. Она манит к себе светом, но неизвестность, окутывающая её, пугает не на шутку. Ведь никому ещё не доводилось до неё добраться. А если кому и доводилось — он вряд ли выжил. На губах Яэ ощущался привкус только что выпитого саке и чего-то сладкого. И запах от неё такой же дурманящий, как и от всего храма. После поцелуя она блаженно улыбается, обнажая острые клыки. Теперь-то по ней стало видно, что она слегка пьяна. Немного расслабилась. В рамках дозволенного. Аято притянул Яэ к себе, положив руку на её спину. От её тела исходило приятное тепло. Никто не остался бы равнодушным. Воздух, и в лёгких, и в помещении, постепенно накалялся. Сейчас не стоит ни о чём думать. Он стянул с руки перчатку и коснулся ладонью внутренней стороны её бедра. Невинную чувствительную девушку это заставило бы томно вздохнуть и затрепетать в его руках, но Яэ лишь изогнулась, идя ему навстречу, позволяя сделать это ещё раз. Он снимает с себя одежду — Глаз Бога глухо звякает о поверхность татами, от этого звука он вздрагивает. Лисье ухо беспокойно дёргается, она прикладывает палец у губам. Какой смысл, если это уже произошло? На будущее. Камисато Аято всё ещё не достиг совершенной осторожности. Скидывая последнее нижнее кимоно, он отдаёт себя в жаркие руки страсти и объятия Яэ. Её полная грудь соприкасается с его торсом, что только сильнее распаляет, мутит рассудок получше алкоголя. Любому другому смертному такое противопоказано. Терять концентрацию, показывать уязвимость перед Гудзи Яэ почти равнозначно смертному приговору. Кто знает, какой острый предмет она может прятать под полами кимоно, кто знает состав напитков, что она, с выражением высокой степени дружелюбия в лице и голосе, предлагает испить… Но у Аято всё под контролем. Всё, за чем только может уследить человеческий взор. Он видит каждое движение её рук, каждое изменение в лице. Яэ откидывается назад, подкладывая собственное кимоно себе под спину, и разводит ноги. Аято осматривает её распластанное под ним тело, после чего уверенно кладёт руки на её широкие бёдра. Он не любил медлить, а Яэ уже, должно быть, успела натерпеться бессмысленных ожиданий. Изнутри она ещё теплее. Почти горячая. Аято плотно сжимает губы, дышит с трудом, громко и выразительно. Сейчас ему совершенно не стыдно показывать ей эти эмоции. Он отпускает себя, старается ни о чём не думать. В том числе, о самоконтроле. Но она не отвечает тем же. Откинув голову назад, демонстрируя ему белую шею, она лишь прерывисто дышала. Без слов, без звуков. — Почему же Вы молчите? Она тихо, с томным придыханием, смеётся. — Кажется, Вам не нравится звук моего голоса? Вы напрягаетесь, когда его слышите, разве не так? Вы думали об этом сегодня… Ей не удаётся сбить Аято с толку уровнем своей проницательности — он давно был в курсе. А потому он не сбавил темпа, с которым входил в Яэ и не ослабил рук, которыми держал её за бёдра. — Соизвольте хотя бы продемонстрировать, что Вам нравится. Обещаю, что это совершенно мне не помешает. Он услышал её смех, который, кажется, означал фразу «так уж и быть». Когда Аято снова толкнулся бёдрами вперёд, погружаясь в тепло и тесноту, она отреагировала. Отреагировала так, что по его телу побежали мурашки. Тихо вздохнула и совсем немного прогнулась в спине. Из-за этого Аято почувствовал резкий прилив крови к низу живота. Теперь светлая комната была заполнена звуками громкого дыхания, сразу двумя голосами, сливающимися друг с другом. Всё же у Яэ красивый голос. Он был слишком резок в своих суждениях. Непозволительно. Ни на секунду не задумываясь, он позволяет себе немного поменять положение — склониться ниже, сильно сократить расстояние между ними. Почти прильнуть к Яэ собственным торсом. Неожиданно она поощряет это действие — кладёт руку на спину Аято и скребёт ногтями белую кожу, осторожно игриво поддразнивая. Ему вскружил голову терпкий запах пота, смешанный с запахом выделений и ароматом благовоний. Все мысли вытеснило жаркое тело Яэ. Его всего пробрало судорогой. Он излил семя внутрь, после чего долго не мог отдышаться. Яэ издала уже привычный смешок, больше напоминающий судорожное дыхание, после чего резко села. Аято утёр со лба пот и невольно взглянул на пол под ней — на него стекало его семя. Яэ прикрылась тканью кимоно и, глубоко вздохнув, плеснула в обе пиалы ещё саке. Аято нужно торопиться. Он совершенно не врал о тяжёлом состоянии Аяки. В поместье его присутствие сейчас необходимо, как нигде больше. Из небольшой тёплой и светлой комнатки, что пропитана множеством запахов, дурманящих разум, ему нужно выйти наружу, дабы его пробрал холод, дабы ощутить запах мокрой земли и пронзительную свежесть воздуха. И, конечно, снова увидеть, как свет от молнии заливает небо.